[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Тэффи. Домовой

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Тэффи. Домовой
     
     
     -------------------------------------------------------------------
     Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, 1990
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     У нашей старой нянюшки было два врага — внешний и внутренний.
     Внешний — безбровый, курносый и белоглазый — звался в глаза Эльвирой Карловной, а за глаза чертом чухонским. Занимал этот враг место бонны и представлял собою вторую ступень лестницы нашего воспитания. К ней в нашей семье переходили дети лет пяти прямо из детской от нянюшки для изучения наук.
     Эльвира Карловна обучала азбуке и начаткам Закона Божия. Учила бодро, когда нужно подшлепывала.
     Думается мне, что сама она в науках не очень была тверда. На лукавые вопросы отвечала шлепками и мудрой поговоркой:
      — Много будешь знать, скоро состаришься.
     Помню, читали мы о чудесном исцелении младенца каким-то пророком. Сказано было: «пророк простерся над младенцем». Я и спросила:
      — А что значит «простерся»?
      — «Простерся» значит лег на него голова к голове, руки к рукам, ноги к ногам.
      — Да как же так? — удивилась я. — Ведь пророк-то был большой, а ребеночек маленький!
      — Ну на то он и святой, — последовал ответ.
     Поговорки у Эльвиры были все какого-то разбойничьего уклона:
      — Шито, крыто и концы в воду.
      — Не за то вора бьют, что украл, а за то, что попался.
     Вот эту самую бонну, Эльвиру, ненавидела нянюшка всеми силами души. Я думаю, что в ненависти этой немалую роль играла ревность. «Ребенка» уводили из детской под начало курносой бабищи, которая терзала науками и шлепала, а нянюшкина власть кончалась.
     Другой враг, внутренний, был домовой и назывался за глаза «хозяином».
     Чего он только с нянюшкой не выделывал! Положит ей вод самый нос катушку, а глаза отведет, и ищет нянюшка злосчастную катушку, ползает по полу, — нету и нету катушки! И вдруг — глянь, она тут как тут. Стоит на столе рядом с ножницами!
     Или сдвинет старухе очки на лоб, а та тычется по всем углам:
      — Кто мне очки запрятал?
     В общем домовой был не злой, а только дурил. В сырую погоду не любил, чтобы печку топили. Экономный был, дрова жалел. Топи в мороз сколько угодно, а коли затопит старуха печурку в оттепель — залезет домовой в трубу и ну дуть, и весь дым гнать в комнату.
     А то еще туфли старухины любил ночью засунуть подальше под кровать. Одним словом, дурил. Но зла особого не делал.
     Нянька хоть и ворчала на домового, но сама сознавалась, что жить с ним можно.
      — У нас «хозяин» добрый, а вот как я жила у господ Корсаковых, так там такой сердитый был, что все мы в синяках ходили. Девкам ночью в волоса перьев насыпет, повару в тесто наплюет — не подымается опара, хошь ты что! Барыню и ту по ночам щипал. Ну, а наш ничего, веселый.
     Веселый был, дурил, да вот еще не любил, когда детей осенью в город отправляли. Он был деревенский домовой, жил в нашем деревенском доме. И верно, скучно ему было одному зиму зимовать. Как только начиналась укладка вещей и дорожные сборы — принимался домовой по ночам вздыхать. Все мы эти вздохи слышали и очень его жалели.
     Но в эту осень, о которой хочу рассказать, проявил себя наш домовой и с другой стороны. Оказалось, что может он разозлиться и кого-нибудь невзлюбить.
     Поздней осенью, когда старших братьев и сестер уже отправили в город учиться и оставались в деревне с мамой только мы, маленькие, произошло в доме необычайное событие: подъехала к крыльцу грязная старая бричка с еврейским возницей на козлах и вылезла из брички маленькая, худенькая дама с крошечной девочкой.
     Дама долго обдергивала и оправляла свое пальто движениями мелкими и быстрыми, словно птица, отряхивающая перья, потом взяла девочку за руку и повела в дом. Девочка с трудом передвигала тонкими заплетающимися ногами. Мы заметили, что у нее разорван чулок и щечка повязана грязным белым платочком.
     Все это видели мы из окна столовой, где сидели с нашей нянюшкой.
     Дама вошла, посмотрела на нас испуганно, заискивающе улыбнулась, посадила девочку на диван и спросила торжественно:
      — Не разрешите ли вы мне поговорить с Варварой Александровной?
     Так звали мою мать.
      — Барыня отдыхает, — ответила нянюшка.
     Дама умоляюще сложила руки:
      — Я не потревожу ее покой, я только должна сейчас же переговорить, потому что извозчик ждет. Она там? — указала она на дверь в гостиную и сейчас же побежала мелкими шажками.
     Мы видели, как, пройдя гостиную, она приостановилась, несколько раз перекрестилась и, приоткрыв дверь, торжественно сказала:
      — Дорогая тетечка! Я пришла просить вашей защиты и покровительства. И больше мне идти некуда...
     Потом вошла в мамину спальню и закрыла за собой дверь.
     Все это было очень странно.
     Потом мы узнали, что она была женою какого-то дальнего родственника, поэтому и решила называть маму тетечкой.
     О чем говорили в спальне — неизвестно. Но говорили долго. А мы в это время молча рассматривали маленькую девочку, которая сидела на диване, скрючив не хватавшие до полу ножки, и не шевелилась.
      — Как вас зовут? — спросила сестра.
     Вместо ответа она быстро закрыла глаза, словно спряталась, и так, зажмурившись, и просидела почти все время.
     Странная была девочка.
     Наконец двери спальной открылись и мама вышла, ведя за собой новоприезжую. По маминому лицу было видно, что она чем-то недовольна и даже расстроена. Дама терла платком покрасневший носик и все повторяла:
      — Вы делаете великое дело! Великое дело!
     И вдруг, взглянув на девочку, спохватилась:
      — Ах, я и забыла! Со мной мой ребенок... Люся, сделай же реверанс!
     Девочка скользнула с дивана, сморщила личико жалобно, точно собираясь заплакать, и неловко согнула обе коленки.
      — Это мое дитя! — восторженно воскликнула дама. — И я не отдам ее никому, ни за что на свете!
     Она прижала к себе голову девочки. Та осторожно поправила тряпочку на своей щеке. Ей было неловко так стоять, с притиснутой головой, но она только терпеливо сжала губки и зажмурилась.
      — Люся! Детка! — продолжала декламировать дама. — Никому, никогда, помни это! Мы умрем вместе!
     Потом, много лет спустя, встретила я как-то такую маменьку с дочкой, ужасно напоминавшую мне эту даму с Люсей. Где-то в Италии вечером в вагоне. Русская дама — такая же худая, только высокого роста, прощалась с провожавшим ее маленьким и коренастым итальянским офицериком. Дама, извиваясь, склонялась к нему сверху, как змея с дерева, и восторженно говорила:
      — Addio! Addio! Io t'amo, o bel idol mio!
     А маленькая ее девочка, которую она притиснула к скамейке, тихо скулила:
      — Мама! Мама! Мне же больно!
     А мама извивалась:
      — Addio! Addio! О, la profondita del mio dolore!
      — Мама, ты мне на ножку наступила. Мама, ну что же это ты!..
     Ужасно остро вспомнилась мне тогда далекая девочка Люся и ее декламирующая маменька.
     Они остались жить у нас.
     Девочка Люся играла с нами редко. Она была хилая, слабая, у нее вечно что-нибудь болело.
     Мы называли ее «Люся подвязанная».
     Было ей тогда лет шесть.
     Тихая была девочка, испуганная и старательная. Все что-то писала, скрипела на доске грифелем или шила какую-нибудь тряпочку.
     Платьица на ней были всегда рваные и грязные, но с претензией, с дырявыми и мятыми бантиками. Маменька с гордостью говорила, что эти платьица она сама сшила.
      — Я люблю красоту! — декламировала она. — И я хочу воспитывать моего ребенка в красоте.
     Впрочем, о красоте заговорила она попозже, когда уже обжилась. Первое же время была какая-то растерянная и точно ко всем подлизывалась.
      — Ваша мама — это ангел доброты, — говорила она нам, — Да, да, типичный ангел!
      — Нянюшка, в вас много народной мудрости.
      — Боже! Какое грациозное дитя!
     Это было сказано про мою четырехлетнюю сестру, толстую коротышку Лену.
     Все засмеялись.
      — Нет, серьезно, — не смутившись, щебетала дама, — она обещает развернуться в настоящую балерину.
     Сама дама развернулась вовсю только после маминого отъезда в Москву. Мы, маленькие, остались зимовать в деревне, и она решила погостить у нас до каких-то окончательных выяснений разных сложных своих обстоятельств.
     Девочкой своей она совсем не занималась. Иногда даже как будто забывала о ее существовании. Странная была дама. Она декламировала перед зеркалом стихи, на ночь обкладывала лицо свежим творогом, часто уходила в большую нетопленую залу, тихо напевая тоненьким фальшивым голоском, долго вальсировала, а потом, прижавшись лбом к окну, также долго плакала.
     Причесывалась она иногда очень затейливо, иногда ходила весь день с нечесаными волосами. На почту посылали у нас два раза в неделю, и в эти дни она очень нервничала и часто бегала под дождем встречать посланного.
     Звали даму Алевтина Павловна. Но как-то раз она сказала нам:
      — Зовите меня, пожалуйста, Ниной. Я обожаю Тургенева.
     При чем тут был Тургенев — не знаю. Девочка, кажется, очень любила ее и все как-то за нее мучилась.
      — Мама! Не надо в зале плясать!
      — Мама! Это нехорошо! И зачем ты щечки творогом трешь! Мамочка, не надо!
     Глаза у девочки были маленькие, голубенькие, волосы жиденькие и вились золотыми шелковыми колечками.
      — Ее «хозяин» любит! — говорила нянюшка, гладя ее по голове. — Ишь какие колечки завивает!
     Девочку все любили особой жалостью.
      — Посиди, Люсенька, в моей комнатке, — просила ключница. — От тебя в комнатке теплее делается.
      — От ей и лампочки ярче горят, — басом вставляла прачка Марья.
     И все многозначительно переглядывались.
      — «Хозяин» ее любит...
     
     Как-то привезли с почтой Алевтине Павловне письмо.
     Она взглянула на конверт, ахнула и убежала в залу — читать. А потом несколько дней все что-то писала и ходила от одного зеркала к другому, рассматривая свое лицо, закручивая и взбивая волосы на разные лады. Потом расстегнула ворот своего потасканного платьица и загнула внутрь в виде декольте.
     Все эти дни девочка все ходила за ней и мучилась.
      — Мама, зачем у тебя шейка голая? Мамочка, не надо так...
     Скоро с почты привезли мамочке еще письмо, а потом, по-видимому, переписка совсем наладилась, и уже было странно, если письма не было.
     И вот настали события...
     Прошло уже почти два месяца со времени водворения у нас Люси с маменькой.
     Пошла уже поздняя осень, звонкая, морозная. Затвердела земля, облетели листья, все на свете стало виднее и слышнее. Мы уже не болтались весь день в саду, а выходили в определенное время на прогулку. Квелая Люсенька гуляла с нами редко. Все больше сидела дома, подвязанная. Маменька ее часто стала заглядывать к Эльвире Карловне. Ей, вероятно, очень хотелось излить перед кем-нибудь душу, да никого подходящего не было — все дети да прислуга.
     С Эльвирой она говорила больше намеками и загадками. Расстегнет на груди две пуговки, вытащит туго сложенное письмецо и скажет:
      — Вот за это письмо я, может быть, заплачу своей жизнью.
     Или вздохнет и скажет:
      — Есть женщины, жизнь которых — самый удивительный роман Тургенева, и никто об этом не знает.
     Но, к сожалению, о «романе Тургенева» узнали...
     В тот вечер она пришла к Эльвире унылая и заплаканная. Съежилась около печки и бормотала, глядя не на Эльвиру, а на догорающие угольки:
      — Ни разу не пустил даже на каток. Все, все ходили. Старая председательша и та ходила... Все-таки музыка... За что же так? Ведь мне было всего семнадцать... А сейчас уже двадцать четыре и жизнь уходит...
     Эльвира равнодушно собирала в комоде какие-то мотки, даже выходила из комнаты, а Алевтина и не замечала, что она уходит, и все бормотала, бормотала...
      — Ни одного нарядного платья... За что? За все семь лет только раз была на вечере... переделала венчальное... Нельзя было меня не повезти, начальство. Так ведь как злился. Конечно, я была прелестна, мои плечи сверкали... В меня влюбился поэт... Разве я виновата, что у меня поэтический облик?.. За эти стихи он выгнал меня ночью, чтобы я стояла до утра под окном. Люся побежала за мной, она мне верный друг... Мне сегодня так грустно, так страшно... Отчего так воет в трубе?
     Ночь наступила странная, беспокойная. Я почему-то не могла спать. Кто-то все выл в трубе, ходил вокруг дома, стучал в ставни.
     В соседней комнате плакала во сне маленькая Люся и звала свою маму, но та спала на другом конце дома, и к Люсе подходила наша няня.
      — Няня! Кто там стоит в углу? Няня! На меня кто-то в окошечко смотрит... Мне страшно!..
     А глухой ночью услышала я шаги, блеснул огонек в коридоре.
     Громко вскрикнув, я села на постели. Няня вскочила.
     Тихо отворив дверь, вошла какая-то девочка с распущенными волосами, неся свечу в дрожащей руке.
      — Няня! Няня! Это я! Я, Алевтина Павловна! Какая она крошечная была в эту ночь! Я, правда, подумала, что это девочка.
      — Няня, мне страшно, — лепетала Алевтина. — Там всю ночь кто-то ходит и вздыхает. Можно мне у вас посидеть?
     Няня зашептала что-то и повела Алевтину в Люсину комнатку. Может быть, уложила ее там на диванчик...
     Утром, проснувшись, услышала я разговоры. Говорили в коридоре за дверью.
      — Домовой-то домовой, за ночь всех лошадей загонял. Гривы взбил, хвосты закрутил, все лошади в мыле! Прямо беда! Конюх говорит, беспременно надо козла в конюшню, а то, что же это такое...
      — И чего он раскуражился? Быть беде?
      — Быть беде!..
      — Всю ночь вздыхал, по дому бродил...
      — И к чему бы это?
      — Быть беде!..
     
     * * *
     
     После завтрака хлопнула дверь на крыльце. Слышим, вбежал кто-то. И как подъехал, что никто не заметил?
     Мы с сестрой сидели, как всегда, в столовой и нянюшка с нами. И вдруг дверь распахивается и вваливается кто-то в шубе, огромный, бородатый. Задел за стул, повалил и даже не заметил. Оглянулся кругом и заорал на нянюшку козлиным голосом:
      — Отвечай, старуха, где она? Вы ее, подлые, прячете! Вы все заодно! Я ее по этапу приведу! Я вас всех в Сибирь!.. Закон на моей стороне!
     Тут мы с сестрой, конечно, заревели, а на пороге появилась Алевтина Павловна. Она словно бы ничуть не удивилась и не испугалась, только была совсем белая и как-то странно смеялась и очень быстро говорила:
      — Здравствуй, Коля! Какой ты странный... Я здесь... мы здесь...
     «Коля» быстро обернулся, повалил другой стул, увидел Алевтину и остановился, выпуча глаза.
      — Вы... вы...
      — Ну да, я!.. Конечно, я. Я гощу у тетечки... Куда же мне было деваться... ты капризничал... Нам на улице было холодно... Люся могла захворать... Пойди ко мне, вымойся с дороги. Хочешь ветчины?
     Он растерянно развел руками.
      — Ветчины? Ветчины?..
     И вдруг опомнился.
      — Это вы мне смеете ветчины предлагать после вот этого... после вот этого...
     Он дрожащими руками вытащил из кармана бумажник, а из бумажника, рассыпав по полу квитанции и деньги, — сложенный листок, развернул и начал читать, трясясь и задыхаясь:
      — Посвящается А. П. Ха-ха! А. П. ...
     «Что, если мне порой в прекрасном сновиденьи...»
     Эдакая свинья!
     «Приснится, что э-э-э...
     лю-бим я пла... я пламенно тобой...»
     Ему, идиоту собачьему, изволите ли видеть — приснится!
     «Неправда ль, ты про... пропу...
     простишь мне это упоенье...»
     А? Каково? Замужней женщине — матери — упоенье! Ведь это до чего надо опуститься, чтобы получить такую порнографию от уголовного типа... Упоенье!
     «Не изольешь свой гнев»... — ч-черт!
      — Коля! Перестань! Коля! Умоляю тебя! — дрожащими губами дребезжала Алевтина. — Заклинаю тебя!
      — Нет, пусть теперь все слушают!
     «Ведь про любовь твою мне может только сниться...»
     Видели мерзавца?
     Было что-то до ужаса нелепое — эта декламация нежного любовного стихотворения трясущимся от бешенства бородачом, в шубе, в каком-то зверином треухе на голове.
      — Коля! Это Байрона стихи...
      — Врешь! Станет тебе Байрон стихи посвящать. Это акцизный. Акцизный Волорыбов. «...Она доступна лишь для мира...»
      — Коля! Я бедная маленькая птичка, не добивай меня!
      — Птичка? — удивился он и прибавил почти безгневно, с глубоким убеждением: — Стерва ты, а не птичка.
     Алевтина закрыла лицо руками и побежала из комнаты.
     Он бурей двинулся вслед и захлопнул за собою дверь.
     И когда дверь закрылась, мы увидели, что за нею стояла Люсенька. Она была бледная, словно неживая, с закрытыми глазами, с ручками, прижатыми к груди...
     
     * * *
     
     Из детской, куда нас увели, мы слышали вскрики и грохот, точно что-то падало. Потом прибежала горничная и, крутя выпученными глазами, крикнула нянюшке:
      — Живо Люсенькины вещи собирать. Сам ее увозит. Бегу к кучеру, велено лошадей...
     Нянюшка нехотя стала вынимать из комода рваные Люсины тряпочки. Мы ничего не смели спрашивать.
     Потом опять прибежала горничная, радостно взволнованная необычайными событиями.
      — Ой, няничка, ну и дела! От возовни замок сломался, не достать коляски. За кузнецом побегли пробои тащить. И что такое, и как оно сломалось, этакое железо! Нечистая сила!
     Нянька строго взглянула на нее поверх очков.
      — А ты молчи. Может, так и надо.
     Нам очень хотелось выйти посмотреть на все эти диковинные дела, но нас не пустили.
     Прошло не меньше часа, и мы уж было успокоились:
      — Не достанут коляску и Люсеньку не увезут. И вдруг дикий грохот, звон, рев...
     Нянька вскочила:
      — Ну, конечно. Убил он ее.
     И бросилась к двери. Мы хотели было побежать за ней, но испугались и притихли. Нянька вернулась растерянная:
      — Господи, сохрани и помилуй! Рама на него упала. Михайла утром вмазывать хотел, вставил, гвоздиками прикрепил, а она вылетела, да как грохнет прямо на него, на этого... Еле успел отскочить, а то бы на месте... Господи, Господи!
      — Нянюшка, смотрите, едут! — крикнула сестра, подбегая к окну.
     Но коляска была еще пустая. Это кучер проезжал лошадей. Но почему-то лошади неслись как угорелые, били копытами по передку коляски, и кучер повис на вожжах, и шапка у него свалилась.
     Потом узнали, что лошади, подъезжая к крыльцу, вдруг чего-то испугались и понесли к воротам. Пристяжная проскочила, а коренник сплечился.
      — Не пускает «хозяин» девочку. Жалеет, — бормотала нянька. — Против него не пойдешь. Били бы друг друга по темени, а чего девчонку-то мучить? Вот он один за нее и вступается.
     Уже заголубели сизые сумерки, когда увидели мы, как проехала мимо окон коляска с поднятым верхом. Что-то такое было безнадежно тоскливое в этом мутном силуэте, в низко опущенном верхе, чуть-чуть подпрыгнувшем на повороте. И вот, и нет ничего — одна сизая дымка, которая сгустится, потемнеет и покроет все.
     Во время обеда мы неожиданно услышали голос Алевтины. Она, значит, не уехала. Она сидела в гостиной и говорила кому-то:
      — Это он нарочно увез ее. Нарочно, чтобы меня добить.
     С кем она говорила — не знаю. Должно быть, сама с собой.
      — И почему он думает, что шестилетнему ребенку лучше жить с отставным гусаром, чем с матерью?
      — Ешьте, ешьте, — шептала няня. — Нечего вам тут слушать.
      — Я не поеду! Я не поеду! Я не поеду! — вдруг закричала Алевтина.
     Эльвира Карловна побежала к ней и закрыла дверь.
     
     * * *
     
     Рано утром, мы еще лежали в постели, вошла Алевтина в детскую. На ней было то самое пальтецо, в котором она приехала, и та же шляпка. В руках она держала пачку писем, перевязанных сиреневой ленточкой, которую она по праздникам завязывала себе на шею — единственная ее роскошь. Лицо у нее было очень грустное и совсем больное:
      — Нянюшка, вы ведь неграмотная. Вы, значит, не будете читать... Вот, умоляю вас, сохраните это... это до того времени, когда я смогу взять. Я вас потом щедро вознагражу.
     Она закрыла глаза и на минутку прижала пакет к груди. И в эту минуту страшно стала похожа на Люсеньку, когда та закрывала глаза, чтобы спрятаться от людей.
      — Нянюшка! Я должна ехать туда, где девочка. Я не могу здесь оставаться. Когда ее уносили, она обернулась и сказала мне: «Мама, ты, пожалуйста, не беспокойся». Если бы она этого не сказала, я бы, может быть, и могла... «Не беспокойся!» — сказала. Замучает ее палач. Все на ней выместит...
     Она помолчала.
      — Здесь нельзя оставаться. Сегодня ночью весь дом вздыхал и плакал, как живой... Я должна ехать... Эльвира Карловна добрая, дала мне тридцать два рубля. Я ее тоже очень вознагражу... Прощайте, нянечка!
     Она опустила голову и пошла к двери, но тут вспомнила, что не отдала пакета, улыбнулась так горько, словно заплакала:
      — Вот я и забыла. Спрячьте. Поцелуйте меня на прощанье. Ведь я... ведь я здесь была ужасно счастлива!..


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015