[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Михаил Александрович Лакербай. Тот, кто убил лань.

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  Гость.

  Неудачный момент.

  Аргун Сейдык.

  Отец.

  Пушинка.

  Враги.

  Братья.

  Дорогие гости.

  Две двери.

  Осечка.

  Тот, кто убил лань.

  Советы деда.

  Антица.

  Афырхаца.

  Пуля вылечила.

  Газыри.

  Две просьбы.

  Солнцеокая Альзира.

  Маршан Лашв.

  Данакай.

  Гарсон, пренэ! [1]

  Эсма-ханум.

  Тесть и зять.

  Хабиба.

  Атырас.

  Кац и Хазан.

  Свадьба.

  Тинат и Алмасхан.

  Быстро только заяц бегает.

  Леила и Адамур.

  Армахут.

  Хыхьча. [1]

  Отец и сын.

  Остроумный Чачв Чагу.

  Находчивая Заза.

  Эдги-Джук.

  Обед у скупых.

  Умолкнувший дрозд.

  Коза и волк.

  Хаса.

  Молчанка.

  Проказы Ханифы.

  Наследство.

  Гуси приведут.

  Джара.

  Смотрины.

  Куейза.

  Мудрый Джесиб.

  Трудовые деньги.

  Тайное письмо.

Первая книга.

  Фамильная реликвия.

  Даур и Сеид.

  С горсткой родной земли.

  Амра.

  Удав.

  Завещание

  Аджика. [1]

  Ауа.

  Чанагв.

  Девочка из Отхары.

  Говорят, ты стар.

  Лучшая роль.

  Царкваква.

  Аламыс.

  Сын народа.

  Джон Пристли и Шхангерий Бжаниа.

  Спор.

  Продавец винограда.

  Преображение Саиды.

  Ведьма.

  Кьяхь Хаджарат.

  Поминки.

  Шарф Назиры.

  Самшитовая палочка.

  Хлеб-соль.

  За чашкой кофе.

  Дик.

  Леда.

  Симфония о Рице.

  Дача Федорова.

  Мамиа

  Пропавшее поле.

  Малакрыфа.

  Поправка Джарназа.

  Эстафета.

  Обещание.

  Какие бывают зятья.

  В автобусе.

  Случай на границе.

  Сильнее смерти.

  Пари.

  Мутака.

  Милиционер Мурад.

  Кинозвезда.

  Друзья.

  Сильные ощущения

  Забавная история.

<< пред. <<   >> след. >>

     Первая книга.
     
     Перевод автора
     
     "...Могуча власть слов, стоящих там, где надо..."
     Буало
     
     
     Эту историю рассказал мне мой соотечественник и старый друг стосорокасемилетний абхаз Шхангерий Бжаниа.
     Я не оговорился — ему действительно было сто сорок семь лет, а может быть, и больше, во всяком случае, не меньше. Но и в этом возрасте он сохранил здоровье, которому я однажды даже позавидовал. Мы поднимались с ним на четвертый этаж сухумской гостиницы "Абхазия", ко мне в номер. На третьем пролете я почувствовал сильное сердцебиение и остановился, чтобы отдышаться. Старик с увлечением продолжал говорить как всегда о чем-то занимательном. Не прерывая разговора, он опередил меня на несколько ступенек, оглянулся и, бросив взгляд на мое, очевидно побледневшее лицо, спросил не без тревоги:
      — Что с тобой? Ты ушиб ногу?
      — Нет, нет, — ответил я, проводя ладонью по груди. — Сердце...
     По его удивленному лицу я заключил, что он не понял меня. Ему, видимо, за всю свою долгую жизнь никогда не приходилось задумываться над тем, где у него находится сердце...
     Когда мы вошли в номер, старик, по моему приглашению, опустился в кресло и, увидев на письменном столе груду небрежно разбросанных книг, принялся их рассматривать.
      — У тебя есть книги, написанные на нашем, абхазском языке? — спросил он с живым интересом.
      — Ну, конечно же, — ответил я и разложил перед ним несколько книг абхазских писателей.
      — Это очень хорошо! — одобрил он. Потом задумался и снова спросил: — Быть может, у тебя есть и первая абхазская книга? Та, которая была напечатана раньше всех других?
     Я понял, о какой книге он спрашивает, и улыбнулся:
      — Нет, дорогой Шхангерий, той редкостной книги у меня нет, мне даже никогда не пришлось и видеть ее...
      — А я видел! — торжествующе произнес старик и протянул мне свои морщинистые руки. — И эти пальцы даже перелистывали ее!..
     Я заволновался.
      — Когда же это было, Шхангерий? Где? Расскажи!
     Тогда-то в рассказе Шхангерия Бжаниа ожил достопамятный эпизод из прошлого нашего маленького, многострадального народа. Он невольно напомнил мне древнюю легенду о том, как некое государство, проигрывая войну, обратилось за помощью к соседнему дружественному государству. В ответ на эту просьбу вместо войск или хотя бы оружия соседи прислали на выручку, какого-то хилого, невзрачного старичка. Посланца встретили недружелюбно, усмотрев в его появлении насмешку со стороны соседей. Но старичок не подал виду, что заметил это, и сразу же стал читать перед терпящим поражение войском стихи. Изумительные по яркости и силе убеждения, они влили в сердца слушателей чувство высокого патриотизма и волю к победе, и, вдохновленные волшебными стихами, отступавшие войска обрели смелость и отвагу, смяли и разбили вражеские полчища.
     Легенда эта не имела прямого отношения к рассказу Шхангерия, но, когда он замолк, она вспомнилась мне, быть может, именно потому, что поведано в ней о могуществе слова...
      — Когда это было? — задумчиво повторил Шхангерий мой вопрос и, полузакрыв глаза, помолчал минуту-другую... — Думается мне, с тех пор прошло не меньше ста лет... — И, снова помолчав, продолжал: — Ты учился и, конечно, знаешь из книг о тех временах, когда наши князья обрекли свой народ на изгнание. Вот когда это было.
      — Ты говоришь о махаджирах? — спросил я.
      — Да... — Скорбь омрачила его лицо. — В числе махаджиров и я был обречен на изгнание в Турцию. И от этой беды нас спасла как раз та книга, о которой я спросил у тебя. Первая наша абхазская книга!.. Ведь в жизни часто бывает, когда неожиданный случай может изменить ход событий, твою судьбу...
     С первых слов Шхангерия передо мной встали картины того страшного времени.
     ...Когда после трехсотлетнего владычества турки наконец были вынуждены оставить Абхазию, местные князья, сами и через подставных лиц, стали распространять лживые, нелепые слухи о том, будто порядки и законы русских еще ужаснее, чем турецкие, и убеждали абхазов переселиться в Турцию. Князьям это было нужно для того, чтобы нажиться на продаже крестьянских земель.
     Но народ не желал оставлять родину добровольно и сопротивлялся, как только мог. Провоцируя "народные бунты", князья создавали банды наемников и, с одобрения царских властей, устраивали набеги на мирное население, разоряли его, поджигали дома, опустошали целые селения, вынуждая крестьян покидать родные места. Так оголились Гагра, Гумиста, Дал, в запустение пришла вся местность вдоль Военно-Сухумской дороги до самого Кавказского хребта. Махаджиры на турецких кораблях уплывали за море и гибли на чужбине...
     Абхазский народ перенес тогда тяжелые испытания... Я навсегда запомнил встречу со старым Шхангерием Бжаниа. Вот его рассказ, рассказ очевидца и участника событий 60-80-х годов прошлого века, оставивших неизгладимые раны в сердце нашего народа.
     
     ...Была сырая, промозглая осень. Пятый день беспрестанно моросил дождь. Казалось, сама природа плачет, расставаясь с изгнанниками.
     В этот день настал черед абжуйцев — жителей южной Абхазии. На отлогом морском берегу, у устья горной речки Меркулы, высоко над дубом реяло пурпурное полотнище с золотым полумесяцем и кистями. Здесь было место сбора выселяющихся в Турцию крестьян. И люди сюда стекались отовсюду.
     Вдали горели крестьянские пацхи. По непролазной грязи к морю двигались арбы с жалким скарбом, запряженные волами и буйволами.
     А на качающихся неподалеку от берега фелюгах и баржах ветер надувал паруса и трепал одежду уже погрузившихся людей. Над суденышками вились стайки белокрылых чаек, и их несмолкаемые хриплые крики словно предупреждали махаджиров о предстоящих бедствиях...
     Мутные от дождей воды Меркулы широко разлились. Людям стоило больших усилий перейти ее вброд и выбраться на поляну. Сотни людей скучились здесь. Многие были в лохмотьях, сквозь которые просвечивали исхудалые тела... С тоской вглядывались они в море, думая об одном: "Что нас ждет там, на чужбине?"
     На поляне стояла зловещая тишина, прерываемая шумом набегавших морских волн и скрипом уключин в лодках перевозчиков.
      — Великое горе всегда безмолвствует, дад, — сделал небольшое отступление Шхангерий. — Оно не разражается слезами, ложась на сердце тяжелым грузом... — И продолжал: — Мой приятель Хиб Шоудыд из села Гуп, человек доверчивый и неугомонный, стал утешать горемык. "Крепитесь, люди! Соберите мужество и силы! — увещевал он. — Взгляните на эти фелюги! Их прислал нам сам падишах. Наш славный князь Алыбей ездил к нему в Турцию, просил приютить нас, и падишах обещал нам покой и мирный труд на своих землях. С Алыбеем был и Маф. Послушайте, что он говорит о махаджирах-гумистинцах!"
     И, в самом деле, перед нами объявился Маф. Мы тогда не догадывались, что он давно продался хитроумному и коварному князю Алыбею.
     "Хиб Шоудыд сказал вам правду, братья, — подтвердил Маф. — Клянусь вам, что гумистинцы живут на турецких землях, как в раю! Падишах принял их как братьев".
     Только произнес Маф эти слова, как в круг вошел князь Алыбей, окруженный своими людьми.
     "Чего вы ждете"? — строго обратился он к толпе, — Хотите, чтобы фелюги падишаха уплыли без вас?"
     Хиб Шоудыд сделал к Алыбею решительный шаг.
     "Выслушай нас, Алыбей, — начал он, глядя ему прямо в глаза. — Ты видишь, как все мы измучены. Лучшие сыны Апсны сложили свои головы в неравной борьбе. Селения наши сожгли дотла и гонят нас из родной страны. И кто делает это все? Наши же князья! Хотя и сам ты — князь, но тебя вскормили и воспитали мы, и ты не должен забывать об этом. Мы хотим верить тебе. Так ответь же по аламысу: правда ли, что падишах зовет нас к себе, как братьев-мусульман! И можно ли ему верить? Что ждет нас вдалеке от родной Апсны?"
     Вновь воцарилась тяжелая, тревожная тишина.
     Негромко и вкрадчиво зазвучал голос Алыбея.
     "Мои родные, несчастные сородичи! — заговорил он. — Если бы только вы могли понять, как тяжело мне видеть вашу скорбь, слезы ваших жен, матерей, детей!.. Я не могу больше так жить! Я предвижу, что скоро высохшие от горя и нищеты груди матерей не смогут больше давать детям молока. Поймите, я хорошо знаю урусов, их ненависть к нам, абхазам, их жестокие законы. Вы все погибнете здесь! А там, на берегах Турции, под покровительством великого падишаха, вы найдете новую родину! Я хочу вам только счастья. Спешите же, пока не поздно! Ни одного дня больше вы не должны оставаться здесь. Ведь и я буду там вместе с вами. Порукой в этом мое княжеское слово!"
     Хиб Шоудыд обернулся и прочел в глазах людей, что их сомнения начали рассеиваться...
     "Мы верим тебе, Алыбей", — сказал он, стал собирать пожитки и звать за собой своих родных.
     Зашевелились и остальные, следуя его примеру. Но вдруг откуда-то издалека раздался зычный голос:
     "Остановитесь, люди! Куда вы? На позорное скитание в Турцию? К чужеземцам? Давно их не видели? Соскучились? Хотите оставить Апсны на произвол судьбы?"
     Все повернули головы в сторону возвышавшегося на краю поляны бугорка и увидели там Тейба. Крестьяне знали его: Тейб был одним из тех, кто смело обличал князей и не раз обращал в бегство их наемников.
     Голос Тейба зазвучал еще сильнее: "Не надейтесь найти мирного приюта на чужбине! И помните: нет для нас земли и неба прекраснее, чем земля и небо Апсны! Алыбей обманывает вас. Он — не белая ворона среди черных, а такой же князь, как и другие, и он погубит вас!"
     "Не то говоришь, Тейб! — взвизгнул Маф. — Пойми, оставаться здесь бессмысленно! Иди и ты с нами! Знай, иначе тебе несдобровать..."
     "Кто не боится смерти, тому не страшны угрозы", — ответил Тейб.
     Люди снова замерли в нерешительности. Кто же прав? Тейб или Маф с Алыбеем"? Обманщик или избавитель князь Алыбей?
     "Маф! Адгур! Дамей! — вдруг позвал своих подручных князь. — Где моя старая мать? Где мои дети? Приведите их сюда!"
     И когда князя обступила его семья во главе с седой княгиней, князь взял на руки детей и поднял их высоко над головой.
     "Вы не верите мне? — воскликнул он. — Так пусть же моя мать и дети мои первыми укажут вам путь на новую родину!"
     И он передал детей своим людям, а те на глазах у всех понесли их к лодкам. Туда же, опираясь на палку, направилась и старая княгиня.
     Этот неожиданный поступок князя сломил колебания махаджиров, и они снова стали собирать свои пожитки.
     Но когда люди подошли к морю, внезапно над толпой прозвенел пронзительный детский голосок, услышанный всеми:
     "Не пойду! Пусти меня! Не хочу я! Не пойду!"
     И все увидели мальчугана лет одиннадцати — двенадцати с котомкой за плечами. Его изо всех сил тянул за собой дряхлый старик, а мальчик, отчаянно упираясь, продолжал вопить: "Пусти! Не хочу я к туркам!"
     "Почему не хочешь? — быстро приблизившись и мальчику, спросил Хиб Шоудыд и обратился к старику: — Это твой внук?"
      — "Нет, — сказал старик. — Этого непослушного мальчишку поручил моим заботам его отец перед тем, как умер. Совесть не позволяет мне оставить его здесь, а он ни за что не хочет плыть со мной в Турцию".
     "А как звали его отца?"
     "Арыш Камлат из села Ткварчал".
     "Почему ты не хочешь ехать туда, куда все едут, мальчик?" — спросил Хиб Шоудыд.
     "Не поеду! — упрямо ответил тот. — Я хочу учиться в школе урусов".
     "Ты помешался, не иначе, — набросился на него старый опекун. — Ведь твою школу сожгли. Где же ты будешь учиться?"
     "В Сухуми! — ответил мальчик. — Мне сказали, что урусы открыли там новую большую школу".
     "Весь мир перевернулся вверх дном, наступил конец мира, а он хочет учиться! — рассмеялся старик злым отрывистым смехом. — Это совсем как в пословице: "Войска воевали, а Азамат землю пахал..."
     "Пусть он пахал, — хмуро уставившись в землю, пробурчал мальчик. — А я буду учиться!.."
     "В гроб меня вгонит этот несносный мальчишка! — вскричал старик и схватил маленького упрямца за плечо. — В последний раз говорю тебе, Шарах: на фелюгу! Без разговоров!"
     "Не дам! Не трогай!" — Шарах отчаянно вцепился в свою котомку.
     К спорящим приблизились Шоудыд и Тейб.
     "Перестань, малыш, — ласково сказал Тейб. — Ну, кому нужно твое добро? Подумаешь, богатство!"
     "Хо! Богатство! — усмехнулся старик. — Одна чоха в прорехах, дырявые чусты да книга!"
     "Книга? — переспросил Шоудыд. — Зачем она ему?"
     "А ты у "его спроси! Этот упрямец только тем и занят, что от восхода и до захода солнца, уткнувшись в книгу, бормочет разные слова".
     "На языке урусов?" — живо спросил Тейб.
     "Да нет же, на нашем, абхазском..."
     "На абхазском? — удивился Шоудыд. — Разве есть на свете книга на нашем языке?"
     "Есть. Она у него здесь, в котомке".
     Тейб заволновался: "Что же ты молчишь, Шарах? Покажи нам эту книгу!"
     Мальчик исподлобья недоверчиво взглянул на Шоудыда, но не издал ни звука.
     "Послушай, дружок, — сказал Тейб, все более волнуясь. — Ручаюсь своим словом, никто не посмеет отнять у тебя твое сокровище. И разве ты не слышал? Я тоже не хочу в Турцию. Поверь, я, как и ты, не прочь учиться и сам с радостью пошел бы в школу урусов. Дай нам поглядеть на твою книгу!"
     Почувствовав, что слова Тейба идут от сердца, мальчик стал развязывать котомку. Столпившиеся вокруг них люди с интересом наблюдали, как Шарах, вынув книгу, протянул ее Тейбу. Это была небольшая книжка с красивым рисунком на переплете.
     Тейб осторожно взял ее, осмотрел с обеих сторон, раскрыл, бережно полистал, закрыл и снова открыл.
     "Дай и мне посмотреть, Тейб!" — воскликнул Шоудыд, и книга перешла к нему в руки.
     ...Шхангерий Бжаниа прервал свой рассказ и с минуту пристально смотрел в пространство, словно вглядываясь в далекое прошлое.
      — Вот тогда-то, — произнес он наконец, — эта первая абхазская книга и побывала в моих руках.
     И с увлечением продолжал:
      — Никогда, никогда мне ее забыть этого! Сам посуди: я был тогда моложе, чем ты сейчас, и о многом хотел узнать, многое понять... Тебе-то хорошо, ты родился в другое время и уже в молодые годы смог стать ученым. А мы тогда жили в потемках и тянулись к свету, как рыбаки в ненастную ночь к огням маяка. Но его закрывали от нас наши хозяева-князья. На нашей земле жили и турки, и персы, и греки, и армяне, и грузины, и урусы. Некоторые из них умели писать на своем родном языке и читать свои книги. А у нас не было ни письма, ни книг, ни единого грамотного человека. Подумай об этом, и ты лучше поймешь волнение несчастных махаджиров, когда они увидели первую книгу на их родном языке. Они все теснее обступали Шараха, толпа прибывала, и отовсюду слышались просьбы показать книгу, дать хотя бы прикоснуться к ней. Она переходила из рук в руки, а Тейб и Шоудыд, обращаясь к каждому, кто брал ее, предостерегали:
     "Только осторожней, друзья!.."
     "Не помните ни одного листочка!.."
     "Не запачкайте!.."
     "Не уроните!.."
     Из толпы раздался возглас: "Красивая книга! Хорошо бы узнать, что в ней написано!"
     "И мы хотим узнать! И мы! — закричали другие. — Что рассказано в этой книге?"
     Тейб обратился к Шараху: "Ты можешь прочитать нам хоть несколько слов?"
     "Могу!" — задорно ответил мальчик.
     "Прочитай, дад!"
     "Да, да! Хоть несколько слов!"
     Мальчик приосанился. Гордясь тем, что приобрел значение в глазах взрослых мужчин и стариков, он с важностью повторил: "Могу! Всю книгу могу прочесть! Дайте ее мне!"
     Гул одобрения пронесся в толпе. Еще бы! Никто из этих людей, окружавших мальчугана, не умел ни читать, ни писать. И только он один среди них был грамотным, только он — Шарах — сын убитого Арыша Камлата.
     "Верните ему книгу!" — крикнул кто-то.
     "Он прочтет нам напечатанные слова!"
     "На нашем языке!"
     И книга на ладонях людей поплыла к нему обратно. Шоудыд подхватил мальчика и поставил на пень, чтобы он был виден всем.
     "Ап-суа ан-бан — абхазский букварь...", — громко и внятно вначале прочел по слогам Шарах.
     "Дальше, дальше читай!" — послышались голоса.
     "Раскрой книгу и читай дальше!"
     И Шарах, листая букварь, прочел, букву за буквой, всю абхазскую азбуку, а затем перешел к словам. Его слушали в напряженной тишине; давно знакомые, родные слова сейчас зазвучали по-новому, словно завораживая людей.
     Когда он остановился, какой-то старик взволнованно воскликнул:
     "Правду говорят: "Чего только не увидели бы на земле люди, если б не умирали..." — И, протиснувшись сквозь толпу к мальчику, спросил: "Кто написал эту книгу? Ты знаешь, дад?"
     "Знаю, — сказал мальчик. — Один урус. Он генерал".
     "Урус? Генерал?" — удивился Шоудыд.
     "Сказки рассказываешь, дад!" — недоверчиво крикнул пожилой крестьянин.
     "Не сказки! — загорячился мальчик. — Я сам видел этого генерала!"
     "Ты? Своими глазами?"
     "Да, да!"
     "Где?"
     "В окумской школе — до того, как ее сожгли... Он стоял так близко от меня, что я мог бы дотронуться до его золотых пуговиц!"
     "Генерал? Урус?"
     "Говорю вам — урус!" — И мальчик, боясь, что снова перебьют, затараторил скороговоркой: "Он долго разговаривал с нами на нашем языке, как самый настоящий абхаз, он все знает, он воевал с турками, чтобы прогнать их с нашей земли и построить для детей школы. Вот он какой!"
     "Подумать только, урус! — восклицали изумленные люди. — Значит, он настоящий афырхаца. Удивительно!"
     Здесь Шхангерий Бжаниа снова прервал свой рассказ и, раскурив трубку, спросил меня:
      — Ты, наверно, много знаешь об этом русском генерале?
     Но я должен был разочаровать его. К сожалению, я слишком мало знал о человеке, к которому должен питать великую благодарность каждый абхаз. Знал только, что в народе он известен под именем генерала Бартоломея. Он был участником одной из русско-турецких войн, представителем, русской военной прогрессивной интеллигенции, близким, очевидно, по своему образу мыслей к декабристам. Несомненно, это был одаренный лингвист, подлинный ученый-энтузиаст.
      — Немного же ты знаешь об этом русском генерале, — усмехнулся Шхангерий Бжаниа. — Мальчик Шарах знал больше!
     В его тоне прозвучала смутившая меня укоризна. Старик наблюдал за мной.
      — Ну, а что ты знаешь о "последнем убыхе"?
     Этот вопрос вновь озадачил меня. Я знал, что убыхи — одно из абхазских племен, говорившее на особом наречии, зачастую непонятном другим родственным племенам. Мне было также известно, что в XIX веке убыхи были поголовно выселены в Турцию и вымирали в жестокой нужде на чужбине. Но я решительно ничего не знал о "последнем убыхе".
      — Так с него-то и началось самое важное в тот памятный день! — воскликнул Шхангерий. — После того как мы услышали о генерале-урусе, всем не терпелось узнать, о чем же он разговаривал с детьми в школе. На маленького Шараха, как из мешка, посыпались вопросы взбудораженных людей, и он, как умел, рассказал то, что запомнил. Оказывается, этот генерал, составляя для нас букварь, побывал среди всех наших племен, в селах, подолгу разговаривал с жителями и что-то записывал на бумаге. Но он не мог найти ни одной живой души из племени убыхов. Не в Турцию же ему было ехать за ними! И вот он случайно узнал, что где-то в горах доживает свои дни один-единственный убых. Это был уже немолодой, больной человек, изрешеченный пулями в схватках с княжескими насильниками, достойный сын Апсны. К тому же природа наделила его мудростью и даром красивой речи. Когда генерал разыскал его и спросил, почему из всего племени он одни решил остаться в Абхазии, убых ответил ему стихами. А генерал записал эти стихи, напечатал в букваре на отдельном, самом последнем листке...
     "Так прочти нам эти стихи!" — пристал к мальчику Тейб.
     "Да, да! Что ответил генералу этот достойный убых?" — заволновался и Шоудыд.
     "Читай! Читай же! — неслось отовсюду. — Почему не питаешь?"
     "Потому, что вы все время перебиваете меня", — ответил мальчик.
     "Не упрямься! Слушайся взрослых!" — прикрикнул на него старый опекун.
     И в тишине снова зазвучал звонкий детский голос.
      — Я не помню сейчас всех этих стихов, хотя они были короткими, — продолжал Шхангерий Бжаниа. — Но всем нам показалось, что мальчик не говорит, а поет... "Апсны! Апсны! — прочувствованно читал он. — Не выдумаешь сказки прекраснее, чем ты наяву. Родная моя страна! Никто никогда не заставит меня расстаться с тобою! Лучше гибель на твоей душистой, благодатной земле, но только не позорное изгнание. Чужбина — страшнее смерти!.."
     Помнится, Шараха прервали рыдания одной из женщин. Вслед за ней разразились слезами многие другие женщины, захныкали дети. А затем... затем я увидел то, чего не видел за всю мою долгую жизнь н, знаю, не увижу никогда больше: глаза увлажнились у мужчин... И у Тейба, и у Шоудыда, и у старого опекуна Шараха... Можешь ли ты этому поверить?! Слезы на глазах у абхаза!..
     В это время к толпе подошел князь Алыбей.
     "Ну, чего вы замешкались?! — Он едва сдерживал злость. — До каких пор вас будут ожидать фелюги? Что там лопочет этот мальчишка?"
     "Он читает нам книгу на нашем родном языке", — ответил Адлей Шьааб из села Члоу.
     "Хм! — усмехнулся князь. — Нашли время! Он дочитает ее вам в Турции".
     "Пусть дочитает здесь!" — проговорил Шьааб.
     "Нет, нет! — скривился князь. — Сейчас не до забав! Торопитесь! Время не ждет".
     "Подождет! — твердо сказал Шьааб и добавил: — Ты сказал "забава", князь? Первая абхазская книга? А для нас она — великая радость. Почему же ты не хочешь разделить с нами эту радость? Разве ты не абхаз?"
     "Как ты смеешь?! — вспыхнул Алыбей. — Послушай, Адлей Шьааб, я всегда принимал тебя за достойного, умного человека. Подай же пример неразумным, ступай к фелюгам, и тогда все последуют за тобой".
     Но Шьааб не двинулся с места: "Пусть сначала мальчик прочтет нам все до конца!"
     "Не позволю!" — прогремел князь и шагнул к Шараху, чтобы вырвать книгу у него из рук. Но тотчас Тейб, Шоудыд и другие мужчины заслонили мальчика, и князь увидел перед собой грозные лица.
     "Так и быть, — процедил он сквозь зубы. — Уж если вы так этого хотите, пусть читает. Только поживей, щенок!" — прикрикнул он на Шараха.
     И тот снова принялся читать гордый ответ "последнего убыха". Но князь напугал его, теперь звонкий голосок мальчика дрожал, и от .этого стихи волновали еще сильнее. Повторяю, они были краткими, но слова их — красивые, благородные, смелые — звали к любви, к борьбе, вливали в наши сердца надежду. Они ударили в наши головы, как вино, прояснили мысли, сделали нас отважней. Они заканчивались теми же словами, какими начинались, и, когда Шарах повторил: "Чужбина страшнее смерти!" — воздух огласился восторженными криками:
     "Молодец, дад!"
     "Дад, спасибо тебе!"
     Князь вдруг преобразился. Лицо его стало багровым, он стал истошно кричать: "На фелюги! На фелюги!" Отдышавшись, Алыбей угрожающе произнес: "Если останетесь, урусы перестреляют вас, как собак, вместе с мальчишкой! И я не стану им мешать!"
     И тогда выступил вперед седой Адзин Есхак из села Джгерда. Тотчас водворилась тишина. Адзин Есхак славился по всей Абхазии мудростью, справедливостью и добротой, народ уважал и любил его.
     "Неправда, князь, — начал он с величавым спокойствием, — урусы не перестреляют нас..."
     "И ты?! — срывающимся голосом вскричал князь. — Ты, Адзин Есхак, перечишь своему князю?! Что же ты молчал раньше? Я всегда верил твоей мудрости и сам слышал, что ты не противишься переселению на турецкие земли. Разве это не так?"
     "Так, — сказал старик, глядя в глаза князю, — не противился... Это правда. — Он помолчал и вдруг, приложив руку к сердцу, склонил перед застывшей толпой свою седую голову. — Я очень виноват перед вами, друзья мои..."
     Слова гордого старца удивили людей. Послышались возгласы:
     "Нет, нет, Адзин Есхак!"
     "Ты не можешь быть виновным перед нами!"
     "Ни в чем и никогда!"
     "Виновен! — повторил Адзин и выпрямился во весь свой высокий роет. — Моя совесть кровоточит, абхазы! Видно, несчастья трусливы — они никогда не приходят в одиночку. Они обрушились на нас одно за другим, притупили мой разум, обессилили сердце... Я почувствовал, что нет у нас больше сил бороться, и покорялся судьбе: что свершится, то свершится... А покорность, когда в сердце не остается ни одного желания, — первый вестник обреченности. Когда человек падает духом, его конь не может скакать... Так случилось и со мной. Но сегодня этот славный мальчик, книга, которую он показал, слова отважного убыха влили в меня новые силы, и моя кровь забурлила. И я говорю вам: оставайтесь дома. Чужбина страшнее смерти!"
     Гул одобрительных возгласов пронесся над поляной.
     "Замолчи, старик! — прокричал князь. — Не слушайте его, абхазы! Или вы не знаете, что к старости люди глупеют, как малые дети!"
     "Это верно, князь, — сказал Адзин Есхак. — Бывает, что старики превращаются в детей. Но верно и то, что часто устами детей говорит правда. И эту правду принес нам сегодня маленький Шарах Камлат!"
     Старик снял мальчика с пня, поставил его рядом с собой, взял у него книгу и опустил руку ему на голову.
     "Вот эта великая правда! — сказал он, высоко поднимая книгу. — Она пробилась к нам, как луч солнца пробивается сквозь черные тучи. И повторяю, князь: урусы не будут в нас стрелять. Если они хотят нас уничтожить, что зачем тогда им печатать книги на нашем языке и строить школы для наших детей?! Горская школа в Сухуми — первый огонек. Ведь зажигает только то, что само горит, и она зажжет другие огоньки... Мы должны беречь эту школу как зеницу ока. Не то ее сожгут князья вместе с турками, как сожгли окумскую школу. Кто же сохранит ее, если мы покинем родину?! Ты, князь, сулишь нам рай на землях твоего падишаха, говоришь, что там будешь с нами. Как же ты позволил туркам насильничать, торговать простыми людьми, как скотом, угонять наших дочерей в гаремы Трапезунда, Самсуна, Стамбула?! Что принесли нам османы, кроме позора и бед на родной нашей земле? Что же будет с нами на их землях? Нищета и недостойная смерть. Нет, нет, держитесь урусов, абхазы! Крепко держитесь!"
      Он смолк, чтобы перевести дыхание, и Тейб, воспользовавшись минутой общего молчания, вскочил на пень.
     "Правду сказал вам Адзин Есхак! — воскликнул он. — В Абхазии есть люди, которые дрались на войне вместе с солдатами-урусами против турок. По их словам, урусы храбры, добры и великодушны. Есть у урусов и ученые, которые желают добра нашему народу. Это один из них составил первую абхазскую книгу. Прости, что я перебил тебя, Адзин Есхак..."
     "Это ничего, — сказал Есхак, — ведь и ты высказал правду. И теперь мне нечего больше прибавить. Я остаюсь с урусами!"
     "Тогда останусь и я!" — вскричал старый опекун Шараха.
     "И мы тоже! И мы!" — закричали в толпе, и люди двинулись со своим скарбом прочь от берега.
     Маленький Шарах потянул своего опекуна за полы черкески.
     "Пойдем, скорей пойдем!", — заторопился он, озираясь на взбешенного князя. "Не бойся, малыш, — ласково сказал ему Адзин Есхак. — Я сам отведу тебя в горскую школу".
     Мальчик просиял и стал бережно засовывать свою книгу в котомку.
     
     Лицо Шхангерия озарила улыбка, и, взволнованный воспоминаниями, он замолчал.
     Старик поднялся с кресла и в задумчивости снова стал перебирать книги на столе. Потом поднял взгляд на меня и сказал:
      — Теперь ты должен постараться, чтобы все люди узнали, почему жители селений Тамыш, Кутол, Джгерда, Гуп, Тхина и Члоу не стали махаджирами вслед за цебельдинцами и гумистинцами и не погибли на чужбине жестокой, бесславной смертью. Нас спасла первая абхазская книга...
     Когда почтенный друг ушел от меня, я все еще продолжал думать о книге, составленной русским генералом-ученым, о стихах "последнего убыха". Мне снова припомнилась древняя легенда о поэте, своими стихами остановившем дрогнувших воинов и воодушевившем их на победу, и я мысленно преклонился перед могуществом вдохновенного, правдивого слова.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015