Начало сайта Другие произведения автора Начало произведения

Тэффи. Сырье            -------------------------------------------------------------------      Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, 1990      Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006      -------------------------------------------------------------------                  В большом парижском театре русский вечер.      Русская опера, русский балет, талантливые пестрые отрывки воспоминаний и разговоры, похожие на прежние. Прежний петербургский балетоман тонко разбирает, щеголяя техническими терминами, пуанты и баллоны.      Все старое, все похожее на прежнее.      Новое и непохожее только она — Великая Печаль.      В разгаре пустого или дельного разговора она подойдет, погасит глаза говорящим, горько опустит углы рта, сдвинет им брови и на вопрос о «заносках» ответит:       — Говорят, что холод и голод будущей зимы унесут половину населения России...      Мы знаем, что ее слова бестактны. Мы гости и ведем себя вполне прилично.      У нас дома смертельно больной человек. Но мы пошли развлечься в кругу знакомых. Мы оделись «не хуже других» и улыбаемся, и поддерживаем салонный разговор — говорим о чужом искусстве, чужой науке, чужой политике. О себе молчим — мы благовоспитанные. Даже о Толстом и Достоевском, всегда вывозивших нашу расхлябанную телегу из самого зеленого, трясинного болота, — мы упоминаем все реже и реже.      Стыдно как-то.      Словно бедная родственница, попавшая в богатый дом на именины и вспоминающая:       — И была у меня в молодости, когда мы еще с мужем в Житомире жили, удивительная шаль...       — Чего это она раскрякалась? — недовольным шепотом спрашивают друг у друга хозяева.       — Хочет, видно, доказать, что из благородных.      Да и к чему тут Толстой и Достоевский? Все это было, и вместе с нами умерло, и здесь, в нашей загробной жизни, никакой роли не играет и никакого значения не имеет.      Все это ушло в словари — «см. букву Д и букву Т».      Теперь интересуются не русской культурой, а кое-чем диаметрально противоположным:       — Русским сырьем.      «Сырье» — самое модное слово.      Жили, жили, творили, работали, а вышло одно сырье, да и то — другим на потребу.      Сырье!      В русском человеке очень слаба сопротивляемость, резистенция. От природы мягки, да и воспитание такое получили, чтобы не «зазнаваться».      Даже с гордостью говорят, что вот такой-то ученый, или профессор, или артист, литератор, художник — служит где-то простым рабочим.       — Молодец, — говорят. — Научат его за границей правильному труду, технике.      Как же не молодец, и как же на него не радоваться!      Забудет свое настоящее, яркое и индивидуальное, и пойдет в чужое сырье.      О русском искусстве, русской литературе — в особенности о русской литературе — скоро перестанут говорить. Все это было. Нового нет. Работать никто не может. Могут только вспоминать и подводить итоги.      Говорят:       — Помните, я писал... Помните, я говорил. Вспоминают о своей живой жизни в здешней загробной.      Да и как писать? Наш быт умер. Повесть о самом недавнем прошла, кажется, историческим романом.      Там, в Совдепии, тоже не работают. Мы видим по газетам и по рассказам, что в театрах идут все старые вещи.      Остановились. Идем в сырье.      Мне кажется, нашим хозяевам, у которых мы сейчас в гостях, должен иногда приходить в голову вопрос:       — Как могут они жить, то есть одеваться, покупать вещи, обедать и ходить в театры смотреть наши развеселые пьесы, когда каждый день приемный аппарат радио отстукивает новые стоны и предсмертные крики их близких?      Наверное, так спрашивают они себя.      Но мы-то знаем, как мы живем, и знаем, что так жить можем.      Да — едим, одеваемся, покупаем, дергаем лапками, как мертвые лягушки, через которых пропускают гальванический ток.      Мы не говорим с полной искренностью и полным отчаянием даже наедине с самыми близкими. Нельзя. Страшно. Нужно беречь друг друга.      Только ночью, когда усталость закрывает сознание и волю, Великая Печаль ведет душу в ее родную страну. Ведет и показывает беспредельные пустые поля, нищие деревушки, как ошметки — ломаные палки да клочья гнилой соломы, пустые могучие реки, где только чайки ловят рыбу и обнаглевший медведь, бурый зверь, среди бела дня идет на водопой воду лакать. И показывает пустые гулкие шахты, и тянет душу дремучими заглохшими лесами, в сказочные города с пестрыми мертвыми колокольнями, с поросшими травой мостовыми, где труп лошади лежит у царского крыльца — шея плоская вытянута, бок вздут, а рядом на фонарном столбе что-то длинное, темное кружится, кружится, веревку раскручивает.      И летят по небу черные вороны, со всех четырех стран. Много их, много. Опустятся, подымутся, снова опустятся, кричат, скликают. И не дерутся. Чего тут! — на всех хватит.      Хватит сырья.