[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Тэффи. Книга Июнь

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Тэффи. Книга Июнь
     
     -------------------------------------------------------------------
     Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, 1990
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Огромный помещичий дом, большая семья, простор светлого крепкого воздуха, после тихой петербургской квартиры, душно набитой коврами и мебелью, сразу утомили Катю, приехавшую на поправку после долгой болезни.
     Сама хозяйка, Катина тетка, была глуховата, и поэтому весь дом кричал. Высокие комнаты гудели, собаки лаяли, кошки мяукали, деревенская прислуга гремела тарелками, дети ревели и ссорились.
     Детей было четверо: пятнадцатилетний гимназист Вася, ябедник и задира, и две девочки, взятые на лето из института. Старшего сына, Гриши, Катиного ровесника, дома не было. Он гостил у товарища в Новгороде и должен был скоро приехать.
     О Грише часто разговаривали, и, видимо, он в доме был героем и любимцем.
     Глава семьи, дядя Тема, круглый с седыми усами, похожий на огромного кота, щурился, жмурился и подшучивал над Катей.
      — Что, индюшонок, скучаешь? Вот погоди, приедет Гришенька, он тебе голову скрутит.
      — Подумаешь! — кричала тетка (как все глухие, она кричала громче всех). — Подумаешь! Катенька — петербургская, удивят ее новгородские гимназисты. Катенька, за вами, наверное, масса кавалеров ухаживают? Ну-ка, признавайтесь!
     Тетка подмигивала всем, и Катя, понимая, что над ней смеются, улыбалась дрожащими губами.
     Кузины Маня и Любочка встретили приветливо, с благоговением осматривали ее гардероб: голубую матроску, парадное пикейное платье и белые блузки.
      — Ах-ах! — механически повторяла одиннадцатилетняя Любочка.
      — Я люблю петербургские туалеты, — говорила Маня.
      — Все блестит, словно шелк! — подхватывала Любочка.
     Водили Катю гулять. Показывали за садом густозаросшую незабудками болотную речку, где утонул теленок.
      — Засосало его подводное болото и косточки не выкинуло. Нам там купаться не позволяют.
     Качали Катю на качелях. Но потом, когда Катя перестала быть «новенькой», отношение быстро изменилось, и девочки стали даже потихоньку над ней подхихикивать. Вася тоже как будто вышучивал ее, выдумывал какую-то ерунду. Вдруг подойдет, расшаркается и спросит:
      — Мадмазель Катрин, не будете ли добры точно изъяснить мне, как по-французски буерак?
     Все было скучно, неприятно и утомительно.
     «Как все у них некрасиво», — думала Катя.
     Ели карасей в сметане, пироги с налимом, поросят. Все такое не похожее на деликатные сухенькие крылышки рябчика, там, дома.
     Горничные ходили доить коров. На зов отвечали «чаво».
     Прислуживавшая за столом огромная девка с черными усами похожа была на солдата, напялившего женскую кофту. Катя с изумлением узнала, что этому чудовищу всего восемнадцать лет...
     Была радость уходить в палисадник с книжкой А. Толстого в тисненом переплете. И вслух читать:
     
     Ты не его в нем видишь совершенства
     И не собой тебя прельстить он мог,
     Лишь тайных дум, мучений и блаженства
     Он для тебя отысканный предлог.
     
     И каждый раз слова «мучений и блаженства» захватывали дух и сладко хотелось плакать.
      — А-у! — кричали из дома. — Катю-у! Чай пи-ить!
     А дома опять крик, звон, гул. Веселые собаки бьют по коленам твердыми хвостами, кошка вспрыгивает на стол и, повернувшись задом, мажет хвостом по лицу. Все хвосты да морды...
     Незадолго перед Ивановым днем вернулся Гриша.
     Кати не было дома, когда он приехал. Проходя по столовой, она увидела в окно Васю, который разговаривал с высоким, длинноносым мальчиком в белом кителе.
      — Тут тетя Женя кузину привезла, — рассказывал Вася.
      — Ну, и что же она? — спросил мальчик.
      — Так... Дура голубоватая.
     Катя быстро отошла от окна.
      — Голубоватая. Может быть, «глуповатая»? Голубоватая... как странно...
     Вышла во двор.
     Длинноносый Гриша весело поздоровался, поднялся на крыльцо, посмотрел на нее через оконное стекло, прищурил глаза и сделал вид, что закручивает усы.
     «Дурак!» — подумала Катя. Вздохнула и пошла в сад.
     За обедом Гриша вел себя шумно. Все время нападал на Варвару, усатую девку, что она не умеет служить.
      — Ты бы замолчал, — сказал дядя Тема. — Смотри-ка, нос у тебя еще больше вырос.
     А задира Вася продекламировал нараспев:
     
      — Нос огромный, нос ужасный,
     Ты вместил в свои концы
     И посады, и деревни,
     И плакаты, и дворцы.
     
      — Такие большие парни, и все ссорятся, — кричала тетка.
     И, повернувшись к тете Жене, рассказала:
      — Два года тому назад взяла их с собой во Псков. Пусть, думаю, мальчики посмотрят древний город. Утром рано пошла по делам и говорю им: вы позвоните, велите кофе подать, а потом бегите, город осмотрите. Я к обеду вернусь. Возвратилась в два часа. Что такое? Шторы, как были, спущены, и оба в постели лежат. Что, говорю, с вами? Чего вы лежите-то? Кофе пили? «Нет». Чего же вы? «Да этот болван не хочет позвонить». — А ты-то отчего сам не позвонишь? «Да вот еще! С какой стати? Он будет лежать, а я изволь бегать, как мальчишка на побегушках». — «А я с какой стати обязан для него стараться?» Так ведь и пролежали два болвана до самого обеда.
     
     Дни шли все такие же шумные. С приездом Гриши стало, пожалуй, еще больше криков и споров.
     Вася все время считал себя чем-то обиженным и всех язвил.
     Как-то за обедом дядя Тема, обожавший в молодости Александра Второго, показал Кате свои огромные золотые часы, под крышкой которых была вставлена миниатюра императора и императрицы. И рассказал, как нарочно ездил в Петербург, чтобы как-нибудь повидать государя.
      — Небось на меня бы смотреть не поехал, — обиженно проворчал Вася.
     Гриша все больше и больше возмущался усатой Варварой.
      — Когда она утром стучит в мою дверь ланитами, у меня потом весь день нервы расстроены.
      — Ха-ха! — визжал Вася. — Ланитами! Он хочет сказать — дланями.
      — Это не горничная, а мужик. Объявляю раз навсегда: не желаю просыпаться, когда она меня будит. И баста.
      — Это он злится, что Паше отказали, — кричал Вася. — Паша была хорошенькая.
     Гриша вскочил, красный как свекла.
      — Простите, — повернулся он к родителям, указывая на Васю. — Но сидеть за одним столом с этим вашим родственником я не могу.
     На Катю он не обращал никакого внимания. Раз только, встретив ее у калитки с книгой в руках, спросил:
      — Что изволите почитывать?
     И, не дожидаясь ответа, ушел.
     А проходившая мимо Варвара, ощерившись как злая кошка, сказала, глядя Кате в лицо побелевшими глазами:
      — А питерские барышни, видно, тоже хорошеньких любют.
     Катя не поняла этих слов, но глаз Варвариных испугалась.
     В тот вечер, засидевшись долго с тетей Женей, приготовлявшей печенье к Артемьеву дню, к именинам дяди Темы, вышла Катя во двор взглянуть на луну. Внизу, у освещенного окошка флигеля, увидела она Варвару. Варвара стояла на полене, очевидно, нарочно ею принесенном, и смотрела в окно.
     Услышав Катины шаги, махнула рукой и зашептала:
      — Иди-ка-т сюды.
     Подхватила под руку, помогла встать на бревно.
      — Вон, смотри.
     Катя увидела Васю на диванчике. Он спал. На полу, на сеннике, лежал Гриша и, низко свесив голову, читал книгу, подсунув ее под свечку.
      — Чего же вы смотрите? — удивлялась Катя.
      — Тссс... — цыкнула Варвара.
     Лицо у нее было тупое, напряженное, рот полуоткрыт внимательно и как бы недоуменно. Глаза устремлены недвижно.
     Катя высвободила руку и ушла. Какая она странная!
     В Артемьев день наехали гости, купцы, помещик. Приехал игумен, огромный, широколобый, похожий на васнецовского богатыря. Приехал на беговых дрожках и за обедом говорил все о посевах, да о сенокосах, а дядя Тема хвалил его, какой он замечательный хозяин.
      — Какие погоды стоят! — говорил игумен. — Какие луга! Какие поля! Июнь. Еду, смотрю и словно раскрывается предо мною книга тайн несказанных... Июнь.
     Кате понравились слова о книге. Она долго смотрела на игумена и ждала. Но он говорил уже только о покупке рощи и кормовых травах.
     Вечером, в ситцевом халатике сидела Катя перед зеркалом, зажгла свечку, рассматривала свое худенькое веснушчатое личико.
     «Скучная я, — думала она. — Все-то мне скучно, все-то скучно».
     Вспомнилось обидевшее слово.
     «Голубоватая. Правда — голубоватая».
     Вздохнула.
     «Завтра Иванов день. В монастырь поедем».
     В доме еще не спали. Слышно было, как за стеной в биллиардной Гриша катает шары.
     Вдруг дверь распахнулась и вихрем влетела Варвара, красная, оскаленная, возбужденная.
      — А ты чаво не спишь? Чаво ждешь... Чаво такого? А? Вот я тя уложу. Я тя живо уложу.
     Она схватила Катю в охапку и, быстро перебирая пальцами по худеньким ребрышкам, щекотала и хохотала и приговаривала:
      — Чаво не спишь? Чаво такого не спишь?
     Катя задыхалась, визжала, отбивалась, но сильные руки держали ее, перебирали, поворачивали.
      — Пусти! Я умру-у. Пусти...
     Сердце колотилось, дыхание перехватывало, все тело кричало, билось и корчилось.
     И вдруг, увидев ощеренные зубы Варвары, ее побелевшие глаза, поняла, что та не шутит, и не играет, а мучает, убивает и остановиться не может.
      — Гриша! Гриша! — отчаянным воплем закричала она.
     И тотчас Варвара отпустила ее. В дверях стоял Гриша.
      — Пошла вон, дура. Что ты, с ума сошла?
      — Что уж, и поиграть нельзя... — вяло протянула Варвара и вся словно опустилась — лицо, руки — и, пошатываясь, пошла из комнаты.
      — Гриша! Гриша! — опять закричала Катя.
     Она сама не понимала, отчего кричит. Какой-то клубок давил горло и заставлял кричать с визгом, с хрипом все это последнее слово:
      — Гриша!
     И, визжа и дергая ногами, потянулась к нему, ища защиты, обняла за шею и, прижавшись лицом к его щеке, все повторяла:
      — Гриша, Гриша!
     Он усадил ее на диван, встал рядом на колени, тихонько гладил плечи в ситцевом халатике.
     Она взглянула ему в лицо, увидела смущенные, растерянные глаза и заплакала еще сильнее.
      — Ты добрый, Гриша. Ты добрый.
     Гриша повернул голову и, найдя губами эту крепко обнимавшую его тоненькую руку, робко поцеловал на сгибе у локтя.
     Катя притихла. Странное тепло Гришиных губ... Она замерла и слушала, как тепло это поплыло под кожей, сладким звоном прозвенело в ушах и, тяжело налив веки, закрыло ей глаза.
     Тогда она сама приложила руку к его губам, тем самым местом на сгибе, и он снова поцеловал ее. И снова Катя слышала сладкий звон и тепло и блаженную тяжелую слабость, которая закрыла ей глаза.
      — Вы, Катенька, не бойтесь, — прерывающимся голосом говорил Гриша. — Она не посмеет вернуться. Если хотите — я посижу в биллиардной... закройте дверь на задвижку.
     Лицо у него было доброе и виноватое. И поперек лба вспухнула жилка. И от виноватых его глаз стало почему-то страшно.
      — Идите, Гриша, идите!
     Он испуганно взглянул на нее и встал.
      — Идите!
     Толкнула его к двери. Щелкнула задвижкой.
      — Боже мой! Боже мой! Как это все ужасно...
     Подняла руку и осторожно дотронулась губами до того места, где целовал Гриша. Шелковистый, ванильный, теплый вкус...
     И замерла, задрожала, застонала.
      — О-о-о! Как же теперь жить? Господи, помоги мне! Свеча на столе оплыла, догорела, колыхала черный огонь.
      — Господи, помоги мне! Грешная я.
     Катя встала лицом к темному квадрату образа и сложила руки.
      — Отче наш, иже еси...
     Это не те слова... Не знала она слов, какими можно сказать Богу то, чего не понимаешь, и просить того, чего не знаешь...
     Крепко зажмурив глаза, крестилась:
      — Господи, прости меня...
     И опять казалось, что не те слова...
     Свеча погасла, но от этого в комнате показалось светлее.
     Белая ночь шла к рассвету.
      — Господи, Господи, — повторяла Катя и толкнула дверь в сад. Не смела пошевелиться. Боялась стукнуть каблуком, зашуршать платьем — такая несказанная голубая серебристая тишина была на земле. Так затихли и так молчали недвижные пышные купы деревьев, как молчать и затихнуть могут только живые существа, чувствующие.
     «Что здесь делается? Что только здесь делается? — в каком-то даже ужасе думала Катя. — Ничего этого я не знала».
     Все словно изнемогало — и эти пышные купы, и свет невидимый, и воздух недвижный, все переполнено было какой-то чрезмерностью могучей и неодолимой и не познаваемой, для которой нет органа в чувствах и слова на языке человеческом.
     Тихая и все же слишком нежданно громкая трель в воздухе заставила ее вздрогнуть. Крупная, мелкая, неведомо откуда лилась, сыпалась, отскакивала серебряными горошинками... Оборвалась...
      — Соловей?
     И еще тише и напряженнее стало после этого «их» голоса.
     Да «они» были все вместе, все заодно. Только маленькое человеческое существо, восхищенное до ужаса, было совсем чужое. Все «они» что-то знали. Это маленькое человеческее существо только думало.
      — Июнь, — вспомпилась книга тайн несказанных... — Июнь...
     И в тоске металась маленькая душа.
      — Господи! Господи! Страшно на свете Твоем. Как же быть мне? И что оно, это, все это?
     И все искала слов, и все думала, что слова решат и успокоят.
     Охватила руками худенькие плечи свои, словно не сама, словно хотела спасти, сохранить вверенное ей хрупкое тельце, и увести из хаоса охлынувших его звериных и божеских тайн.
     И, опустив голову, сказала в покорном отчаянии те единственные слова, которые единственны для всех душ и великих и малых, и слепых и мудрых...
      — Господи, — сказала, — Имя Твое да святится... И да будет воля Твоя...


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015