[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Владимир Мирнев. Нежный человек

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

  ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

  ГЛАВА XI

  ГЛАВА XII

  ГЛАВА XIII

  ГЛАВА XIV

  ГЛАВА XV

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

<< пред. <<   >> след. >>

     ГЛАВА VII
     
     Для горожан в самом начале марта становилось очевидным, что зима, несмотря на ее не ко времени разнузданный нрав, близилась к концу. Непрерывно завихривали снежные метели, задували порывами бесстыдно бьющие в лицо ветра.
     Ромуальд Иванович Капитолийский, защитив к этому времени дипломный проект, не уволился с работы, вопреки личному желанию и неоднократному заявлению на собраниях, а неожиданно обнаружил в своей груди скромное, но неумолимое желание работать и дальше на прежнем месте. За непродолжительное время, длившееся после получения диплома, он терпеливо перенес четыре состояния, вполне обычных для земных людей: 1. Поглаживая правой рукой диплом, он возносился на недосягаемую высоту, зримо ставившую его в ряд людей, умеющих пребывать «во облацех»; 2. Без присущего ему снисхождения взирал на мелкую суету людей, погрязших в бытовом мелкотравье; 3. Нетерпеливое желание исправить заблуждавшихся людей, живущих на территории его ЖЭКа, указать им на истинную ценность бытия, под которым, в его представлении, была прежде всего духовная жизнь; 4. Состояние, когда назойливо, словно птица в окно бьется, возникает желание доказывать, что его работа важнее другой и превзойти ее по значению невозможно.
     Претерпев четыре изумительных состояния, начальник ЖЭКа спустился на землю и сразу же на территории своего владения обнаружил великие недоделки и заявил на одном из собраний, посвященном «чуткому и исключительно внимательному отношению к человеку как залогу успеха в создании прекрасного человечества», что «мусор — главная причина всех непрекращающихся зол вокруг нас вблизи, и не только вблизи, но и далеко в мире, обнаруженных им в последнее время на основе научного анализа объективных обстоятельств».
     Наткнувшись на такую замечательную мысль, Капитолийский заронил ее в самое свое сердце, а уж из его сердца она хлестала горячим ключом. Ромуальд Иванович прямо заявил Дворцовой, что если Мария не поступит после окончания курсов повышения квалификации в институт или техникум, то он переведет ее из дворников, то есть с работы, по сути дела, элитарной, — в бухгалтерию, что не сулило ни достаточно свободного времени, ни зарплаты. Капитолийский обладал неистощимой энергией и с жаром говорил в одном из своих докладов:
      — Сотни тысяч поколений в пещерах, вигвамах, норах, землянках и на деревьях жили для чего? Чтобы мы учились или только работали? Работать — от слова раб! Надо учиться! Наскальные рисунки — пример выдающийся и непреходящий.
     Это говорилось в таких вдохновенных тонах и с такой поразительной смелостью человека дерзкого и обладающего способностью мыслить, что уж дальше просто, как говорят, невозможно. Изложенный тезис он повторял и на собрании актива ЖЭКа, состоящего в основном из почтенных старцев, много повидавших на своем веку, так что услышанное не было им внове. Только Марии приходило в голову: а что было бы, если бы Ромуальд Иванович закончил к своим уж немолодым годам не один институт, а два? Когда Капитолийский считал необходимым заострить внимание на решении главной проблемы, терзающей его, он, как требовали обстоятельства, сгущал краски:
      — Иметь мусор, если говорить с точки зрения подлинной трагедийности и сопрягая его с вопросами из вечности «быть или не быть» и привлекая в помощь современный уровень высокого мировоззрения наших людей, можно сказать столь же откровенно: «Не быть!» Вот главный вопрос в главном направлении осуществления поставленных высоких задач. Каким быть мусору — процветающим или прозябающим? — уточнял Ромуальд Капитолийский свою острую мысль. — Амплитуда колебания гигантского вопроса дает сбои в сторону прозябания. Так объявляем олимпиаду по тотальному наступлению на нашего главного оппонента чистоты — так красиво и изящно заканчивал свое выступление начальник ЖЭКа, которого слушали внимательно, и слово «оппонент» здесь звучало как нельзя кстати, как музыка Моцарта.
     Мария на собраниях сидела как на иголках, с нетерпением ожидая окончания: дети! Собрания, как правило, были долгими. Начинаясь за два часа до окончания работы, продолжались они часов до девяти вечера. Было от чего волноваться Марии. Изредка, правда, с детьми сидела Топоркова, но большею частью за ними присматривал Алеша Коровкин, который, бывая на больничном, время проводил у Марии. Изредка, не чаще чем раз в месяц, приезжал Оболоков, хмурый, раздражительный, как бы стремясь показать, что жизнью недоволен и ничего хорошего в ней не находит. Жалея нервного и раздражительного ученого, Мария не решалась заводить разговор о ребенке. Да и настолько привыкла к нему, что в душе побаивалась: а что будет, если девочку заберут?
     Оболоков мрачно говорил:
      — Я уж свихнулся на диссертации. Меня, например, поражают проблемы, которые ставят перед собою многие ученые. Например: «Почему девяносто процентов яиц куры несут тупым концом вперед»? И это в то время, когда ясно как дважды два, что в мире пахнет ядерной войной.
     Сердито проговорив эти слова, он некоторое время молчал, как бы продумывая следующую мысль, неожиданно вскакивал, хлопал дверью и исчезал. Лишь Лариса Аполлоновна не заставляла себя ждать и сообщала по телефону последние новости:
      — Ты, милочка, слыхала о международном терроризме империалистов? Сволочи! Это в высшем смысле безнравственно в неприкрытом смысле слова. А ты слыхала про новое метеорологическое оружие?
     Мария слушала и думала про себя: «Какого черта она мне звонит, поболтать? Одной скучно? С ребенком сидеть не желает, а вот газеты, видите, аккуратно читает».
     Лариса Аполлоновна обладала завидной проницательностью и, как бы угадывая мысли племянницы, говорила:
      — Я, милочка, так люблю детей! Если б мне сбросить лет двадцать, я б только ими и занималась. Я горячо люблю свою внучку. — А так как вернуться к годам двадцатилетней давности — все равно что заставить луну и солнце поменяться ролями, по тем самым причинам отпадало предположение, что Лариса Аполлоновна возьмется за воспитание своей «горячо любимой» внучки. Мария, так вначале обрадовавшаяся телефону, со временем поняла, какая это тяжкая обуза — соотносить свою жизнь с прихотями и капризами другого человека, который может позвонить в пять часов утра и сказать:
      — Я вычитала: детям, представь себе, можно давать черную икру, оказывается, по пятьдесят граммов в день.
      — Где же я ее возьму, эту самую икру! — восклицала в негодовании Мария, понявшая по тону своей тети, что та уверена в возможностях Марии каждый день покупать в таком количестве икру, убеждена, что ее дочь Ирина отдает всю свою учительскую зарплату на питание ребенку. И еще напрашивалась мысль: большую часть этой самой зарплаты Мария использует только для себя. Вечером раздался звонок, и Мария попросила взять трубку Коровкина.
      — Это кто? — допытывалась Лариса Аполлоновна.
      — А вам-то что? — ответствовал Коровкин хриплым голосом.
      — Но это голос мужчины, а не женщины! — возмутилась Лариса Аполлоновна.
      — А вам какое дело?
      — Но я сейчас в милицию позвоню, а не потерплю такого хамства!
     Алеша Коровкин в то время выздоравливал и чувствовал значительный прилив сил. Он усиленно читал «Фауста» и, поглощая вечерами страницу за страницей, находил в книге мысли, удивительно созвучные своим. В такие минуты в нем радостно пело сердце, барабанным клекотом отстукивала мысль свой победный марш, и ему хотелось со всем человечеством говорить на «ты».
     Получив деньги за целый месяц по больничному, он, по своему легкомыслию, купил на всю сумму дорогих фруктов. С Центрального рынка приехал гордым, полновластным хозяином набитой дорогими фруктами сумки, но с рублем мелочью в кармане. Когда он разложил по просьбе радостно суетящейся Маши все фрукты на столе: крупные гранаты, золотистые яблоки, исходящие ароматным розовым соком груши и даже ананас, необъяснимым образом оказавшийся у одного грузина, — то в груди почувствовал радость за содеянное. По тону выдержанного и великолепно поставленного генеральского голоса Алеша почему-то решил, что разговаривающая с ним женщина догадывается, что у него в кармане всего рубль мелочью, а от этого и тон ее голоса. Догадка больно кольнула. Он бросил трубку, когда женщина заявила, что позовет милицию. Но не тут-то было, снова раздался звонок. Трубку на этот раз взяла Мария.
      — Милочка, скажи, это твоя квартира, или я попала на самое дно какого-нибудь притона? — гневно зарокотал голос Ларисы Аполлоновны. — Я грубости не потерплю! Я думала поговорить о важных вещах, а трубку взял какой-то гнусный хам!
      — Чего вам нужно, тетя Лариса? — сдерживая себя, спросила Мария.
      — Милочка, послушай меня, генеральшу, прожившую жизнь, которая тебе и не снилась: я хотела поговорить о коллизии жизни, имеющей место в нашей прекрасной действительности, а он, получается, хамит!
      — Зачем вам эта коллизия? — спросила Мария, удивляясь и окончательно ничего не понимая.
      — Колли-зии!
      — Какой коллизии?
      — Милочка моя, у нас с Иринкой наметилась жизненная коллизия по причине зла так называемого кандидата наук Оболокова. Видишь ли, милочка моя, я, вдова, ты знаешь кого, и даром говорить не буду. Кандидат совратил Иринку, сама догадываешься из-за чего. Драгоценные камни! Объяснять не буду и расшифровывать тоже, потому что могут случайно услыхать, и — произойдет беда. Но ты догадываешься, что я имела в виду. Он — не ученый, нечестным путем добыл звание, он — шарлатан. Чистой воды притом. Ученый так вести себя, сама понимаешь, не станет. Он, безусловно, не кандидат, а бандит наук.
      — А кто вам сказал, тетя Лариса? — спросила Мария, догадываясь, что это очередные выходки тетки. — Иринка любит мужа. Это хорошо. А вы, как сензитив, все знаете, диагноз ставите на расстоянии.
      — Милочка, был у меня один сензитив, так после его сеанса парапсихологии золотая столовая ложка, которую приобрел мой муж в 1947 году с большим трудом и с риском, за пять килограммов хлеба, исчезла.
      — Нельзя так о людях, что он — бандит наук, — взволнованно проговорила Мария.
      — А я к примеру говорю, что он — отпетый шарлатан, милочка. Этот отпетый тип упрекнул меня, что я скряжничаю, а это для того, чтобы я его оделила кое-чем. Сама знаешь, я могу оделить. По телефону не хочу говорить. То есть я тебе хочу сказать: остерегайся его, а то такие коллизии в жизни изобретет для тебя — рада не будешь. Он даже Иринке говорит, что ты за женщина: Маша, мол, с двумя справляется, а ты с одним — не можешь. Вот какие гадкие слова бросает ей в упрек. Берегись таких. Это я тебе говорю. Никто тебе такое не скажет. Потом спасибо скажешь. И помни, что люди — завистливые. Один раз нашарлатанили кандидатскую, а я, говорю тебе, им безнравственность привяжу, и попробуй докажи, что это не так. Так он мне, подлец, ответил: «Есть, говорит, интеллигенция в первом поколении, и вы — интеллигент по колено!» Ты представляешь, милочка, это я-то интеллигент всего по колено? Это же курам насмех! Ха-ха-ха!
     Маша давно уже не слушала, смотрела, как Коровкин играл на тахте с девочками. Ксюша лежала на боку и улыбалась, а маленькая Машенька сидела и пыталась укусить свою ногу, потом оставила ногу в покое и подползла к краю тахты, заглядывая вниз, на пол, и могла свалиться. Коровкин наблюдал за нею, как девочка ползет, как смотрит, ожидал — испугается или нет. Но девочка не испугалась и свалилась на пол так быстро, что Коровкин не успел даже руки протянуть.
     Девочка разревелась, носом пошла кровь. Мария ойкнула и бросила трубку, подхватила ушибленного ребенка и заходила по комнате.
      — Ой, куда ты глядел? Глаза твои, Алеша, не видели, что ли?
      — Туда и глядел, — обиделся Коровкин, а Маше показалось, что он улыбается.
      — Бесчувственный ты человек! Нет в тебе жалости!
      — А ты нашлась, сердобольная, собрала чужих людей и — квохтать!
      — Не людей, а детей. Есть разница! — воскликнула Мария.
      — А мне все равно, — отвечал Коровкин и горячо сказал, что из-за чужих, в сущности, людей они не могут решить свою судьбу.
      — Ах, тебе все равно, тебе все равно. Тебе и ко мне — все равно.
      — А ты ко мне лучше? — крикнул Коровкин, вскакивая и хватая свою кепку.
      — Ну знаешь, говоришь одни глупости, много на себя берешь.
      — Я, выходит, губошлеп? — не отставал Коровкин.
      — Получается, что губошлеп, — сорвалось у Марии. Она хотела сказать так, чтобы посмеяться и тут же помириться. — Ты понимаешь, что такое ребенок? Ах, ты совсем ничего не понимаешь! Вы, мужчины, ничего не понимаете. Приходил ученый Оболоков, считает, в мире наиважнейшее дело — его. Это же эгоизм настоящий. Что может быть важнее человека? Чтоб его не только родить, но и вырастить, воспитать. Что важнее? Ничего, мастер Алеша, нет ничего. Это потруднее и важнее, чем полетать на Марс, скажем. Важнее! А то у вас вон какие мысли: ах, разве это достойное — тряпки, пеленки! Недалекие это люди, мелкие их дела и мысли, чувствишки. О ребенке — это значит, о себе, о человеке! Вот что значит, Алеша, о ребенке. А Оболоков: ах, разве это жизнь, пеленки, молоко! Пустой человек. Иринка скрывается от своего ребенка! Шизики!
      — А что он приходил? — насторожился мастер, натянув свою кепку, соображая, что ему что-либо говорить, доказывать — нельзя, так как можно поссориться, а он этого не хотел. Уж очень Коровкин этого не желал, прямо-таки встревожился всей своей натурой, не желая ссориться.
     В голову к нему закралась счастливая мысль уйти неожиданно, молча, уйти голодным и не съесть ни одного из принесенных великолепных фруктовых плодов, красующихся на столе и испускающих дурманящие запахи по всей квартире. Он бросит взгляд на квартиру и с гордо поднятой головой молча покинет ее, как уходили раньше аристократы, а она, конечно, потом будет мучиться и казнить себя за обиду мастеру Коровкину. Он было уж совсем ушел вместе со своими мыслями, но упоминание об ученом остановило его. В нем шевельнулся страх, такой маленький комочек ревности прокатился по телу и осел в душе, затрепетав там.
      — Он приходил персонально или за чем другим, Машенька?
      — А что? — спросила Мария, не чувствуя еще в голосе Коровкина той задрожавшей нотки ревности, которая так явственно заявила о себе в его душе. Мария говорила, и даже не глянула на Алешу, отвечая, что Оболоков заходил, поговорил и ушел. И в том, что Коровкин спросил, Мария ничего особенного не находила и не обратила бы внимания, но голос его, сорвавшись, задрожал, и этим вот голосом он спросил словами давно прочитанной им сказки:
      — «А не запели ли все птицы его сердца?» — И шепотом он забормотал услышанное ею, но предназначенное для своего сердца, а не для Марии: «И она исчезла из глаз Орфея, как дым, рассеивающийся в воздухе. Напрасно он спешил за тенью, напрасно хотел так много сказать ей; больше уж они не увидели друг друга...»
      — О чем ты? Насчет птиц — не знаю. Мои воробьи молчали, голубочек, которого подобрала в тот день замерзающего, молчал, — отвечала Мария, не подозревая, что Коровкин глядит на нее глазами, полными слез.
      — Ты рассуждаешь, как Шурина Галина Нехорошиевна.
      — Невзлюбились вы с нею, так теперь разве надо при случае вспоминать, — сердито оборвала его Мария.
      — Да не о том, не о том! — вскричал Коровкин, не замечая своего крика и с совершенной уверенностью полагая, что выдерживает светский высокомерный тон аристократа, хотя руки его так и запрыгали при одном имени Шуриной Галины. — Она меня в могилу вгонит, это уж точно! Она, она... Махабхарата! Я слышу в себе голос Орфея. Вот хожу, думаю, а голос его постоянно во мне присутствует, живет. Поселился во мне и живет.
      — Она моя подруга, — отвечала Мария, не замечая, что творится с Коровкиным. — Вот тебе и голос Орфея.
      — А я кто? Кто? Кто? Поздняя птица голоса?
      — Ты вон маленького ребеночка уронил, а он, бедняжечка, ушибся, — спокойно отвечала Мария. — Ребенок — не штукатурка, которая у нас отваливается и падает с потолка. Ребеночек, Алеша, ранняя птица.
     
     * * *
     
     Когда Коровкин ушел, Мария, прослеживая мысленно весь свой разговор с ним, поняла, как он волновался и переживал и как она вела себя преступно холодно. Как спокойно говорила обидные слова для него: «Ах, мужики, делать ничего не умеете. О себе только любите заявлять, как вон Мишель Саркофаг, послом назвался, а у него фамилия, оказывается, Сараев. Какой врун! Вот я смотрю на вас, мужиков, все не так, все не так. Наш Капитолийский, так он просто гонит учиться. А зачем? В том ли счастье?»
     
     * * *
     
      — Восхищен до крайней степени восхищения! — воскликнул Коровкин, чуть не плача, понимая, что Мария, которую он любит, снова теперь далека от него — как в первый день знакомства, с той лишь разницей, что тогда она ему была никто, а теперь близкий и любимый им человек. Коровкин выбежал в прихожую, в прихожей в какой-то миг ощутил свое одиночество, словно был один-одинешенек на земле, махнул рукой так вот — снизу вверх, и словно покатилась в глаза равнина, голая и сухая, без единого кустика, и эта равнина — земля вся, от края и до края. Это ощущение долго у него не проходило... Душа его — больная, неприкаянная и страдающая, не может разобраться во всех своих чувствах, во всем том, что не приносит покоя, а не дает покоя собственная жизнь, которую он стремился устроить, полюбив Марию навсегда. Но волна хлынула, качнула в другую сторону, и нет у них счастья, и в душе осталось одно — боль.
      — Есть у тебя то, что открыто тебе, — ответила Мария чужими словами. — А у меня то, что открыто мне.
     Коровкин осторожно нащупал дверную ручку — какая она горячая, обжигает, словно раскаленное железо, — нажал на ручку, точно она была хрупкая и он боялся ее повредить. Дверь неожиданно отворилась во всю свою холодную пустоту, и он шагнул за порог.
      — Так в чем же? — спросила Мария, подождала ответа и, не дождавшись, оглянулась. Мастера не было слышно, не было видно. — Так в чем же дело? — растерянно оглядела она прихожую и ахнула, завидев открытую в черную пустоту дверь, за которой никого не было. «Чей же я голос слыхала?» — спросила Мария себя. — Я вижу перед собою только бездну, и никого нет. Он говорил о голосе Орфея, который живет в нем. Он говорил, но никого нет, кроме черной бездны.
     
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015