[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Владимир Мирнев. Нежный человек

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

  ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

  ГЛАВА XI

  ГЛАВА XII

  ГЛАВА XIII

  ГЛАВА XIV

  ГЛАВА XV

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

  ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

<< пред. <<   >> след. >>

     ГЛАВА VIII
     
     Сердце, сердце, что такое?
     Что смутило жизнь твою?
                   А. Фет

     
     В небе покоилась полная луна; беспричинно тревожно на душе; легковозбудимые у чувствительного человека нервы влекут его в неведомые дали, а воспоминания чередой проносятся в голове, и легкий звенящий поток лунного света заполняет, кажется, все пространство вокруг, и тогда, может быть, человек в своих мыслях проникает до невероятных глубин. Оберегая себя от какой-то смутной тревоги, Мария не могла уснуть. Дети спали. В окно смотрела полная голубоватая луна, испуская волны холодного света. Чем дольше смотреть на луну в разгар полнолуния, тем ближе она кажется. Не надо много сил, чтобы провести этот опыт. Чем пристальнее глядишь, тем луна все ближе и ближе опускается к земле, и за ней, кажется, тоже кто-то живет, озабоченный своей жизнью, и человек начинает волноваться, тревожиться от нахлынувшего ощущения.
     В ту зиму в небе над городом низко висели две звезды, рождая безотчетные волнения. Словно знак, покоились звезды, заглядывая в окно Марии.
     «Чей же я голос слышала?» — пришло Марии в голову, и она повернулась на бок, чтобы не видеть луны и не думать о низко повисших звездах, ощущая в то же время свое разгоряченное тело, неподвижный воздух в комнате и звенящую, заявляющую о себе тишину. Тишина стояла такая — выть хотелось. Мария закрыла глаза. «Чей же я голос слышала?» — спросила себя, вспоминая последние слова мастера. Прислушалась, пыталась найти в себе покой. Ведь если целенаправленно сосредоточиться, это знает каждый, можно найти ту точку своего состояния, которая приведет к спокойному и беспечному сну.
     Мария ворочалась и не могла уснуть, борясь с непреодолимым желанием скулить. Она приподнялась на постели, глядя широко открытыми глазами на белое от лунного света окно, вбирая в себя этот свет. Она подошла к окну, оглянулась, пытаясь убедиться, что дети спят. Девочки безмятежно посапывали, раскинувшись на постельках, и четырехугольник лунного света еще не касался их, но крался, подбираясь к крошкам. Мария присела у окна, потом вскочила, словно кто кольнул в сердце, — такую она боль почувствовала, вспомнив Алешу Коровкина, обидные слова, ревнивый вопрос и неизменное его: «Я слышу в себе голос Орфея». Ей хотелось сосредоточиться и подумать о милом Коровкине, представить его в этом пространстве, залитом восхитительным лунным светом, не только в квартире, но и далеко вне ее, в том голубом и темном пространстве, по которому разливается блистающий свет. Она встала и заходила возбужденно по комнате, чувствуя в теле легкость, посматривая в таинственные углы. Но через час в изнеможении Мария опустилась на постель, не имея сил отвести глаз от окна, закинула руки за голову, не в силах не думать о Коровкине. Окно, от которого не могла отвести взгляда, словно изменилось, приобретая овалную и слегка вытянутую кверху форму — то ли ей казалось, то ли на самом деле произошло что с окном.
     «Вот встать бы и шагнуть вместе с Коровкиным в окно и пройтись под лунным светом», — подумала Мария, всей своей душой ощущая, как бы это сделала и как ей легко ступалось по легкому и просторному коридору, вытянувшему свои длинные своды до самой луны, и только кольнула прямо в самое сердце мысль: Алеши Коровкина нет рядом. Не успела Мария подумать о том, что спит, как увидела себя в проеме светлого окна. И в то же мгновение услышала: откуда-то просачивалась еле-еле слышимая приятная музыка, успокаивая ее своей выразительной мелодией. Какая удивительная музыка! Как изумительно, в согласии ложилась на издерганную, чувствительную душу Марии, жаждущую теперь встречи с Алешей Коровкиным, которого бесповоротно и навсегда полюбила! Она полюбила! И при этом слове музыка полилась потоком на нее, и Мария погрузилась в состояние полного забытья. И на какое-то время она даже перестала различать сводчатый потолок коридора, словно сотканного из тени, светлые, полыхающие стены из колышущегося света и далекой перспективы, слегка устремившейся вверх. Идти стало легко. И Мария торопилась. Казалось, чем быстрее дойдет до конца коридора, тем быстрее увидит нечто прекрасное, замечательное. Душа ее летела туда, к дальнему, радужно светящемуся проему, обещая ей прекрасное будущее.
     «Ведь достаточно дойти туда, как все станет понятным», — приходило в голову Марии и торопило, подстегивало ее. Слышала она, как гулко стучит сердце от торопливости, как сильнее и сильнее гремит музыка, низвергаясь водопадом, и оттуда, из далекой перспективы, долетал уже настоящий гром. Когда Мария подошла к концу коридора, грянул аккорд, но тут двери внезапно отворились, и музыка сама по себе стихла. И тогда она, трепеща от страха, шагнула за высокий порог. Шагнула и замерла, желая набраться духа. Ей показалось, сейчас увидит Коровкина, скажет: пришла ради него и готова просить у него прощения, и вымаливать любовь. Мария оглядывалась, пытаясь понять, где она находится. Полумрак висел перед нею, и свечкой трепетал огонек.
     «Вот вся моя жизнь», — решила Мария, стараясь что-то увидеть, разглядывая тени и желая угадать одно — увидит своего Коровкина сегодня или нет? Мария оглянулась и вдруг почувствовала: кто-то стоял сбоку и чуть впереди. Ощущала: кто-то стоит, но кто, — понять было невозможно, лишь угадывалась тень, присутствие чье-то. Не больше.
     Мария слегка наклонилась, желая разглядеть стоящего. Но различить что-либо было невозможно. И все же нестерпимо хотелось узнать, что именно эта тень и есть не кто иной, как Алеша Коровкин; она сделала шаг к тени. Та отодвинулась ровно на один шаг. Но это малейшее движение ее души тут же откликнулось далеким грохотом, словно обвалилась гора. И действительно, слева образовался сияющий пронзительным светом провал, из которого хлынул поток яркого пламени.
     И сразу она увидела, что находится в огромном зале с колоннами из красивого зеленого камня, излучающего приятный глазу блеск. Мария в ужасе воскликнула, заметив, что стоит будто нагая, и тело под проникшим в зал светом засветилось прозрачной белизной, но через мгновение она с удивлением заметила: на ней просторное длинное платье с волною ниспадающих воланов. Приятно, так хорошо стало в нарядном платье. По неосторожности опять сделала шаг вперед. И тут же снова раздался страшный грохот. Угол громадного зала обвалился, из него хлынул красный, розовый, фиолетовый и черный свет. И все цвета протягивали длинные щупальца лучей к середине зала. Мария оглядывалась, пытаясь найти Коровкина, который, по ее предчувствию, должен находиться где-то недалеко. «И вот сейчас-то, — подумала Мария, — я смогу увидеть любимого в том качестве, в котором он мечтал находиться: в качестве великого человека». Она возбужденно оглядывала зал, замечая то там то сям столы причудливой старинной формы, кресла, диваны, которые тут же под ее взглядом исчезали. Она находилась среди толпы людей, которых не видела. Никто не задевал, не касался ее, но по еле уловимым каким-то дуновениям стало совершенно очевидно: в зале есть люди. Но не может быть такого, чтобы рядом с вами находились люди, а их не удавалось увидеть. Значит, что-то здесь не так.
     И вот сверху на длинной золотой цепи спустилась огромная хрустальная люстра, полыхающая тысячами свечей, из стен выдвинулись светильники — изящно изогнутые старинные бра, и в середине, напротив люстры, из пола ударил синий фонтан света. Сразу вокруг зазвенел воздух, тихой и прекрасной музыкой полнилась душа, а в зале послышался шум шагов, шаркающих и легких, порхающих и тяжелых, и Мария поняла: вокруг нее люди. И люди видят ее. Мария слышала: летали невидимые птицы, обдавая ее лицо трепещущим воздухом. Вот в воздухе возникло огромное лицо. И она обрадовалась — Коровкин. Лицо растаяло, стоило ей только сказать: «Алеша Коровкин!» И тут Мария заметила: из пролома, в свете белых, красных, черных и фиолетовых лучей, в зал входят тени. Она поняла: тени-то — люди. И вот поплыл перед нею человек. Тени обступили фонтан, но заслонить брызжущую разноцветным пламенем струю было трудно, высшая точка ее упиралась в люстру. Мария глядела во все глаза, чувствуя, как нервы напряглись и она готова вот-вот заплакать, ничего не может с собой поделать. Ею одолевало одно желание — увидеть Коровкина. Сказать ему лишь слово, которое не сказала ему — «люблю».
     «Господи, где же он?» — думала Мария, разглядывая силуэты, убежденная, что один из них — Коровкин. Но попробуй узнать в силуэтах, похожих один на другой, знакомого человека? Она не выдержала, у нее лицо горело, в глазах плясало. Из глаз выкатилась слезинка, покатилась-покатилась и с грохотом упала на пол — р-раз! Мгновенно перед нею возник маленький человечек, величиной с крупного лесного муравья, с ярко блестевшей в его руках метлой, пышный сноп которой переливался белым светом, исходящим из самой метлы. Пригляделась, узнавая в фигурке Ромуальда Ивановича Капитолийского. Как только Мария его узнала, тот тут же взмахнул метлой и сказал отчетливо, что ее особенно удивило, убеждая в реальности происходящего:
      — Истинная суть моей жизни, Мария Викторовна, состоит в непреложном понимании глубинных процессов в психологии человека при получении диплома.
      — Что у вас в руках? — спросила Мария. У нее возникла нестерпимая боль в голове от его голоса, надменно изогнутых бровей и серьезного выражения лица.
      — В руках у меня диплом, — отвечал Капитолийский все таким же твердым и непреклонным голосом. И тут же шаркнул метлой так, что из-под нее с невероятной скоростью полетели камешки, распространяя противный запах плавящегося битума.
      — Какой же диплом, разве дипломы такие? — спросила совсем плачущим голосом Мария, не понимая, как могло произойти, что блистательный и всемогущий начальник ЖЭКа мог превратиться в такого маленького человечка — муравья с метлой. Хотя и светящейся, но все же метлой. Неужели перед ней тот самый человек, который, получив диплом, вдруг почувствовал страстную необходимость смотреть вперед дальше, чем обычный смертный человек?
     Ромуальд Иванович был человек милый, ласковый, правда несколько зазнавшийся после получения диплома. В последнее время в общении с жильцами он уже не крутил шеей, как это делал сразу после получения диплома; сами знаете, что означает вот эдакий поворот шеей слева направо с сопутствующим орлиным взмахом подбородка. Это означает, мягко выражаясь: плевать я на вас хотел! По прошествии некоторого времени начальник ЖЭКа начисто вымел из своей практики высокомерие, так как среди жильцов встречались люди с положением, значительно превосходящим его; они-то не принимали и не хотели понимать изящный поворот слева направо, и орлиный взмах, и даже проницательный взгляд, им подавай то, чего они требуют. И тогда Капитолийский изменил своей привычке и на любую, даже самую ничтожную, просьбу отвечал неизменно единственное: завтра. Марию Ромуальд Иванович учил премудростям из своего житейского опыта: «Если у меня жилец попросит сейчас космический корабль для полета, предположим, на планету Нептун или еще дальше, я отвечу ему одно: завтра!» — «А если не дай бог завтра жилец придет?» — спрашивала Мария. «Я тогда скажу: приходите завтра». — «А если жилец снова придет?» — «Тогда я дорогому и вечно мною любимому жильцу опять скажу: приходите завтра! И так могу говорить ему двести пятьдесят лет. Пока этот самый космический корабль не будет стоить ровно гривенник за штуку. Тогда я ему скажу: может, я нанимался покупать эту станцию, вот вам гривенник несчастный и купите сами. Преимущество вежливого обещания в том, что жилец, если он, скажем, генерал в отставке или герой, известный летчик, не станет на тебя жаловаться в Моссовет, а будет ждать, Мария Викторовна».
     Можете представить себе положение Марии, когда она увидела перед собою начальника с метлой в руках и, главное, — величиной с лесного муравья. Ей хотелось попросить прощения у Ромуальда Ивановича за столь нелепое положение, в котором он оказался. Но, начальник выпячивал нижнюю губу и, судя по всему, был доволен происходящим.
      — За что же вас так? — спросила Мария, сочувствуя. — За взятки разве? Вы их берете так — никто не докажет. Как у Мишеля, помните?
      — За успехи, — отвечал Капитолийский, по-своему понимая слова ее, и снова шаркнул метлой, из-под которой полетели камешки и вместе с камешками какие-то маленькие фигурки, опять же знакомые Марии: Лариса Аполлоновна предстала собственной персоной, Ирина, Оболоков. Появившиеся держали в руках по мешку, сгибаясь под тяжестью груза, и их розовые лица лоснились от пота. — Передо мною, Мария Викторовна, заискивают все. Боги!.. Достать что, позвонить... — Он не договорил, так как тут же раздался страшный треск; все вокруг вздрогнули, даже тени у фонтана как-то осели, точно наполняясь живою плотью и обретая наконец реальные черты. Ромуальд Иванович неожиданно сорвался с места, перекувырнулся в воздухе, и его плашмя бросило на землю.
     Мария ничего не сказала, чувствуя, как наливается какой-то упругой силой, подчиняясь ликующей душой завораживающим событиям; вмиг она ощутила горячий блеск своих глаз. В огромном зале стало еще светлей, только дальние его пределы сумрачно окутались сизой мглой. Мария потеряла интерес и к Ромуальду Ивановичу, и к Ларисе Аполлоновне, растерянно стоящей с тяжелым мешком в руке, в котором — видно сквозь дерюгу — лежали невесть где добытые драгоценности.
     Потеряв интерес и к Ирине, Оболокову, стоявшим в растерянности особняком от Ларисы Аполлоновны и еще каких-то фигурок, безымянных, одетых одинаково, точно в поход собрались, тесною кучкой сгрудившихся позади Сапоговой. Мария чувствовала душою: наступает особый час, от сознания которого у нее трепетала каждая жилка, жаром горели глаза, просто нестерпимым пламенем пылали подошвы ног; в мозгу как в тумане всплывало слово, и нужно было его сказать, чтобы разыскать милого Алешу, сильнее которого Мария никого не любила и не будет любить. Мария понимала: предоставляется последний шанс в жизни, шанс сказать то, что она думает, выразить себя откровенно, как того требует сердце, и ей хотелось тут же закричать это слово. Только оно не приходило еще. Сейчас у Марии не было сил припомнить слово, которое — чувствовала своей трепещущей душою — знала. Знала давно! Мария уверена: если найти нужное слово, можно совершить любое доброе дело. Но где то слово?
      — Истина! — возопил с неожиданной силой Капитолийский, указывая метлой на Марию, и в страшно резанувших ее своей чернотой глазах та увидела зловещий знак для себя, но тут же отмахнулась от назойливого крика взмахом своих длинных ресниц. — В метле истина!
      — Катись ты к чертовой матери! — ответила с достоинством и дерзко Мария, содрогаясь от своего же голоса. — Все вы тут с мешками ходите. А в мешках одна мерзость! Разве может быть истина в метле, маленький ты человек? Истина не в метле и не в дипломе. И не в словах она, не в твоих словах. Ты можешь унижать человека и говорить, что ты его возвеличиваешь; разве можно, убивая человека, утверждать, что подобное делается для блага? Разве можно, чтобы над красотой глумилась ложь? Чтобы человек, перед которым надо преклоняться, просил подаянье? Называть мерзость прекрасным разве можно? Голодного — называть сытым, голого — одетым, нищего — богатым, связанного — свободным?! Разве можно перевернуть подлинное значение любого слова, придавая ему иной смысл и обманывая тем самым человека? Разве?..
     Лариса Аполлоновна залилась горючими слезами, упала на колени, предлагая тут же искупить свою вину любой пыткой, но с таким расчетом, чтобы остаться живой, невредимой и жить в той же самой квартире.
     Мария не могла на них смотреть, лишь оглянулась на Ларису Аполлоновну, на людей, удивительно похожих друг на друга одеждой и лицами, с глазами, в которых застыло, точно ледяная глыба, выражение, гласящее несомненно одно: «Ты во что бы то ни стало виноват. И мы это знаем! В чем — не имеет значения; не знаешь, но мы знаем, ты — виноват».
     Зал расширился до невероятных размеров, и вроде перед нею уже не зал, а целая Вселенная, во все уголки которой невозможно заглянуть, ее наполняет ликующий восторг свершающегося. И тут увидела: все замерло в ожидании какого-то слова, которое она должна произнести. И Мария, воспряв душою, крикнула:
      — Я!
      — Чего ты значишь? — прогнусавил Капитолийский. — Я вам скажу по чести и по достоинству человека, что предоставил вам лучшее, что имел, — работу дворника, а уж вы сами разгадали выгоду: вы свободная каждую минутку. А уж насчет детишек, извините, не я виноват, вон ваш изверг сидит, преступник, можно предположить, судя по содержимому мешка, его наказывайте. А истинная суть моей жизни, Мария Викторовна, состоит в непреложном знании глубинных процессов психологии, происходящих в человеке.
      — С какой целью надо знать вам глубинные процессы, происходящие в человеке: взятки вернее брать? — спросила Мария голосом, который не предполагал возражений.
      — Помилуйте, какие взятки, — пожал недоуменно плечами начальник ЖЭКа, кладя руки на грудь, как бы демонстрируя великое изумление, а на самом деле проверяя, на месте ли бумажник с семьюстами рублями, одолженными, как он считал, у одного мужчины интеллигентного вида. — Я взятки не беру, я денежки одалживаю. А это другое уже дело.
      — У вас в трех квартирах ночуют постоянно какие-то приезжие с усами и с товаром, так вы их даром пускаете?
      — Только за одно яблоко, они не могут, чтобы ничего не давать, потому что южный народ, но это не взятки, — не моргнув глазом соврал Ромуальд Иванович: на нет и суда нет. — А я вам телефонец поставил! Не помните? Чего же вы от меня хотите?
      — Красоты! — воскликнула, сама не желая того, Мария. — Чистоты!
     Как только Мария произнесла слово «красоты», тут же взметнулись по всем углам фонтаны света, вздрогнула люстра в сто сорок тысяч свечей и медленно поплыла вниз.
      — Истины! — завопил со страшным испугом Ромуальд Иванович, задыхаясь. — Я не беру взяточки, я одалживаю навечно. Истины хочу!
      — Истина для себя, а красота — для всех! — воскликнула Мария, и тут же где-то в дальнем углу сорвался камень и с грохотом покатился на Капитолийского, грозя смять его. Начальник ЖЭКа взмахнул перед самым камнем метлой, и тот с такой же скоростью покатился обратно. Тоненько засмеялся Ромуальд Иванович, вытирая со лба пот и-с некоторой боязливостью посматривая на Ларису Аполлоновну, заглядывая в злобно блестевшие глаза. — Ишь, награбила!
      — Я на вас на всех напишу, тогда запоете, — ответствовала с несомненным достоинством Сапогова. — Устроили здесь, в тайном помещении, ночной шабаш с привлечением подозрительных лиц и от честных людей требуют полного разоблачения. Не выйдет! Без тайны жить хотите? Не выйдет! Тайна! Главное в жизни — тайна!
     Мария обернулась на подозрительных лиц и тут же заметила, что теней вокруг главного фонтана нет, а фонтан с еще большей яростью заискрился, разбрасывая вокруг блики разных цветов. Из проема в стене появился человек. Он медленно плыл, хотя хорошо было видно, что он стоял на полу. Она ударила каблуком по полу — твердый! Но человек плыл по полу. Вот медленно развернулся в профиль — высокий, худой, тонкий красивый нос и умный взгляд. И тут Мария почувствовала рядом с собой знакомо суетящегося человека, пригляделась — никого. Оглянулась — тоже никого, лишь ворчала Лариса Аполлоновна, называя плывущего человека к фонтану подозрительным элементом, для которого есть одно прекрасное место на Петровке, 38, так как по всем признакам перед нею был взломщик квартир и ювелирных магазинов.
      — Гете! — тихо воскликнул голос суетящегося вокруг Марии человека.
     Грянули аплодисменты невидимых людей, и она поняла, что голос принадлежал Алеше Коровкину. От голоса и его близости Марию словно током прошибло: она прямо извертелась вся, стараясь определить, где же он находится, стараясь увидеть знакомое любимое лицо.
     
     Когда б не солнечным был глаз,
     Не мог бы солнце он увидеть.

     
     Гете подплыл тем временем к свисающей со свода ярко горящей люстре и растаял в воздухе, а на люстре загорелся еще один светильник, брызнувший голубым светом. Не прошло и минуты, как появилась еще одна фигура, медленно двигавшаяся из проема в стене. Мария сразу узнала Пушкина. Он в скорбном молчании склонил голову, засунув руку за борт своего длинного плаща. Как же было его не узнать! Кудрявые волосы, знакомый поворот головы. Вот он медленно повернулся, полыхнули синим светом глаза, от которых на душе стало легко и приятно, Марии хотелось подойти к нему, пожать руку и сказать: «Здравствуйте, Пушкин, я вас ждала».
      — Пушкин! — повторил где-то рядом Алеша Коровкин. Все находящиеся в зале громко зааплодировали. Мария, боясь упустить возможность посмотреть на великого человека, стихи которого учила в школе, а созданные образы воспринимала не иначе, как живых людей, глядела во все глаза. Потом увидела старца с длинной бородой, в косоворотке, босиком и сразу поняла, перед нею — Лев Толстой.
     Затем проплывали другие, дорогие Марии люди, и на люстре становилось все больше и больше светильников, и люстра прямо-таки горела ярким светом. А Мария чувствовала в своей груди тепло этого света.
     Мария не помнила, сколько еще людей проплыло перед ее взором. Коровкин ей время от времени и говорил: «Смотри, Машенька, больше такого случая не представится». Плыли какие-то люди в черном, о которых ничего нельзя было сказать, то были знаменитые в далеком прошлом полководцы, умевшие заставлять своих солдат с невероятным искусством убивать противников. И лицо, и вся фигура были у них черны. Марию поразила вереница людей, не имеющая лиц. Все они были одеты одинаково в куртки, кирзовые сапоги и круглые, наподобие сковородки, головные уборы, не имевшие точного названия. Из этой скучной и безликой толпы вырвался один человек и побежал, и Мария спросила у него, когда человек остановился перед нею:
      — Кто ты?
      — Я никто.
      — Но ты же человек? Когда ты родился, мать дала тебе имя и фамилию? — спросила Мария, жалея остановившегося перед нею. — Как не стыдно не помнить имя, данное родной матерью?
      — У меня украли имя, — отвечал дрожащим и пискливым голосом человек, косясь со страхом на человечка с метлой. — Дайте мне имя. Дайте мне имя! Я — человек! Но дайте мне имя. Мы безвестные. Дайте мне имя. — Со словами «дайте мне имя» он стал удаляться к длинной шеренге проходивших вереницей безликих людей. Мария с тоской и страданием смотрела ему вслед, слезы хлынули у нее из глаз при виде такого огромного горя у человека, протянула руки, прошептав тихим голосом сквозь рыдания:
      — Стой! Я дам тебе имя. Пусть твое имя будет...
      — Нельзя здесь отдавать имя, — произнес голос, как будто принадлежащий Коровкину, но в то же время Мария отлично понимала, голос принадлежал не ему, а неперекор этому голосу произнесла, жалея потом всю жизнь; надо бы произнести другое имя, хотя другого имени не могла произнести именно сейчас. А слово это было одно, и слово это было имя: «Алексей».
     Человек без имени сразу засветился; каким-то образом на нем — точно кто нарисовал — оказались красивый фиолетовый фрак, белоснежная сорочка, галстук и лакированные туфли. Он отделился от вереницы безликих людей и подбежал к люстре, подпрыгнул, пытаясь что-то сделать, — видимо, достать до нее рукой, но люстра стала медленно подниматься к потолку, и он, растерявшись, махнул рукой и исчез, канув в провал зала.
     «Доброта придает смысл жизни, только она спасет жизнь, — опять раздался грустный голос Коровкина. — Только она очеловечивает ее».
      — Ай я-яй, — тоненько пропищал Ромуальд Иванович, взмахнул метлой, и Мария ощутила боль в груди, словно тонкое жало вонзилось в самое сердце. — Вы вот говорите, уважаемая Мария Викторовна, что я беру взяточку, а вот только что нынче вы дали чужому человеку не его имя. Имя принадлежало Коровкину. Это как назвать? Ай-я-яй! А Василий?
      — Какой Василий? Мой бывший муж? — слабым голосом спрашивала Мария, оглядываясь в растерянности, подозревая, что совершила непоправимое, и, вздохнув, сказала: — Василия простим.
      — Еще одна, извините, ошибочка, надо бы его в кулачок, стереть в порошок, — с горечью в голосе проговорил начальник ЖЭКа, сожалеючи взмахнул метлой, из-под которой полетели камешки, а вместе с ними, как мусор, Лариса Аполлоновна, Ирина, Оболоков, только люди с надписью на лбу «Ты — виноват» остались на месте, как будто по приказанию, неизвестно откуда к ним поступившему. Но, задержавшись на минуту, тут же были подхвачены неведомой силой и сметены, как солома ураганом.
     А люстра поднималась и поднималась, и так высоко поднялась, что стала похожа на одно из довольно больших созвездий в стороне от великого Млечного Пути. Мария повернулась. Ей почудилось движение — не Алеша ли Коровкин? Мария поглядела на зал, по углам которого, словно облака, прикорнули тени; бьющие фонтанами пучки света медленно меркли, образуя полумрак, и в воздухе витала грусть. Она не выдержала; чтобы не разреветься, нагнувшись, ступила в коридор. И сразу вверху грянула музыка... По длинному коридору прошла, не чувствуя под собою ног, обратно к себе и легла в постель.
     Засыпая чутким сном, Мария дала себе слово встать пораньше и еще до ухода Алеши Коровкина прийти к нему и сказать: «Люблю»! Сказать это простое слово, до которого она шла столько дней.
     
     * * *
     
     Мария проснулась раньше обычного, ощущая жжение в ногах, точно прошлась по горящим углям. И еще чувствовала себя в оцепенении, которое бывает после тяжелого сна. Мария все еще видела коридор, сотканный из лунного света, по которому стремилась к своей далекой цели, и пыталась понять, почему так явственно все помнит, словно все было наяву. В квартире действительно стояла полная тишина, лишь нарушаемая изредка сопением простуженной Ксюши. Мария оделась, надо побыстрее убрать дворы, попросить Аленку Топоркову посидеть с детишками, а самой купить торт и поехать с ним к Коровкину. Зайти и спросить как бы между прочим, словно ничего и не случилось:
      — А я торт принесла. Хочешь, чаю попьем?
     И конечно, Алеша Коровкин, вечно голодный человек, согласится попить чаю. И вот когда они сядут, а она расставит чашки, разольет дымящийся чай, и когда Алеша вот так пристально на нее поглядит, она скажет:
      — Я согласна, Алеша, замуж. Алеша, я тебя полюбила навсегда, я видела вещий сон, Алеша.
     Вот какие слова скажет Мария, когда придет к нему на улицу Белинского, в тот самый каменный коридорчик в большом городе, в тот самый коммунальный домик с единственной корявой березкой во дворе.
     Она во дворе взяла метлы и лопаты и принялась убирать. Еще очень рано. Окна в домах черным-черно смотрелись во дворы. Зрелая луна, стремясь к горизонту, достигла к утру плотной снежной вязи облаков. И все ее усилия взглянуть на землю пристально и внимательно, казалось, лишь рождали беспокойство у быстро несущихся с юга на север облаков. Задувал низкий ветер, и Марии ясно стало, что день будет ветреный и по-весеннему теплый.
     Часов в семь Мария позвонила Топорковой, «сидевшей» на больничном, та согласилась побыть часа два-три с детьми. Пока Мария собиралась, прошло еще полчаса, и тогда ей пришлось ловить такси.
     В восемь двадцать она находилась подле Алешиного дома, забежала в кондитерскую, где купила торт «Киевский», который любил Коровкин. Но дома Коровкина не оказалось. Как подвело ее сердце! Нет, дверь в комнату отворена. Он не запирал. Ничего привлекающего любителей чужого в его комнате не было. Не унесет же вор старый громадный шкаф. Вот только книги, на них ведь иногда зарятся. Можно упрекнуть Коровкина в непредусмотрительности.
     Мария отворила дверь, прошла в комнату. Пахло заплесневевшим сыром. На стуле лежала рваная хламида. Ей пришла в голову мысль, что Алеша Коровкин не ночевал дома.
     Она ходила по комнате и внимательно присматривалась к постели, стульям и столу, пытаясь по еле заметным следам определить, насколько справедливы ее догадки. Но определить было невозможно, трудно было определить, завтракал ли Алеша Коровкин сегодня утром или нет. На столе лежал хлеб, степень окаменения которого определить не взялся бы ни один специалист с высшим образованием. Хлеб нельзя было резать; в один из дней, когда особенно хотелось есть, Алеша Коровкин умудрялся сосать его — откусить хоть кусочек не было никакой возможности. Тут же лежали сморщенные окаменевшие груши величиной с грецкий орех, стояло несколько пустых бутылок из-под кефира и любимого им лимонада.
     Мария посидела, соображая, что же ей делать, открыла форточку, еще раз оглядела запущенную комнату и принялась убирать. Через час пол заблестел влажным блеском; стол и стулья Мария протерла и, позвонив Топорковой, что вернется к обеду или чуть позже, принялась за остальное. После того как комната была убрана, оказалось, что в ней свободно и не так много вещей, как казалось вначале, и вещи не такие уж громоздкие. Мария принялась за белье, извлекая тряпье из-под дивана, шкафа, неработающего холодильника.
     Часам к четырем все в комнате сверкало; белье развешано в комнате на веревке от форточки и до двери. Она хотела уйти, чтобы Алеша сам все понял, когда вернется с работы, но решила остаться, потому что чувствовала свою вину после вчерашнего разговора. И эта вина не давала покоя. Вот и сейчас сердце ее щемило, и она не знала, куда деваться от своей вины, желая только одного — чтобы побыстрее вернулся Алеша Коровкин.
     Мария сидела у окна; слезы радости сами собой катились из глаз. Она просто не могла удержаться, не знала, чего хотела в данный момент. Алеша ее любил — знала, и она любила — теперь это было очевидно для нее. Но какая-то жалость не девала успокоиться, пронзая сердце тонкой свербящей болью, болью вины перед Коровкиным. Она вспомнила: начальник ЖЭКа будет искать ее наверняка — и позвонила ему, сообщив, что позарез необходимо задержаться сегодня до вечера. Тот ответил, глубокомысленно намекая на какие-то свои соображения:
      — Если из мухи раздуть слона, так это в порядке тенденции, так и надо этому слону дутому, а если слона сократить до мухи — то в порядке вещей, Мария Викторовна. — Ромуальд Иванович Капитолийский, нужно заметить, только что «родил» новую идею, из которой вытекало, что его роль в жизни человечества сильно преуменьшена. Он говорил так, будто что-то подозревал за Марией, и голос его звучал укоризненно. Стало очевидным: доля огромной вины всего человечества перед ним совершенно неизмерима.
     Мария сгорала от нетерпения видеть Алешу Коровкина, места себе не находила. В семь часов вечера, когда ждать просто не могла, позвонила Вере Коновой, зная, что Шурина не любит Коровкина. Вера Конова, узнав голос подруги, вдруг заревела.
     Мария поняла: только что мастер Коровкин, спасая Галину Шурину, упавшую с седьмого этажа, поймал ее на лету, но сломал себе позвоночник и ноги, потерял сознание, и врачи сказали, что он умрет. «Он прямо бросился, поймал на лету, спас жизнь, а сам, бедненький, упал и как закричал!» — так объяснила пришедшая в себя Вера Конова.
     
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015