[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Леонид Зорин. Римская комедия (Дион)

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  Часть первая

2

  3

  Часть вторая

  2

<< пред. <<   >> след. >>

     2
     
     Большой зал в знаменитом дворце Домициана. В глубине — терраса с видом на сад и озеро. Прохаживаются гости. На первом плане — прокуратор Афраний и Бен-Захария.
     
     Афраний. Прекрасный вечер, Бен-Захария, не правда ли?
     Бен-Захария. Истинная правда, справедливейший.
     Афраний. Только в Риме бывают такие праздники. Сознайся, ничего подобного ты в своей Иудее не видел.
     Бен-Захария. В этом нет ничего удивительного. Мы ведь — бедная пастушеская страна.
     Афраний. Вечер на диво, что и говорить, а все-таки мне не по себе. И каждому в этом доме сегодня не по себе, хоть и не следовало бы мне говорить об этом вольноотпущеннику.
     Бен-Захария. В этом тоже нет ничего удивительного. Мерзавец Луций Антоний взбунтовался совсем уж открыто.
     Афраний. Чего доброго, через несколько дней он появится в Риме.
     Бен-Захария. Это будет крупная неприятность!
     Афраний. Скажу тебе по секрету, Бен-Захария, это способнейший человек.
     Бен-Захария. Если мне придется свидетельствовать перед ним, я присягну, что вы о нем хорошо отзывались.
     Афраний (смущенно). Бога ты не боишься, Бен-Захария!
     Бен-Захария. Не боюсь, справедливейший.
     Афраний. Значит, ты не веришь в него?
     Бен-Захария. Он мне просто не нравится. Что это за бог, который не дает человеку покоя? То он требует око за око, то зуб за зуб. Не бог, а какой-то подстрекатель.
     Афраний. Но, Бен-Захария, без бога нет народа.
     Бен-Захария. Так ведь я сторонник ассимиляции.
     Афраний. Вон что... Ну, это — другое дело. (Проходят.)
     
     Появляются Лоллия и Сервилий.
     
     Сервилий. Все-таки танцы, заимствованные у галлов, заслуживают своей популярности.
     Лоллия. Дорогой друг, сейчас не до танцев. Я хочу вам дать несколько советов.
     Сервилий. Неповторимая, я весь — внимание.
     Лоллия (тихо). Не торопитесь обличать Луция Антония.
     Сервилий. Проклятье, но почему? Он изменник!
     Лоллия. Возможно, но это выяснится не раньше, чем через десять дней.
     Сервилий. Что еще должно выясниться, разрази меня гром?!
     Лоллия. Изменник Луций Антоний или...
     Сервилий. Или?
     Лоллия. Или император.
     Сервилий. Но ведь я поэт, у меня есть гражданские чувства.
     Лоллия. Ах, да! Вы такой прелестный возлюбленный, что я иной раз забываю, что вы к тому же лауреат. Простите, это случается со мной редко.
     Сервилий. Кроме того, кем будет Антоний Сатурнин еще неизвестно, а Домициан — император, это знает каждая курица.
     Лоллия (нетерпеливо). Сервилий, курица не в счет. Как вы думаете, почему здесь Дион?
     Сервилий (живо). Представьте, я сам хотел вас спросить!..
     Лоллия. Пишите стихи, а думать за вас буду я. Не делайте шагу без моего одобрения. Как вы провели ночь?
     Сервилий. Ругался с Фульвией.
     Лоллия. Я вижу, вы не теряли времени. (Не глядя на него.) Она идет сюда. Уходите.
     
     Сервилий исчезает. Показываются Фульвия и нелепо одетая Мессалина.
     
     Мессалина. Почему вы разрешаете Сервилию беседовать с этой женщиной? О них уже шепчутся на каждом углу.
     Фульвия. По крайней мере, все поймут, что он — со щитом. Лоллию не занимают неудачники.
     Мессалина. Напрасно Диона сюда позвали. Семейному человеку нечего здесь делать.
     
     Они останавливаются рядом с Лоллией.
     Фульвия. Дорогая, вы сегодня прекрасны.
     Лоллия. Напротив, я чувствую себя усталой. Вы смотрели новую пьесу у Бальбы?
     Фульвия. Ну разумеется. Там был весь Рим.
     Мессалина. Меня не было. Впрочем, я десять лет не ходила в театр.
     Лоллия. Милая, вы ничего не потеряли. Фаон в главной роли невыносим.
     Фульвия. Ни жеста, ни голоса, ни внешности.
     Лоллия. Как это ни грустно, театр вырождается. Он доживает последние дни.
     Фульвия. Я совершенно с вами согласна.
     Лоллия. Он мог процветать у наивных греков с их верой в мифы. Наше время все меньше допускает условности.
     
     К ним подходит Клодий.
     
     Клодий. Условности утомительны, но без них немыслима общественная жизнь. Фульвия, дорогая, вас ищет ваш знаменитый супруг.
     Мессалина. А не попадался вам мой Дион?
     Клодий. Я и сам бы хотел его встретить.
     Мессалина. Странное это местечко, скажу я вам. Можно найти что угодно, кроме собственного мужа.
     Фульвия. Идемте, Мессалина.
     
     Они уходят.
     
     Клодий. И вы ополчились против условностей! Но ведь чем мы сложнее, тем нам меньше доступно все естественное. Ваша мирная беседа с Фульвией только потому и возможна, что вы обе соблюдаете правила игры.
     Лоллия. Вы ревнуете меня к Сервилию, Клодий?
     Клодий. Ревновать вас? Это бессмысленно. Разве можно ревновать Капитолий, Базилику Юлия, храм Аполлона? Вы не можете принадлежать одному римлянину. Вы принадлежите Риму.
     Лоллия. Теперь я вижу, что дела Рима плохи. Государство, в котором мужчины разучились ревновать, обречено.
     Клодий. Мне и самому кажется, что на этих стенах появились Валтасаровы письмена. Все танцуют, шутят, слушают музыку, а в небе рождается гроза.
     Лоллия. Антоний Сатурнин собрал легионы.
     Клодий. Антония еще можно остановить, но как справиться с нашей усталостью? Боюсь, что вы правы, моя дорогая.
     Подходит Дион. Мессалина заставила его принарядиться и он чувствует себя стесненно. Вместе с тем внимательному наблюдателю не трудно заметить, что он возбужден.
     Друг мой, это такая приятная неожиданность — видеть тебя здесь.
     Дион. Я всю ночь ломал голову, зачем это я мог понадобиться Домициану, и так ничего не смог придумать. Но даже если это пустая прихоть, я использую эту возможность.
     Лоллия (чуть высокомерно). Что же вы намерены совершить?
     Дион. Я открою ему глаза, только и всего. В мире происходит беспрерывное надругательство над идеалом. Уж нет ни достоинства, ни стыда. Три четверти людей, гуляющих в этих залах, — клятвопреступники, мошенники, тайные убийцы, предатели, наконец, просто мелкие льстецы, ничтожества, не имеющие ни взглядов, ни убеждений. И что же? Если не принимать во внимание их забот о месте в прихожей цезаря, то жизнь их — вечный праздник. Может быть, вы находите это справедливым? А между тем человек, облеченный властью, мог бы сделать много добра.
     Клодий. Дион, что это вдруг на тебя напало? Когда же этот мир жил по другим законам?
     Дион. Да, если б все это творилось до нашей эры, я бы молчал. Но ведь все это происходит уже в нашей эре! В нашей эре! Ты должен меня понять.
     Лоллия. В нашей эре смешно изображать пророка, Дион. Император может спросить вас, кто дал вам право выносить людям приговоры? Для начала вас должны признать хотя бы гением. Иначе ваш гнев объяснят дурным характером или скверным пищеварением.
     Дион. При чем тут мой характер или мой желудок? Есть же интересы Рима...
     Клодий. Боже, Дион, как ты наивен. Ты сокрушитель основ или ты дитя? Неужели это ты пишешь сатиры? Тебе буколики надо писать, воспевать пастушек и пастушков. Интересы Рима... Рим сам не знает, в чем его интересы. Сегодня — они одни, завтра — другие. Сегодня — союз с дакийцами, завтра — война, послезавтра — снова союз. Вчера Луций Антоний был верным сыном, сегодня он враг, завтра он снова сын. Интересы Рима изменчивы, искусство вечно. Конечно, Лоллия права — великим тебя еще не объявили, но ты об этом не думай, пиши стихи.
     Лоллия. Прощайте, Дион, и не вздумайте просвещать императора. Мне кажется, он этого не любит.
     
     Уходит с Клодием, дружески кивнувшим Диону.
     
     Дион. Клодий — лучший из всех, и что же он мне советует: смириться! Ни больше ни меньше. (Задумчиво.) Но как красива эта женщина! Вся порядочность моей Мессалины не перевесит такой красоты. (После паузы.) И все-таки если случай представится, я буду откровенен, умно это или неумно.
     
     Неслышно появляется большелобый человек, узкобровый, с крупными глазами навыкате, — это Домициан.
     
     Домициан (живо). Дион? Это ведь ты, приятель мой. Я ведь тебя узнал. У меня отличная память на лица.
     Дион. Это я, цезарь, и я приветствую вас.
     Домициан. Говори мне «ты», Дион.
     Дион. Но для этого мы еще недостаточно знакомы.
     Домициан (весело). А ведь ты прост, приятель мой, хоть и печешь эмиграммы. Ничего, валяй, я не обижусь. Когда человека называют на «вы», ему оказывают уважение, но когда богу молятся, к нему обращаются на «ты».
     Дион. В таком случае, как тебе будет угодно.
     Домициан. Нравится тебе мой дом?
     Дион. Прекрасный дом, цезарь.
     Домициан. А мой вечер? Мои гости? Много красивых женщин, не правда ли? Ты любишь женщин, Дион?
     Дион. Я плохо их понимаю.
     Домициан. Тем больше оснований любить их. Упаси тебя небо их понять, ты тогда на них и не взглянешь. Моя жена — прекрасная женщина и, однако же, как бы это попристойней сказать... симпатизировала одному актеру. Как тебе это нравится? Смех да и только. Понятно, из этого вышли неприятности. Актера я казнил, ее прогнал. Правда, потом я снова ее приблизил, потому что получилось, что я наказываю самого себя, а это было вовсе уж глупо, и, кроме того, так хотел мой народ, а ведь мы, императоры, служим народу.
     Дион. Что же, ты рассудил мудро.
     Домициан. Тем более актера-то я казнил. Что делать, — вы, люди искусства, часто преувеличиваете свою безнаказанность. Не правда ли, приятель ты мой?
     Дион. Я не задумывался над этим.
     Домициан. Ну и напрасно, клянусь Юпитером. Когда что-либо затеваешь, всегда надо думать о последствиях, это я тебе говорю, как политик, а уж в политике я зубы съел. Ведь у тебя, по правде сказать, совсем неважная репутация.
     Дион (гневно). А кто мне ее создал? Люди без совести?!
     Домициан. Люди, которые мне служат. И подумай здраво, запальчивый ты мой, не могут же быть такими дурными люди, которые мне служат. Я того мнения, что при желании ты мог бы найти для них более правильные слова.
     Дион. Домициан, слова не существуют сами по себе, слова рождаются из дел. Прикажешь мне выдумывать события?
     Домициан. Вот и неправ ты, дружище, совсем неправ. Я ведь и сам в печальной своей юности писал стихи, и знающие люди говорили даже, что вкус у меня отличный. Выдумывать события глупо, но их можно по-своему увидеть, вот и все. Представь себе, например, что природа послала на нас ураган. Как напишет об этом истинный римлянин? «Свежий ветер, — скажет он, — радостно шумел над Римом». И, наоборот, от солнца, от дара небес, он отвернется, когда оно светит варварам. «Бессмысленное солнце, — скажет истинный римлянин, — глазело на их бесплодную почву». Глаза — зеркало души, братец ты мой.
     Дион. Домициан, не время играть словами. От этой игры гибнет Рим. Где чувство, питающее слово? Где убеждение, дающее ему силу? Чего хотят мои сограждане? Наслаждений? Во что они верят? В случай? Этого слишком мало, чтоб быть великим обществом. Подумай об этом, Домициан.
     Домициан. Дион, ты гнусавишь, как вероучитель. Вспомни, чем кончили христиане.
     Дион. Как раз преследуемые учения выживают. Тем более что человек, покуда мир несовершенен, будет искать утешения. А ищут не всегда где следует.
     Домициан. Не будем спорить, откровенный ты мой, по чести сказать, я от этого отвык. Как ты думаешь, почему я тебя позвал? Ведь не для того же, чтоб слушать твои советы.
     Дион. Я не знаю, зачем я тебе понадобился.
     Домициан. Ты, должно быть, слышал, как ведет себя губошлеп этот, Луций Антоний? Полнейшее ничтожество, мешок дерьма, ведь я его, можно сказать, поднял из грязи, назначил ни много ни мало наместником, — и он, видишь ли, восстает против меня, возмущает моих солдатиков. Вот, друг мой, как я плачУсь за свою доброту. Не приложу ума, что мне делать о моей мягкой натурой? Всеми уроками жизни она пренебрегает, больше того, даже горькая юность, которую я провел на Гранатовой улице, ничему не может меня научить. Однако же, и кроткого человека можно ожесточить, клянусь Юпитером! Будь уверен, срублю я этому предателю голову, если он, понятно, не предпочтет быть моим другом.
     Дион. И ты согласишься дружить с этим скопищем пороков?
     Домициан. Только бы он уступил, я найду в нем достоинства. Я ведь обязал думать о моем народе, о моих детях — римлянах. Поэтому, если этот подлец придет в чувство, я готов с ним сотрудничать. А для этого нужно, чтобы он понял, что в Риме у него союзников нет, что мои сенаторы едины, как мои поэты, а поэты все равно что мои солдаты. И поэтому ты здесь, братец мой, и знаешь теперь, чего мне от тебя надо.
     Он хлопает в ладоши, и зал наполняется всеми без исключения приглашенными. В дверях стоит пожилой корникуларий Бибул с обычным недовольным выражением лица.
     Вот что я хотел вам сказать, дорогие гости. Жизнь наша полна обязанностей, а они отвлекают нас от возвышенных мыслей. Между тем не только для повседневных дел живет человек. В конце концов, он и для будущего живет. Вот об этом-то нам напоминают поэты. Уж так они устроены, счастливчики эти, что, пока мы копаемся в нашем... пыли, они заглядывают за горизонт. И там они видят величие Рима и оправдание наших усилий. Ясное дело, такие способности не должны оставаться без награды, и мы их награждаем по мере возможности. Да вот недалеко ходить, стоит среди нас Публий Сервилий рядом с привлекательной своею женой. Совсем недавно мы его увенчали лаврами. Надо думать, это поощрение вдохновило поэта, и сегодня порадует он нас новыми плодами. Ну-ка, Сервилий, выскажись, друг.
     
     Все аплодируют.
     
     Сервилий (делая несколько шагов вперед). Сограждане, в моих стихах вы не найдете никаких славных качеств, кроме искренности. Впрочем, голос сердца всегда безыскусствен.
     Афраний. Отлично сказано, не правда ли, Бен-Захария?
     Бен-Захария. Истинная правда, справедливейший.
     Сервилий (откашлявшись):
            Сладко смотреть на расцвет благородного города Рима,
            Всюду величье и мощь, всюду довольство и мир.
            Дети и те говорят, что на долю их выпало счастье
            Чистую римскую кровь чувствовать в венах своих.
            Ходим, свой стан распрямив, не гнетут нас тяжелые думы,
            Знаем, что ночью и днем думает цезарь за нас.
     Афраний (аплодируя). Ах, негодник, он довел меня до слез.
     Бен-Захария. Вы правы, я и сам чувствую какое-то щекотание.
     Афраний. Ты не можешь этого понять, Бен-Захария, хоть и умен. Для этого надо родиться римлянином.
     Бен-Захария. И на этот раз вы правы.
     Домициан. Вот так-то, уважаемые, придет поэт и откроет нам все то, что вроде мы и чувствуем, а выразить не в силах. А он в силах... Дар небес, что говорить. Впрочем, каждому свое. Спасибо тебе, Публий Сервилий.
     Сервилий кланяется.
     Здесь среди нас и другой поэт, о нем вы тоже слышали немало. Зовут его Дионом, и хотя нрав у него, говорят, колюч, да и родом он, как известно, из Пруса, духом своим он также — сын Рима. Что же, Дион, почитай и ты нам, и будем надеяться, что хоть ты здесь и в первый раз, да не в последний.
     Мессалина (негромко). Только читай отчетливо и не проглатывай окончаний.
     Дион (так же). Месса, хоть тут меня не учи. (Выступает вперед.) Собрат мой Сервилий тронул ваши сердца, мне трудно с ним в этом тягаться. Но если искренность — главное свойство его стихов, то истинность — достоинство моих. (Читает.)
                   Боги, как расцвел наш город! Просто удивительно!
                   Просыпаясь, мы ликуем, спать ложась, блаженствуем.
     Полный римлянин (тихо). Начало многообещающее.
     Плешивый римлянин (еще тише). Посмотрим, каков будет конец.
     Дион.
                   И, от счастья задыхаясь, не умея выразить,
                   Дети в чреве материнском Риму удивляются.
     Афраний. Что-то не нравится мне это удивление.
     Бен-Захария. Еще отцы говорили: дивись молча!
     Дион.
                   Через край от ликованья кровь переливается.
                   Оттого она струится, чистая, по улицам.
                   Если жизнь — вечный праздник, что же непонятного,
                   Что иные от восторга... потеряли голову?
     Афраний. Бен-Захария, поддержи меня, силы меня оставляют.
     Бен-Захария. Император улыбается, значит, он взбешен.
     Дион.
                   Что за люди в нашем Риме? Что за превращения!
                   Стал законником грабитель, стал судья грабителем.
                   Или есть один сановник, не обучен грамоте,
                   Но зато меня, Диона, учит философии.
     Домициан (подняв руку). Остановись, друг. Вижу я теперь — недаром боятся мои подданные твоего пера. Бойкое, бойкое перо, клянусь Юпитером. Но объясни мне чистосердечно, откуда такая ярость? Чем тебе не угодил Рим, скажи на милость? Быть может, тебе приглянулись свевы? Или у варваров-хаттов приятней жить образованному гражданину? Значит, ты полагаешь, что раскрыл уши и глаза? Мало же ты увидел, приятель, да и услышал не больше.
     Мессалина. Мы погибли! Я его предупреждала.
     Дион. Домициан, и я считаю, что Рим — солнце вселенной. Да и будь Рим в сто раз хуже, он — моя родина, а родины не выбирают. Но тем больней видеть, как торжествуют лицемеры, как белые одежды прикрывают разврат.
     Домициан. Постой, постой, это куда же тебя несет, ожесточенный ты мой? Какой еще разврат, когда нравственности я придаю особое значение, это знает весь мир. Скажи непредубежденно, в каком городе есть еще весталки? Девушки, отвергающие, как бы это поприличней сказать... услады плоти во имя вечной чистоты. Разве это не символ римской морали?
     Дион. Домициан, нам ли кичиться весталками? Да ведь это самое уродливое порождение Рима! Взгляни на этих несчастных баб, сохнущих под грузом своей добродетели. Не глупо ли этим дурам носиться со своей невинностью, вместо того чтоб рожать славных маленьких пузанчиков? Небо милосердное, что за нелепость — поклоняться собственной недоразвитости, что за участь — стоять на страже у входа в свой дом! Это не только не гостеприимно, это постыдно! Ты говоришь, эти девушки — символ Рима? Ты прав, таков наш Рим — что бы ни было, он охраняет фасад.
     Домициан (очень спокойно). Пошел вон!
     Дион (с достоинством). Могу и пойти, но кто будет читать историю, увидит, что я был прав.
     Домициан. Заткнись, говорят тебе, не выводи меня из себя.
     Дион. Если б все это было до нашей эры, я бы слова не сказал. Но все это ведь происходит в нашей эре! Только вдумайся — в нашей эре!
     Домициан. Вон отсюда, сказано тебе или нет? Ты замахнулся на мораль — это уж слишком! Таковы все моралисты, я это знал давно. Такие типы, как ты, приятель, вредны, и в особенности для римской нашей молодежи. Мы-то мужи зрелые, а у юных умы еще неокрепшие, хрупкие у них умы. Кто же о них позаботится, если не взрослые люди? Запрещаю тебе находиться ближе, чем в одном дне пути от столицы, и упаси тебя бог показаться на этих улицах. Скажи уж спасибо чувствительной моей натуре, проще было б срубить тебе голову. Все. Я сказал.
     Дион. Спасибо, цезарь. Ты в самом деле добр. Идем, Месса.
     Клодий (еле слышно). Прощай, неразумный.
     Лоллия (тихо). Или этот человек сумасшедший, или у него есть хорошо осведомленный друг.
     Клодий. Он сумасшедший, Лоллия. Можете мне поверить.
     Мессалина. Горе мне, горе...
     Бибул (у входа). Н-да... Зря, выходит, принес я тебе приглашение.
     Дион. Что делать, друг. По всему видно, нам с тобой не дождаться производства в чин. Будь здоров.
     
     Уходит с Мессалиной.
     
     Афраний. Бен-Захария, этот человек глуп. Чего он хотел?
     Бен-Захария (со вздохом). Неважно, чего хотел, важно, что из этого вышло.
     
     Вбегает молодой корникуларий.
     
     Молодой корникуларий (задыхаясь). Цезарь, Луций Антоний перешел Рейн!
     
     Общее смятение.
     
     Занавес

     
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015