Начало сайта Другие произведения автора Начало произведения

Тэффи. Водяной                  -------------------------------------------------------------------      Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, 1990      Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006      -------------------------------------------------------------------                  От железнодорожной станции до города ехать надо было ровно тридцать верст и все лесами, лесами, да болотами, через дикие речки по деревянным пляшущим мостикам, глушь, даль, ужас.      Приехала Клавдия Петрова в городок к вечеру и велела ямщику везти прямо на мельницу, где муж нанял квартиру.      Немножко Клавденька этой новой квартиры побаивалась. Не доверяла мужу. Не такой это был человек, чтобы сделать что-нибудь разумное и практичное. Но вышло так, что сама она выехать с ним вместе не могла, занята была ликвидацией обстановки и всякими домашними делами, а мужу уже вышел срок являться на службу и он ждать не мог. Вот и пришлось ему самому отыскать для них помещение. А так как дело было к лету, то и рекомендовали ему нанять домик около мельницы. Там какой-то городской чиновник два года подряд жил и все очень хорошо устроил: и обоями оклеил и полы выкрасил — словом, для лета будет отлично, а осенью можно отыскать что-нибудь уже в городе.      Место было красивое, немножко дикое. Все заросло кустами, и дорога до домика не доходила, а от мельницы нужно было идти по тропинке вдоль берега.      Клавденька вылезла из тарантаса, усталая, разбитая. Ямщик понес за ней вещи.      Показалось ей, что сыро, и водой пахнет, и глухо.      «И всегда он ерунды натворит», — думала она про мужа.      Из домика вышла востроносая, страшно худая баба в белом платке, надвинутом на лоб. Баба, не здороваясь, подала ей письмо. Письмо от мужа.      «Меня неожиданно вызвали в уезд, — писал он, — для ревизии. Вернусь дня через два. Ты пока устраивайся. Прислуга нанята, все в порядке. Будешь довольна. Целую крошечные глазки и голубенькие ручки. Володя».       — Голубенькие ручки! — пробормотала она. — Вечно все перепутает!       — Значит, барин вас нанял? — спросила она востроносую бабу.      У бабы лицо было узкое, как сабля. Под глазами черно, словно углем намазано.       — Да-с. Наняли. Готовить и вообще, доить или что.       — Разве здесь есть корова? — удивилась Клавденька.       — А я почем знаю, — гордо отвечала баба. — Я только вчера пришла.      Клавденька вошла в дом. Комнаты маленькие, сырые, ветки черемухи лезли в окна, застилали свет. И сразу ее зазнобило как от простуды.      Обошла все помещение. Летом, в жару, наверное, будет хорошо, а пока и судить трудно. Мебели почти что никакой. На все три комнаты одна кровать, один диванчик, стол да три стула.       — А лампы здесь нет? — спросила Клавденька.       — Нету, — отвечала баба из кухни.       — Так как же я буду?       — А ночи теперь белые, так на что тебе свет? А хочешь, так давай денег, схожу в город за свечкой.       — Хорошо. А нельзя ли самовар поставить?       — А давай денег, так я в городе углей куплю.      Клавденька дала бабе денег, велела купить кое-что из провизии. Баба ушла, да и пропала.      Холодно, сыро, темно, скучно. Клавденька завернулась в плед и задремала. Наконец хлопнула дверь.       — Ну что, принесли свечку?      Никто ей не ответил. Баба вошла и молча остановилась.      Клавденька обернулась.      В дверях стояла баба, да не та. Чужая. Она была огромного роста, широкоплечая, ширококостная, любому мужику впору. На голове темный платок.       — Вам чего? — спросила Клавденька.       — А я к вам в горничные, в девушки. Ваш барин меня подрядил, — отвечала баба густым голосом.       — Ах, значит, муж вас нанял? А вы умеете? Вы уже служили?       — Ну, конечно, — добродушно отвечала гигант-баба. — Дело немудреное.       — Надо бы вот вещи разобрать, — сказала Клавденька, — да тут темно, ничего не видно. Я послала за свечкой в город. Вас как зовут?       — Клаша.       — Так вот, Клаша, разверните пока этот сверток и постелите мне постель.      Клаша живо все размотала, разобрала, устроила, потом вышла из дому. Клавденька видела, как она встала у берега лицом к речке и махала руками, точно звала кого-то.      Наконец вернулась носатая, принесла что нужно, зажгла свечку, напоила свою барыню чаем.      Неуютная была эта баба. Вся как-то дергалась, глаза какие-то пламенные, платок ерзал у нее на голове, и, когда сползал, видны были волосы ершом, как бывает у бритых после тифа.      « — Удивительно, каких он слуг нанял! — думала Клавденька про мужа. — Какие-то нелепые».      Ночь провела она скверно. Никак не могла согреться, и комар пел над ухом.       — Комаров, наверное, будет пропасть.      Утром поднялась с головной болью. Увидела на столе, рядом с вынутыми из несессера вещами, какой-то паспорт. Взяла, развернула:      «Клавдия Петрова. Вдова...»      В глазах потемнело.       — Что такое? Почему мое имя? и почему я вдова? Я, кажется, совсем больна!      Снова читает. Нет, не ошиблась, так и есть:      «Клавдия Петрова. Вдова».      Смотрит дальше.      «Тридцать лет. Крестьянка Вологодской губернии...»       — Ах, это значит Клаша. Ее паспорт. Но как глупо, что у нас одинаковые имена и фамилии.      Что-то было в этом противное и жуткое. Точно своего двойника увидела.      Пошла в кухню. Там была одна носатая.       — Дайте мне чаю, — сказала Клавденька.      Носатая так вздрогнула, что даже нож уронила, точно застали ее Бог знает за каким преступлением, а всего-то-навсего чистила она картошку.       — Скажите, — спросила Клавденька, — это Клаши фамилия Петрова?       — Петрова, Петрова, — нехотя пробормотала баба.       — Так. А вас как зовут?      Баба отвернулась и буркнула:       — Марья. Не все ли равно.      У этой Марьи странные были манеры. Она никогда не смотрела в лицо, а когда отвечала, отворачивалась.       — А где же Клаша?       — Купается. Где ж ему быть? Там ему и место. В речке.       — Кому? — удивилась Клавденька.       — А ему, Клаше.      Марья, очевидно, совсем была идиотка.      Клавденька вернулась в свою комнату. За окном был густой туман, белый, как пар. Комнатка была сырая, в углах обои отстали.      Марья принесла чай, молоко, баранки. Поставила на стол, заглянула за дверь, за окно, подошла к Клавденьке и сказала шепотом:       — Ты только на меня не говори. Клаша-то — Иван!      Клавденька выпучила глаза.       — Ты только молчи. Она здесь два лета в кучерах служила.       — Ничего не понимаю! — растерялась Клавденька. — Почему же она вдруг горничная?       — А вы лошадей не держите, вот она и так. Ей лишь бы тут. Мельница-то не работает.      Она нагнулась к самому Клавденькиному лицу и, обдавая ее запахом соленого огурца, зашептала:       — Водяник она. Водяной. Из речки она. Иван-то, с этого затона, с за мельницы.      Она быстро выпрямилась и пошла было к двери, но с полпути повернулась и сказала уже громко:       — У тебя вон и иконы-то в целом доме ни одной. Так еще не такие к тебе придут.      «Сумасшедшая! Сумасшедшая! — думала Клавденька. — Господи! Хоть бы Володя скорее вернулся».      Голова болела, в глазах рябило.       — Отдохну, пойду в город, поговорю с кем-нибудь, с аптекарем, что ли. Ведь никого я здесь не знаю!      Она даже всплакнула немножко. Потом легла, закрылась потеплее и заснула. А когда проснулась, оказалось, что проспала почти весь день. И проснулась от шороха. У стола стояла огромная Клаша и вертела в руках тарелку, очевидно, накрывала на стол.       — Клаша, — сказала Клавденька. — Правда, что вы в кучерах служили?      Клаша подошла к постели. Вблизи лицо у нее было пухлое, глаза светлые, с белыми телячьими ресницами.       — В кучерах? — переспросила она совсем спокойно. — Работать каждому надо.       — Значит, правда?      Клаша молчала.       — Скажите, Клаша, вы эту Марью хорошо знаете?       — Марью Сову? А кто ее не знает?       — А что?       — Полтора года в остроге клопов кормила.      Клавденька даже поднялась на постели.       — Почему? Украла что-нибудь?       — Украла? — иронически повторила Клаша. — Мужа убила, а не украла, вот что.       — Так почему же ее выпустили?       — Вот почему, — отвечала Клаша, многозначительно постукав себя пальцем по лбу. — Таких нельзя засудить.       — А она, может быть, опасная? — в ужасе спросила Клавденька.      Клаша пожала плечами и вышла из комнаты.       — Господи, Господи! Что это будет, — мучилась Клавденька. — Надо сейчас же одеваться и бежать в город. Не могу я здесь оставаться с этими сумасшедшими бабами.      Она встала, посмотрела, запирается ли дверь, увидела задвижку и немножко успокоилась.       — Как-нибудь перетерплю эту ночь, а завтра должен Володя приехать. Куда же я в городе сунусь, тут, наверное, и гостиниц никаких нет.      Пришла Марья Сова, спросила, что сготовить.       — Все равно, что-нибудь, — отвечала Клавденька, вглядываясь в Марьино лицо. — Может быть, рыба есть?      Марья испуганно оглянулась и замахала на Клавденьку рукой.       — Тссс. Иван осерчает. Нельзя при нем рыбу обижать. Ни-ни, — и, нагнувшись к самому Клавденькиному лицу, многозначительно шепнула:       — Понимаешь? Водяной!      Клавденька прижалась к стене и с ужасом смотрела на сумасшедшую.       — Знаете, Марья, мне есть не хочется. Мне только чаю.      Марья мотнула головой, подмигнула в сторону двери, очевидно, намекая что-то на Клашу, и ушла.      Клавденька закрыла на ночь дверь на задвижку, приоткрыла окно. Ночь была светлая, тихая. Тонко звенели комары. За рекой кто-то пел надрывным голосом:            Догорай, моя лучина,      Догорю с тобой и я.            Клавденька накинула шаль, села у окна.      Тихо плыла светлая, беззвездная ночь. Небо розовело тонкой полосой. Лениво плескало в речке.      Тонкая темная фигура в белом на голове отделилась от кустов, подошла к окну. Марья Сова.       — Барыня, — шепнула Марья и засмеялась. — Барыня, загляни-ка сюды, под ветлу, нока наша Клаша сидит. То-то обхохочешься. Да ты лезь через окошко, да тихонько, не спугни. Я те говорю, обхохочешься.      От того ли, что Марья смеялась, но Клавденьке совсем не было страшно. Она села на подоконник, легко спрыгнула па землю.       — Вон сюды, сюды! Ты только загляни, — шептала Сова, заливаясь смехом.      Клавденька, ничего не понимая, прошла несколько шагов, свернула к самому берегу. Там, под ветлой, что-то белело. Клаша?      Она подошла поближе.      Нет, это была не Клаша. Под ветлой, спустив ноги в речку, сидел голый старик и выжимал длинную седую бороду. С бороды струйкой текла вода прямо в речку.       — Кто это?      Старик обернулся, юркнул под ветлу и пропал. Клавденька видела только, как мелькнули светлые глаза с белыми ресницами, или так показалось?      Она подождала минутку и вернулась к себе опять через окно. Марья исчезла.       — Какой сумбур! Почему Марья говорит, что это Клаша, когда это мужик?      Она закрыла окно, проверила задвижку на двери, закрестила все углы, легла и закрылась с головой. Утром разбудил ее веселый голос.       — Клавденька! Отвори! Это я, Володя!            Клаша как в воду сгинула. Может быть, и правда, в воду?      Клавденька узнала от мужа, что он никакой горничной не нанимал и в глаза ее не видел. Нанял одну только носатую бабу, второпях, справок не наводил и не знал, что она больная.       — А как же паспорт? — спрашивала Клавденька. — Я же видела ее паспорт. Еще удивилась, что ее зовут совсем как меня — Клавдия Петровна.       — Ну, так это ты значит свой собственный паспорт и видела, — решил муж.       — Ничего подобного! Там крестьянка и вдова и тридцати лет, а мне двадцать, и ты жив.       — Главное, не волнуйся, — успокаивал муж и гладил ее по голове трясущимися руками. — Я спрашивал Марью. Она говорит, что, кроме нее, никого здесь не было.      Клавденька в отчаянии всплеснула руками.       — Ну что же она теперь говорит, когда она сама мне сказала, что Клаша — это Иван.      Муж посмотрел на Клавденьку, испуганно затараторил:       — Это тебе все, голубчик, показалось. Вполне естественное простудное явление. Ляг в постельку, не вставай. Я живо сбегаю в город и привезу доктора. Я знаю, что ты говоришь правду, я его в смысле простуды. Ты ничего не бойся. Я Марью возьму с собой. Ей лучше остаться в городе. Главное, старайся не нервничать.      Он улыбнулся дрожащими губами, схватил со стола свой бумажник, сунул его мимо кармана, поднял, снова сунул мимо, безнадежно махнул рукой и выбежал из комнаты.