[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Анатолий Знаменский. По старой дружбе.

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Анатолий Знаменский. По старой дружбе.
     
     Рассказ.
     
     -------------------------------------------------------------------
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Кожанку... не надевал бы,-- сказала жена, мягко, заученно поворачиваясь у гардероба. — Теперь их только шофера носят, вроде спецодежды...
     -- Не учи ученого! — весело сказал Калядин, стараясь, впрочем, скрыть нотки веселой самоуверенности и даже какого-то молодого нахальства, проснувшегося в нем.
     За окном призывно и бодро тарахтел «газик». Калядин легко, несообразно возрасту, кинул зашелестевшее пальто на плечи, одернул жесткие, но уже поморщенные кое-где борта, выпятил грудь. Движения его были размашисты и упруги, и в нарочитом, веселом окрике — не учи ученого! — ничего обидного, не было, но жена как-то грустно и просяще смотрела на него. Смотрела, точнее сказать, как побитая, хотя Калядин за всю жизнь ее пальцем не тронул.
     Не хотелось входить в тонкости женских ощущений, да и времени не было. Калядин захлестнул на крепкой шее новый клетчатый шарф удавкой; жена тихо, неслышно сняла у него пушинку с ворота.
     -- К обеду приедешь?
     -- А черт его знает! Вызвали вот по телефону, а там — хозяйственный актив. Не знаю,-- небрежно сказал Калядин.
     Оборачиваясь к двери, увидел ее жалкие, как бы даже обиженные глаза, мельком глянувшие на оборванный, обнищавший к концу года численник над комодом.
     И вздох услышал своей пухлой, обтянутой черным хромом спиной — привычный бабий вздох, осточертевший за долгие годы счастливого супружества.
     Нет, ничего не заметила Дарья! Не заметила, что был он нынче в особом настроении, вроде именинника, что его распирали тайные надежды, что собирался он сегодня праздновать какую-то свою личную, тайную победу. Она даже не обратила внимания, как, забежав на минутку домой, он старательно драил хромовые сапоги мягкой бархоткой, перед недальней этой дорогой...
     Собой занята! Вот так проживешь с человеком двадцать пять лет, целую четверть века, перемучаешься под гнетом любви и моральной дисциплины, а потом и окажется, что даже чужие люди лучше тебя понимают, интереса у них больше к тебе, чем у родной Дарьи!
     Как сегодня Наташа-то глянула, когда передавала телефонный вызов! Аж слезы на глазах выступили! Наташе этой, правда, уж за пятьдесят, она и без причины иной раз глаза вытирает, сидя на проходной у телефона, но ведь тут другое дело. Тут она за близкого человека порадовалась, и голос дрогнул от преданности и сочувствия:
     -- В райком вас кличут, Петро Митрич. Вот, только что позвонили, чтобы сразу...
     -- Куда явиться-то? — задержался Калядин в проходной.
     -- Да ко второму будто, сказали. Прямо. Надо быть, вспомнили и про вас!
     Ему даже показалось, что старуха перекрестила его спину.
     Наташа работала у Калядина в разных должностях уже лет пятнадцать, если не больше, с тех давних пор, когда и он сам занимал иные посты. Была последовательно сторожихой и уборщицей райкома, курьером в упол-минзаге, а ныне — совмещала должности кладовщика, вахтера и телефонистки на кирпичном заводе. Наташа переживала за Калядина, считала его хорошим человеком и уж, конечно, оценила нынешний телефонный звонок, не то что супруга. Жене-то он, правда, ничего пока не говорил, но ведь должна же она догадаться, заметить в нем перемену.
     -- Жми! — сказал Калядин, устроившись на тесном сиденье, рядом с шофером.
     Шофер — длинный, нескладный парень в курточке из искусственной кожи и простроченных вдоль и поперек шароварах с какими-то заклепками где надо и не надо — с усилием дернул рычаг скоростей.
     -- В райком, говорят?
     -- В райко-о-ом,-- с удовольствием кивнул Калядин, выпрастывая сбившуюся полу.-- Иван Сергеич, видно, вспомнил...
     -- Опять, верно, про политучебу?
     -- Да нет, другое что-то...
     Год назад тоже был вызов, напоминали Калядину насчет самообразования, а шофер так понял из его слов, что речь шла о политучебе на заводе... Но чему учиться человеку его возраста, если у него размаха и опыта на целый район и сил хоть отбавляй?.. А его заперли на паршивый сезонный заводишко районного масштаба, в котором, правду сказать, и делать-то нечего! Рабочих — чуть больше сотни, один бухгалтер, два сменных мастера, Наташа да вот еще электромонтер, умеющий водить старенького «козла», если вызовут куда,-- вот и все масштабы. И в штатном расписании этот завод числится цехом! Цех по выработке кирпича, при лесокомбинате. А был бы рядом консервный завод побогаче, был бы, значит, при консервном заводе...
     Никогда Калядина не снимали с треском, не отдавали под суд, выговоров даже заработал за всю свою жизнь немного, а вот так случилось: за долгие годы тихо и мирно скатился он до этого кирпичного заводика. Спроси: как? — никто не скажет, не объяснит.
     Были, конечно, важные перемены, всякие реорганизации — ими-то в первую голову Калядин все и объяснял. Образование, конечно... Но ведь и он кое-что познал на практике, чего тоже сбрасывать со счета нельзя. Он так и думал, что вспомнят о нем, догадаются, позовут. И вот — вспомнили, позвали.
     Да и как не вспомнить, когда вторым-то с прошлой конференции в районе Ванюшка Матвеев, с которым еще до войны вместе лямку тянули. Как не вспомнить, когда кругом, на что ни взгляни, калядинских рук дело!
     Дорогу эту кто строил? Точнее, при ком строили? При Калядине. Раньше тут, с горы на гору, и лошадьми проезда не было, теперь — шоссе! Вот как «газик» летит, только камешки в днище постукивают, только пыль завивается из-под колес, дыхание захватывает! Молодец, Новомир, умеешь баранку в руках держать, даром что не классный шофер! А кто тебя воспитал, не Калядин?
     А буровые эти?..
     Машина мчалась по извилистой дороге, вверх-вниз, с горы на гору, и вокруг маячили голенастые промысловые вышки — им не было числа. И почти все они строились после войны, при Калядине!
     И вот еще... Ну, у этого здания не мешало бы и остановиться! Жаль, времени в обрез, а то постоял бы еще Калядин здесь, походил вокруг длинного, красивого, широкооконного здания с резными пилястрами! Центральная компрессорная — опора всего промысла!
     Кирпичные стены промелькнули в глубине лесной поляны, на самом взгорье, и вновь над дорогой понеслись кустарники, дикие груши, облетевшие осенние дубы. Машина покатилась под гору.
     -- Любуетесь? — спросил шофер с нескрываемым сочувствием. Он знал слабость хозяина, не раз об этой компрессорной говорили.
     -- Память...-- признался Калядин.-- Молодые годы! Вспомнишь — душу отведешь.
     Да, после войны трудно восстанавливали промыслы. Нелегкое дело было крутиться на старых месторождениях, открытых еще в прошлом столетии всякими заграничными концессионерами. Да и военные события, с поспешной ликвидацией скважин, давали себя знать. Когда месторождение истощилось, упали дебиты, Калядин внедрял здесь вторичные методы нефтедобычи.
     Мудрая штука — инженерия! Это была очень своевременная идея: воздухом выжимать нефть. Калядин тогда вплотную влез в технологию, здорово начал разбираться во всей этой подземной музыке, почти геологом стал. Нефтеносные свиты никогда, оказывается, подчистую своих запасов не выдают. И всегда промысловики с этим мирились, а потом нашли способ повышать пластовое давление. Правда, не без капитальных затрат.
     Ну, проект из края вылетел, как из пушки, Калядин сам проталкивал! Материалов не хватало, он мотался по всем инстанциям, выгнал с работы двух снабженцев за неуправку. Выгнал и директора кирпичного завода — у того все технология не ладилась, кирпич выходил то сырцом, то пережогом. Ну, выгнал правильно, не умеешь — не берись. Теперь кирпич настоящий пошел, никто не жалуется. А компрессорную отгрохали за полгода, помогли нефтяникам вытянуть план с превышением, управляющий трестом здорово благодарил.
     Да, было время! Тогда Матвеев работал в соседнем районе, числился в тихоходах и приезжал на строительство перенимать опыт, но, помнится, побыл в гостях не очень долго, даже на квартиру не зашел: он в строительстве мало смыслил. С тех пор они почти не встречались, потому что тот в Москве два года был, в Высшей партшколе. Это хорошо, что теперь Иван под боком. Может, совсем другая жизнь начнется...
     Калядин откинулся на мягкую спинку, снял шляпу, вытер припотевший лоб. Жарко было, от солнца, от горячего мотора, от воспоминаний и тревожных мыслей.
     В этом году была какая-то странная осень — в октябре солнце палило по-летнему, как в добром августе. Расплачивалось за непутевую пыльную весну и, между прочим, прибавляло времени и нефтяникам и хлеборобам для полной управки в хозяйстве. Кое-где, в тенистых балках, еще оставалась зелень, курчавились высохшей позолотой кряжистые дубняки.
     -- Жара-то, как летом! — сказал Калядин, обмахиваясь шляпой, ловя взглядом километровый столб на летящей обочине.
     -- Говорят, климат везде меняется, — согласно кивнул Новомир и выжал на подъеме полный газ.
     До города оставалось десять километров.
     
     Хозяйственный актив кончился необычно рано, задолго до сумерек, но люди не спешили разъезжаться. Толклись по кабинетам, попутно утрясая свои нескончаемые дела, гомонили в буфете, курящие собирались кучками в вестибюле, и все почему-то много шутили, смеялись, как с неудовольствием отметил Калядин.
     Окна райкома были широко распахнуты навстречу теплому небу над зелеными увалами предгорий, разноголосому шуму центральной улицы — во всем этом чудилась Калядину некая беззаботность и даже несерьезность.
     Никаких нерешенных дел у Калядина не было. Он достал через барьер с вешалки свое кожаное пальто и порывисто прошагал вестибюль. Застекленная двустворчатая дверь мягко уступила ему дорогу.
     Солнце жарило. Под голыми акациями стояли машины — голубые и бежевые «Волги», еще не списанные, многострадальные «Победы», юркие «Москвичи», их было, наверное, побольше двух десятков, роскошь для района необычная.
     «Теперь, конечно, можно работать! Не то, что раньше!» — с ядовитой усмешкой, с раздражением подумал Калядин. Ему не нравилось все: ужасающая духота, чужие машины, табуном стоящие на площади, слишком распахнутые окна строгого учреждения и новые проблемы, о которых говорили на активе. Донимала жара, от нее упарились ноги в тесных сапогах, а воротничок, стянутый галстуком, палил замокшую шею, словно горячий ошейник.
     Около чайной, на самой жаре, калился «газик». Старенький, помятый, словно шоферское ведро, с пропыленным тентом. От «газика» несло жаром, как от наковальни. Калядин постоял около, выругался молча, зашвырнул пальто на заднее сиденье.
     -- Новомир! — позвал хрипло, сдерживая бас и раздражение.
     Новомир появился на крыльце чайной, беспечно ковыряя спичкой в зубах, сплевывая. Шишковатая голова наголо стрижена.
     «Ч-черт, форменный уголовник!»
     -- Что же ты... «козла» не догадался, что ли, в тень сунуть? — спросил Калядин. — Так и поедем... в самоваре?
     Новомир лениво сплюнул:
     -- А куда сунешь? Листья облетели, все насквозь просвечивается...
     -- Ладно. Садись!
     Дверная ручка обжигала, Калядин еще раз бормотнул ходкое словцо и втиснулся на свое место, будто в парную.
     Новомир долго гремел какими-то железками под рулевой колонкой, наконец выволок длинную заводную ручку и пошел к передку.
     -- Давните там... — сказал через плечо.
     «Ленится, негодяй, капот открыть!» — сплюнул Калядин, по привычке вытягивая ногу к педали. «Козел» в последние годы вовсе отбился от рук, приходилось помогать.
     Шишковатая голова нырнула за радиатор, что-то заскребло в безжизненном чреве «газика». Калядин поиграл носком сапога: «жив-жив-жив...» Бесполезно!
     -- Перегрел, что ли?
     -- Сей-час... За-це-пи-им!
     «Кх! Фрр-тах-тах-тах!»-- вдруг закудахтал мотор. Машину затрясло, будто в припадке, а Новомир мигом упал в кабину и так вывернул баранку, что «газик» едва не околесил собственный задок.
     «Ну что с ним делать? — сморщился Калядин от желания выругаться полным голосом, от всей души.-- Парня в руках держать надо, в ежовых рукавицах, да некому!»
     Нескладный водитель выправил на асфальт, обернул к нему нахальное лицо.
     -- По какому вопросу качали? — спросил он, не скрывая усмешки, стараясь, видно, вывести хозяина из подавленного состояния.
     -- Тебе-то что? Об экономической реформе теперь разговор... Новые проблемы!
     -- Понятно, — сказал Новомир, гася в глазах усмешку. На нижней губе забыто прикипел окурок сигареты.
     Чего ему понятно, этому лодырю и трепачу? Любит болтать без толку, и все на свете ему ясно...
     Калядин свесил голову, уперев каменный подбородок в пухлую, высокую грудь, и хотел задремать, как обычно делал в дороге. Но дорога пылила, обдавая жаром, стреляла голышами под картер — не до сна. Мешал потный ошейник и обидные мысли. Мыслей, вернее, даже не было, только ломило череп, колотило чем-то изнутри, а в глазах почему-то маячила полупустая вешалка с десятком легких, светлых плащей, а на краю — одно-единственное, уныло висящее кожаное пальто. Его, Калядина, привычная одежина — рабочая и парадная, как придется...
     «Газик» мчался теперь тихо, мимо проносились белые домики с телевизионными граблями на шиферных крышах, сады и огороды окраины. На перекрестке мелькнула голубая вывеска нового магазина. Калядин шевельнулся, по привычке лапнул кошелек в кармане, потом раздумал, останавливать машину не стал. «Обойдется!» — подумал о жене.
     Еще с прошлых лет, когда ходил он в других должностях, повелось такое правило: из каждой поездки в краевой центр не возвращаться без подарка — хоть мелочь какую, вроде парфюмерной коробки, но привозил.
     Старался проявлять внимание, заботу, иначе обижалась. Да и, по правде сказать, он уважал ее — мучилась Дарья с ним еще с тридцатых годов, партизанили вместе в войну.
     «Обойдется!» — с угрюмым раздражением повторил Калядин. Не в край ездил, а в район, масштабы не те.
     Дарья теперь сидит за книжкой или вышивкой и думает, что он едет с актива. А его туда, пожалуй, и не просили. Вызвал его старый дружок Ванюшка Матвеев в рабочем порядке, только приурочил этот вызов к важному заседанию, чтобы не волновать лишний раз. Тактичный, современный! Только от этого не легче.
     Вылетели за город. Дорога пошла на подъем. Новомир вдавился спиной в подушку, ослабил пальцы на баранке. И снова спросил, кося глазами направо:
     -- А эта... тринадцатая зарплата — везде теперь будет?
     Калядин очнулся:.
     -- За тринадцатую зарплату еще поработать надо.
     Даром она не падает, не вороний сыр...
     -- Так чего говорили-то?
     -- По пустякам туда не кличут, — сказал хмуро, чтобы этот лоботряс не докучал вопросами. «Знает он, что ли, зачем вызывали?..»
     Да, дело определенно было серьезное, но Калядин никак не мог взять в толк: чего от него хотят, почему говорят о каком-то законе стоимости, а не о делах?
     Сидели в кабинете, курили. Курил, впрочем, только Калядин, а Ванюша Матвеев курить недавно бросил, после одной медицинской лекции. Сидели и вспоминали прошлое. Коммуну вспоминали, комсомольские свои годы, хлебозаготовки, красные обозы, ну и войну, конечно, тяжелейший на Северном Кавказе сорок второй. Они партизанили тогда в предгорьях, и Ванюшка был комиссаром, а Калядин командовал.
     Смотрели друг на друга понимающе и чуть грустно, и — если со стороны глянуть — ничего обидного не было в том, что один выглядел моложе и крепче и сидел в большом кабинете, а другой малость пожух, облысел и приехал, в общем-то, на прием. Обидное было в другом: они будто перестали понимать друг друга.
     Ну, зачем, к примеру, так уж издалека начинать разговор! Экономическая реформа — дело нужное, никто и не спорит. Первоочередное дело, а главное — директивное, тут двух мнений быть не может. Но у Калядина — не Кузбасс и не Магнитка, даже не те старые промыслы, которым он когда-то отдавал всю душу, ночей не спал... А потом оказалось, что весь разговор Иван затеял из-за каких-то жалоб. Письма стали поступать в район на Калядина... И подчиненных-то на этом заводике чуть больше сотни (когда-то управлялся с тысячами!), но за прошлый квартал ухитрились они накатать в райком шесть заявлений.
     Несведущий человек мог, конечно, заключить, что на заводе некудышный директор — то бишь начальник цеха! — но Калядин-то знал точно, что у него ни к черту весь коллектив, исключая, может быть, двух обжигальщиков да формовщиков, ну и Наташу с Новомиром... Почему? А потому что сезонный, сборный народишко. На промыслах, к примеру, кто работает? На промыслах — кадровики, те, что еще с первых пятилеток познали всю суть времени, важность труда в общественном производстве! На стройках теперь молодежь по комсомольским путевкам вкалывает со знанием дела и молодым энтузиазмом, идет, можно сказать, по стопам отцов. А на сезонном заводе — кто? Кто на него пойдет, если этот допотопный цех без особых перспектив, без базы, без своего жилого фонда? Ясно, кто.
     Пусть пишут, пусть катают заявления! А чего их не катать-то — бумаги много, бумага все терпит! Жизнь есть жизнь, бывают, конечно, всякие неувязки, упущения в работе, а писать жалобы теперь уже стали за то, что на «ты» назвал.
     Нет, чего все-таки от него хотят? Персональной пенсии он не дождался, так дали бы хоть до нормальной дотянуть! Работал, кипел, мучился, сам ночей не спал и другим покоя не давал, а теперь...
     Тяжелый булыжник ударил в днище «газика», машину тряхнуло. Калядин поправился, глянул вокруг. Дорога шла вдоль знакомого обрыва по левой стороне. Новомир крепко вцепился в баранку и не фасонил, как давеча, на подъеме. Слева, в глубокой низине, по мелколесью, торчали черными колышками буровые второго промысла. И вспомнилось вдруг...
     Когда подошли сюда немцы, когда стало ясно, что промыслов не отстоять, они с Матвеевым самолично взрывали действующие скважины, те самые буровые, которыми гордились, на которых дневали и ночевали иной раз. И когда загремело, поднялся над горными увалами черный дым от горящей нефти, Матвеев заплакал. Заплакал Ванюша Матвеев, бывший твердый комсомольский секретарь, а после — его первый помощник и заместитель. Он плакал, как мальчишка или престарелая бабушка на расставании, а Калядин — нет. У него нервы были покрепче в те годы, он всегда просто работал, просто делал дело.
     После войны Ванюша, правда, обскакал его, поступил на заочное, а потом — в Высшую школу, в Москву. Так ведь у него за плечами и раньше техникум был, а у Калядина неполносреднее...
     Калядин тонул в глубоком кресле в кабинете второго секретаря, дымил папиросами и обиженно смотрел на друга. А высказаться хотелось до того, что слова сами сорвались с языка, непрошеные какие-то, не калядинские слова:
     -- Слушай, ты, второй секретарь! А ты сам-то пробовал теперь на низовке поработать? — Калядин больше смерти боялся, что прозвучит в голосе глубоко запрятанная обида, но она все-таки прозвучала. — Кто их пишет, эти заявления? Наверное, Гвоздев, разнорабочий? А ты его знаешь? Этот Гвоздев явился в прошлом году в чем мать родила из недалеких мест и просит трудоустроить. Устроил. Просит аванс вперед, рублей пятьдесят, на обзаведение. Дал! И ведь не просто дал, у директора лесокомбината выпросил, лично. Ну и что?
     Гвоздев в тот же день пропил деньги в шашлычной, а на работу не явился, пришлось разыскивать с дружинниками. Разыскал на свою голову — за год Гвоздев двадцать заявлений написал! Вам, в край и даже в Москву... Дальше — что?
     Он говорил не совсем то, что хотел бы сказать вообще о работе на низовке, но его как-то заносило.
     -- Для вас они все одним лицом, одна категория! А я каждого знаю. Этот вон — человек, да! А этот — негодяй, ворюга, пьяница! Тянет все, что под руку ни попадет, и — в пивную. Ну и как прикажешь с ним? Чикаться?
     Калядин чувствовал в те минуты внутреннюю потребность, ни в чем не натягивал, не старался себя выгораживать. Говорил убийственно голую правду, которая наболела в душе, поступал, как положено старому коммунисту, когда с ним говорят о жизни и работе всерьез. А Иван вдруг спросил тихо, но внятно:
     -- Чего же они... такие, люди-то?
     -- А черт их разберет! — выпалил Калядин.-- Не берусь объяснить. Что-то упустили, должно быть. Какую-то крупную мелочь... Во всяком случае, усложнили! Всегда проще было: приказал — и все. И порядок! И отвечай, а нет — расплачивайся.
     -- Здорово! Так отвечать-то нынче ты должен! Ты! Ведь ты, Петр, тридцать лет руководил людьми, так кому же пеняешь? На кого обижаешься? Ведь не один Гвоздев написал... Вот хорошие люди пишут, послушай...
     Иван достал пачку разнокалиберных листков, схваченных канцелярской скрепкой, полистал, нашел нужное:
     -- Вот... «Цех наш с давних времен считается как бы на законченном хозрасчете, но только на бумаге... Никаких преимуществ от этого мы пока не ощущали. Нет экономической заинтересованности, одно только голое администрирование... Наш начальник Петр Дмитриевич Калядин — неплохой администратор; когда захочет, то многого может добиться для коллектива в управлении лесокомбината...»
     Матвеев коротко взглянул на Калядина.
     -- Ну, тут примеры... Насчет квартир, базы отдыха... А дальше: «Но все это у него получается как бы рывками, от случая к случаю, ради своего авторитета. А чтобы вплотную заняться технологией, себестоимостью, этого нет. У нас, к примеру, есть лишние люди, из-за этого получается болтанка на производстве... А он считает, что сократить их нельзя — на всякий случай. И еще такая беда. Нам кажется, что он считает себя на заводе как бы временно...» Вот. Понимаешь, как они глубоко и верно судят?
     Калядин молчал. Тут уж не о Гвоздеве шла речь.
     -- Ты правильно сказал, что где-то упустили мы крупную мелочь... Мы — и ты. Ты тоже. Сообща... Не докопались еще до главного, до самой сути человеческой. Оттого, может, и трудно работать. Но и в истерику впадать от этого, руками разводить нечего. Так всегда будет, потому что каждый новый день будет приносить и новые задачи. Одно, скажу: думай! Езжай — думай. Приедешь — тоже думай! Хотел я послать эти грамоты в поселковый Совет, чтобы организовали проверку, всякие комиссии, но потом решил: рано. Решил, что сам ты поймешь... И скажу по старой дружбе, Петр Дмитриевич, что идешь ты всю жизнь по верхам, хотя долго буровиками руководил. А время так диктует, что в глубину залазить нужно. Никакого другого пути у у нас нет.
     Посидели еще молча. Калядин извел еще не одну папиросу, когда Иван спросил о сыне, о Даше.
     Что о них говорить? Сын давно уже кончил институт, женился, бродит где-то в сибирских болотах, под самым Полярным кругом, в сейсморазведке. Ищет большую нефть. А Дарья... Дарья пишет сыну каждую неделю, внучке пуховые носочки вяжет... Ну и — по хозяйству...
     -- Помню, перевязку она мне делала тогда, под Гу-амской... — грустно как-то сказал Иван. — Боевая женщина была...
     И вновь ударились в воспоминания, и Калядин почувствовал какую-то расслабляющую колкость в ресницах, влагу в глазах. А Иван только говорил, и никакой слабости заметно не было.
     Потом Калядин сидел на активе (куда его привел Иван как бы между делом) и мучительно думал, как вернется на свой завод и снова встретит этого поганца Гвоздева.
     Никакого другого пути нет... Врешь, Иван!
     Решил приехать и немедля выгнать Гвоздева, по сорок седьмой. Надоело!
     С другим, правда, сложнее будет... Хозрасчет, говорят, формальный. А он что? Не знал, что ли? Вопрос другой — как от этой формальности избавляться?
     «Газик» лез в гору. За спиной садилось солнце, синяя дымка выползала из ущелий, жара спадала. Калядин отдышался, мысли понемногу входили в привычное русло. На зеленых увалах, над дорогой, все больше встречалось буровых, качалок, нефтесборочных резервуаров, но Калядин заметил вдруг, что качалки сплошь не работают. Вот уже у восьмой, десятой, одиннадцатой вышки коромысла висели неподвижно, мертво, нагоняя тоску.
     «В чем дело? Профилактика? Но почему так: все кряду? — по старой привычке забеспокоился Калядин, но постарался тут же усмирить в себе хозяйский зуд: — А, мало ли что. Влопаешься в какую-нибудь несуразицу!
     Может, у операторов собрание, может, они на поруки берут какого-нибудь завзятого прогульщика!»
     Новомир жал на газ. Не выпуская руля, достал одной рукой пачку сигарет, выудил зубами одну и увидел косящими глазами протянутую руку хозяина — толстая, короткопалая кисть, протянутая к нему, вздрагивала от толчков, как неживая. Новомир предложил раскрытую пачку, но Калядин не брал сигареты. У хозяина плотно сжимались чисто выбритые губы, отливала кровь от лица-- жара, что ли?
     -- Ну и вид у вас...
     -- Что за черт? Ну-ка останови машину!
     В глазах Калядина теперь была холодная ярость. Распахнул дверцу и, по-молодому соскочив через подножку, пошел от машины, через кювет, по целине. И тут Новомир увидел, куда направлялся начальник.
     Главная компрессорная, о которой Калядин ни разу еще не упустил случая поговорить, когда проезжали мимо, вдруг оказалась без крыши и оконных переплетов, и к ней уже основательно приступил бульдозер, снес угол и часть фасадной стены.
     Споро, широко вышагивал Калядин по едва приметной тропинке, и рядом по гривастой, пожелтевшей травке бежала сутулая, рыхлая тень. Пока он подходил, бульдозер с азартным ревом проломил еще один слабый простенок, исчез внутри здания, в клубах красной кирпичной пыли и стал пятиться.
     «Что произошло? Кто распорядился?» — удивленно оглядывался Калядин.
     Вокруг никого не было, только ревел бульдозер на хорошем газу, а на бульдозере орудовал какой-то смуглый парняга в потной майке и кепке козырьком назад.
     Где же люди-то, в конце концов?
     Из осенних кустов, с той стороны площадки, показался молодой человек. В очках, белой сорочке с подсученными рукавами и черных, будто минуту назад выутюженных брюках — стрелки были острые, хоть карандаш очиняй. Этакий аккуратный студентик с выпускного бала. Шел и помахивал беспечно веткой боярышника — ягод на ней было густо, и все красные, тугие.
     Очкарик, как видно, заметил на дороге машину и двигался прямо на Калядина. Остановился в трех шагах с близорукой улыбкой, махнул веточкой.
     -- В поселок? Попутно — возьмете?
     Калядин неприязненно глянул мимо, на разрушаемое здание.
     -- А вы — кто? Что-то я вас в первый раз вижу здесь...
     По лицу пробежало недоумение, улыбка погасла, и остались только очки в толстой оправе да протянутая официальная рука:
     -- Можно представиться. Инженер конторы бурения Голодняк. Работаю второй месяц.
     Пальцы были тонкие, но цепкие и довольно твердые, как у мастерового-металлиста. «Наверное, гантелями балует, как все бездельники!» — оценил Калядин.
     -- Компрессорную... что же? Списываем? Как малоценный инвентарь в конце года?
     Как странно получается иной раз — Калядин не назвал себя, и вот уже мелькнула за стеклами очков какая-то замкнутость, то ли отчужденность.
     -- Да. Списали. Не нужна стала, — сухо и коротко отвечал инженер, глядя поверх Калядина.
     -- Та-ак...
     Калядин крякнул, потер толстыми пальцами переносицу и, кивнув в сторону дороги, двинулся к машине. Инженер пошел следом.
     Солнце спряталось за лесом, и сразу стало свежо, сыровато, как и полагалось в горах в эту пору глубокой осени. Калядин завернулся в пальто и целый километр молчал, свесив голову. Говорить поначалу ни о чем уже не хотелось. Потом не выдержал, сел вполуоборот к заднему сиденью:
     -- Что получилось-то? Мы же ее строили надолго, по специальным проектам. Не обеспечила, что ли?
     Инженер с готовностью подался вперед, Калядин услышал его дыхание:
     -- Вы знакомы с принципом вторичных методов?
     -- Кое-что понимаем... — сказал Калядин без особого нажима, как бы между прочим.
     -- Ну, тогда вам будет ясно. Воздух, который закачивался и давил на пласт — я имею в виду продуктивный пласт! — где-то опередил самое нефть. Так бывает на очень старых месторождениях. Технологический режим исчерпал себя: теперь сколько ни качай, тот же воздух прет обратно по скважинам, а толку — чуть.-- Инженер усмехнулся. — Искусственная мера не может быть вечной.
     Все верно. Но какого черта улыбаться? Погиб целый участок, а может, и весь промысел, и — смех! Беззаботный, глупый, точно у этого недоросля Новомира! А кто смеется? Инженер, специалист, которому бы плакать следовало по всем статьям! Куда уж дальше?!
     -- Просчет, значит, вышел в проекте? А кто считал, не ваши предшественники? Инженерия все предлагала!
     -- Трудно сказать,-- промычал инженер бесстрастно, словно перед ним был лист ватмана, а не живая жизнь. — Проект разрабатывали, по-видимому, «на ура», не стоило, конечно, размахиваться столь капитально. Время, однако, послевоенное требовало особой скорости, тогда у нас не было ни Второго Баку, ни западносибирских резервов. Но разбираться теперь в этом нет смысла: промысел очень старый, истощенный, здесь еще иностранные концессии портачили во время оно. Не было и надлежащей изоляции по горизонтам... Хищничество до хорошего довести и не могло. Естественный финал, так сказать.
     Все было ясно Калядину, но — почему никакой озабоченности? Откуда бесстрастность? Прямо в оторопь бросает от этого академического спокойствия.
     Парень, видимо, только с институтской скамьи. Ему, конечно, наплевать на промысел, открытый задолго до его рождения. Он напишет какой-нибудь акт, а сам куда-нибудь в Тюменскую область махнет или в Туркмению, где платят больше. Знаем этих молодых, освоивших закон стоимости и все к нему прилагаемое! Но — здесь! Как же здесь-то будет? Ведь хозяйство всего района, по существу, держится на нефти. Все эти лесокомбинаты, ремзаводы, кирпичные цехи, к которым и сам Калядин имеет прямое отношение, все они — только довески, мелочь рядом с промыслами! А ну как и на других структурах?
     Калядин вдруг испугался.
     Не за прошлое свое он болел — за будущее!
     Даже думать страшно. Он вдруг представил весь свой район опустевшим, забытым, брошенным на вечные времена. Этакой безжизненной пустыней посреди благодатной кавказской природы.
     Калядин открыл глаза. На землю ложились холодные сумерки, и отсюда, с горы, хорошо был виден поселок в дальней ложбине — он уже зажигал вечерние огни, светился.
     Поселок еще ничего не знал, не подозревал даже, что ему грозило...
     Приступ давней стенокардии вдруг захватил дыхание, поставил в груди колючую распорку. Сдавило.
     Спокойно, Петр Дмитриевич, так и концы отдать можно! Жалко, таблетки не захватил, не думал, какой разговор пойдет у старого дружка...
     И о чем только думают? О чем говорили-то в кабинете два битых часа да еще на активе целых три! Закон стоимости... Шесть заявлений... Ну, погоди, Иван!
     Калядин глухо кашлянул, наладил исподволь дыхание, как-то обманув сердечную, больную распорку. Спросил, не оборачиваясь:
     -- Ну-ну, и куда же... эва-ку-ироваться будем? Куда перевозить скарб свой? На луну, что ли?
     Инженера развеселил, по-видимому, несовременный, древнеславянский строй калядинской фразы.
     -- Как то есть — переезжать? Зачем?
     Дурацкий вопрос!
     Впрочем, чего иного ждать! Молодежь эта с рождения не сеет, не жнет, а сыта по горло. Как птицы небесные! Политэкономию им, недорослям, преподают, а все даром. Невдомек ему, дипломированному недорослю, что без промыслов тут людям вовсе делать нечего, некуда ни рук, ни ума приложить. А даром кормить кто будет?
     -- Зачем же переезжать? — переспросил инженер.
     -- По-моему, вопрос ясен, — обиделся Калядин. — Здесь же нечего делать без промыслов, без компрессорной, без нефти!
     -- Ах вон что! Ну, вы, по-видимому, слабо знакомы с положением дел! С геологией. Здесь разведка никогда в глубину как следует не проникала. Мы до последних времен брали только самые сливки, то, что под руками. Пенки, можно сказать, снимали во всех смыслах...
     -- Ну, ну?
     -- А главные запасы горючего... энергии, точнее сказать, они скрыты в глубоких недрах, понимаете? Главные продуктивные пласты не затронуты еще вовсе. Мы о них даже и представления не имели до некоторых времен... Поистине — неиссякаемые пласты! Но недра те уж дуриком не возьмешь, тут на большую глубину проникать нужно и — грамотно, на прочной научно-технической основе!
     Инженер явно увлекался, как видно, на любимого конька сел.
     -- Придется бурить на пять, семь, даже двенадцать километров в недалеком будущем, — сказал инженер, и Калядин заметил, что тот уже перестал усмехаться.
     -- На две-на-дцать?! — ахнул Калядин.
     -- Да. На двенадцать километров. В глубину! Конечно, дело не простое: высокие температуры, огромные пластовые давления, но теоретически если, то вопрос ясен.
     Да, инженер теперь и не думал смеяться, а у Калядина было смятение души. Его поразила эта немыслимая глубина, которую хотел покорить этот счастливый очкарик с веткой боярышника в руке. В ней, этой глубине, было что-то мистическое, невероятное, неподвластное практическому уму. Глубина...
     Глубина... Еще и Ванюшка давеча о какой-то глубине толковал... Вот черт, и ночи не хватит, чтобы собраться с мыслями!
     Мимо проносились огни поселка, впереди маячила многоярусная громада Дома культуры, расплывчато колыхалось неоновое крыло магазинных витрин.
     В кабине было темно. Калядин протянул руку наугад, нашел выключатель. И обернулся, желая подробнее рассмотреть молодое смышленое лицо в очках. Инженер щурился и помаргивал.
     -- А... возьмете? — спросил Калядин с каким-то значением, желая что-то испытать.
     -- Что?
     -- Ну, двенадцать тысяч — в глубину?
     Инженер сказал с профессиональным бесстрастием:
     -- Возьмем. Вопрос времени. На восемь километров, впрочем, уже начали бурить.
     И добавил со смущением в голосе:
     -- Вообще-то... трудно. Каротаж затруднен в особенности.
     Калядина это не волновало. Это были не его заботы.
     -- А компрессорную все же... жалко, по правде сказать! Стояла исправно... Ну да кирпич, надо полагать, в дело теперь пойдет?
     Инженер опять заулыбался — это были тоже не его заботы.
     -- Вряд ли, — сказал он. — Кирпич в стенах компрессорной — весь, как есть, пережог. Железняк! Возим его на забутовку, под блоки первой сверхглубокой. Интересно бы узнать, кто его обжигал, портил?
     Калядин хотел сказать, что того директора он сам, лично выгнал когда-то с должности, а теперь кирпич выпускается по всем требованиям ГОСТа, но не успел. Его тряхнуло, кинуло вперед. Машина остановилась.
     -- Чего ты? Сдурел? — повернулся Калядин к шоферу.
     Но шофера уже не было. Он порывисто хлопнул за собой дверцей, зачем-то побежал к освещенному магазину. Калядин еще выругался со смаком, окликнул его по имени, но парень только рукой махнул и скрылся под неоновой вывеской.
     Инженер вновь рассмеялся, так и этак повторяя любопытное имя:
     -- Но-во-мир! Это его — так?
     -- А что? — вдруг ревниво насторожился Калядин.
     -- Самонадеянные были родители!
     -- Хорошее имя! — возразил Калядин круто, будто отрубил. И задумался. Может, и в самом деле странное имя?
     Да, теперь и ему самому оно показалось несколько нарочитым, что ли. Не шло такое имя к длинному, нескладному монтеру, которого вот еще и остригли недавно под машинку в поселковой милиции. Но двадцать лет назад, в партизанском шалаше, когда появился на свет младенец, Калядин, как командир отряда, сам нарек его высоким и необычным именем, может быть, назло бедствию, всему мировому фашизму, окружавшему отряд Калядина. Он назвал мальчика так без всякой нарочитости, и тогда имя звучало как надо. Ребенка принимала Даша, жена Калядина, а имя давал он, потому что отца этого младенца уже не было в живых.
     Парень частенько заходил домой к начальнику и по работе, и просто так. А Дарью звал крестной. В общем-то, неплохой монтер. А что непутевый парень, так это ведь возрастное, с кем не бывает. Да и без отца вырос!
     -- А что? Хор-рош-шее имя! — настойчиво повторил Калядин. Подумал еще ревниво: «У тебя, инженер, тоже фамилия, как бы сказать... подгуляла. Голоднюк чи Голодняк?»
     Он запахнул пальто и стал ждать Новомира.
     Стенокардия угомонилась, отлегло на душе у Калядина, и он отчего-то вспомнил о жене. О ее мягких руках, снявших утром с его воротника пушинку, о ее молчаливой покорности, долготерпении, о том, что обед у нее давно остыл теперь, хотя она ждала его..: Вспомнил, как смотрела она утром, слозно побитая...
     Да. Что-то не так он делал в семейной жизни. И обижал иной раз, нехотя, и вообще... А ведь хорошая баба у него, хозяйка, мать. А теперь уже и бабушка. Только иной раз всплакнет, глядя на него...
     Новомир наконец появился. Перебежал дорогу, залез в машину и, выжимая муфту, вдруг сунул под нос Калядину флакон дешевого одеколона с фигуристой пробкой.
     -- Пойдет, а? Дядя Петь?
     -- Чего ты? — конфузливо откликнулся Калядин.
     -- Так для тети Даши! Дарье Михайловне это я! У нее же сегодня — день рождения! Всю дорогу думал, чего купить!..
     -- Что? — рассеянно спросил Калядин, краснея до ушей, припомнив сразу численник, на который утром смотрела она с каким-то покорным сожалением. — Что... А какое сегодня число?..
     
     1965 г.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015