Начало сайта Другие произведения автора Начало произведения

Тэффи. Без стиля            -------------------------------------------------------------------      Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, 1990      Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006      -------------------------------------------------------------------                  Дмитрий Петрович вышел на террасу.      Утреннее солнышко припекало ласково. Трава еще серебрилась росой.      Собачка любезно повиливала хвостом, подошла и ткнула носом в колено хозяина. Но Дмитрию Петровичу было не до собаки.      Он нахмурил брови и думал:       — Какой сегодня день? Как его можно определить? Голубой, розовый? Нет, не голубой и не розовый. Это пошло. Особенный человек должен особенно определять. Как никто. Как никогда.      Он оттолкнул собаку и оглядел себя.       — И как я одет! Пошло одет, в пошлый халат. Нет, так жить нельзя.      Он вздохнул и озабоченно пошел в комнаты.       — Жена вернется только к первому числу. Следовательно, есть еще время пожить по-человечески.      Он прошел в спальню жены, открыл платяной шкаф, подумал и снял с крюка ярко-зеленый капот.       — Годится!      Кряхтя, напялил его на себя и задумчиво полюбовался в зеркало.       — Нужно уметь жить! Ведь, вот! — пустяк, а в нем есть нечто.      Открыл шифоньерку жены, вытащил кольца и, сняв носки и туфли, напялил кольца на пальцы ног.      Вышло по ощущению и больно, и щекотно, а на вид очень худо.       — Красиво! — одобрил он. — Какая-то сплошная цветная мозоль. Такими ногами плясала Иродиада, прося головы Крестителя.      Достал часы с цепочкой и, обвязав цепочку вокруг головы, укрепил часы посредине лба. Часы весело затикали, и Дмитрий Петрович улыбнулся.      «В этом есть нечто!»      Потом, высоко подняв голову, медленно пошел на балкон пить чай.       — Отрок! — крикнул он. — Принеси утоляющее питье.      Выскочил на зов рыжий парень, Савелка, с подносом в руках, взглянул, разом обалдел и выронил поднос.       — Принеси утоляющее питие, отрок! — повторил Дмитрий Петрович тоном Нерона, когда тот бывал в хорошем настроении.      Парень попятился к выходу и двери за собой прикрыл осторожно.      А Дмитрий Петрович сидел и думал:      «Нельзя сказать ни розовый, ни голубой день. Стыдно. Нужно сказать: лиловый!»      В щелочку двери следили за ним пять глаз. Над замком — серый под рыжей бровью, повыше — карий под черной, еще повыше — черный под черной, еще выше — голубой под седой бровью и совсем внизу, на аршин от полу, — светлый, совсем без всякой брови.       — Отрок! Неси питие!      Глаза моментально скрылись, что-то зашуршало, зашептало, заохало, дверь открылась, и рыжий парень, с вытянувшимся лицом, внес поднос с чаем. Чашки и ложки слегка звенели в его дрожащих руках.       — Отрок! Принеси мне васильков и маков! — томно закинул голову Дмитрий Петрович. — Я хочу красоты!      Савелка шарахнулся в дверь, и снова засветились в щелочке глаза. Теперь уже четыре.      Дмитрий Петрович шевелил пальцами ног, затекшими от колец, и думал:      «Нужно выбирать стиль. Велю по всему балкону насыпать цветов — маков и васильков. И буду гулять по ним. В лиловый день, в зеленом туалете. Красиво! Буду гулять по плевелам, — ибо маки и васильки суть плевелы, — и сочинять стихи».            В лиловый день по вредным плевелам      Гулял зеленый человек.             — Кррасота! Что за картина! Продам рожь, закажу художнику Судейкину, — у него есть дерзость в красках. Пусть напишет и подпишет:      «По вредным плевелам. Картина к стихотворению Дмитрия Судакова».      А в каталоге можно целиком стихотворение напечатать:            В лиловый день по вредным плевелам      Гулял зеленый человек.            Разве это не стихотворение? Что нужно для стихотворения? Прежде всего, размер. Размер есть. Затем настроение. Настроение тоже есть. Отличное настроение.       — Управляющий пришел, — высунулась в дверь испуганная голова.       — Управитель? — томно закинул голову Дмитрий Петрович. — Пусть войдет управитель.      Вошел управляющий Николай Иваныч, серенький, озабоченный, взглянул на капот хозяина, на его ноги в кольцах, часы на лбу, вздохнул и сказал с упреком:       — Время-то теперь уж больно горячее, Дмитрий Петрович. Вы бы уж лучше после.       — Что после?       — Да вообще... развлекались.       — Дорогой мой! Стиль — прежде всего. Без стиля жить нельзя. Каждая лопата имеет свой стиль. Без стиля даже лопата погибнет.      Он поправил часы на лбу и пошевелил пальцами ног.       — Вы, Николай Иваныч, человек интеллигентный. Вы должны со мной согласиться.      Николай Иваныч вздохнул и сказал с упреком:       — В поле не проедете? Нынче восемьдесят баб жнут.       — Жнут? Мак и васильки?       — Рожь жнут, — вздохнул Николай Иванович. — Велели бы запречь шарабан, а то потом жарко будет.       — Это хорошо. Это я приемлю. Отрок! коня!       — Шарабан прикажете? — выпучил глаза рыжий парень.       — Ты сказал! — ответил Дмитрий Петрович с жестом Петрония.       — Так вы переоденьтесь, я подожду, — вздохнул управляющий.      Дмитрий Петрович машинально пошел одеваться. Снял кольца, надел сапоги, косоворотку, картуз. Сели в шарабан. Управляющий причмокнул, лошадь тронула, и Дмитрий Петрович невольно подбоченился.       — Эхма! Хороша ты, мать-сыра земля!      Но тут же устыдился и сказал тоном Петрония:       — На колеснице, о друг мой, следовало бы ехать стоя.      Выехали на поля.      Замелькали, то подымаясь над желтыми колосьями, то опускаясь за них, пестрые платки жниц.      Где-то с края зазвенела переливная и укающая бабья песня.      И снова подбоченился Дмитрий Петрович, усмехнулся, шевельнул бровью, ухарски заломил картуз, ткнул локтем в бок Николая Иваныча.       — А что, Пахомыч, уродил нынче Бог овсеца хорошего, — сказал он, указывая на полосу гречихи. — Ась?      Управляющий молчал.       — Этаких бы овсов побольше, так и помирать не надо. Правда аль нет, Пахомыч? Ась? Прости, если что неладно согрубил.       — Овес плох в этом году, — уныло ответил Николай Иваныч. — Покупать придется.       — А ты, Пахомыч, не тужи, — не унимался Дмитрий Петрович. — Чать, сам знаешь: быль молодцу не укор.      Он спрыгнул с шарабана и молодецки зашагал по сжатому полю.       — Здорово, молодицы!      Сел на копну и долго пел, фальшивя и перевирая слова, единственную русскую песню, какую знал:            Во саду ли, в огороде      Собачка гуляла,      Ноги тонки, боки звонки,      Хвостик закорючкой.            Потом сказал сам себе:       — Эх, малый, спроворить бы сюда жбан доброго квасу нутро пополировать.      Прибежал рыжий Савелка звать к завтраку.       — Може, прикажете еще васильков нарвать, — осведомился парень. — Там Никита принес охапку, да не знает, куда ее девать. Пелагея говорит, припарки из их делать будете. Так, может, еще нарвать.       — Нет, не надо! — отрывисто сказал Дмитрий Петрович и грустно опустил голову.       — Что я наделал! Пел про боки звонки.. сапоги надел, квас пить собирался. Зачем? К чему? Кому это нужно? Разве это мой стиль? Что я наделал! О, красота, как скоро я забыл о тебе!      Он поплелся домой пешком, печально меся ногами бурую, мучнистую пыль.       — И зачем я создал это:            В лиловый день по вредным плевелам      Гулял зеленый человек.             — Зачем? Несчастный я человек. Кручусь без стиля на одном месте, как козел на привязи.      «Зеленый человек»! Далеко тебе, брат, до зеленого человека, как кулику до Петрова дня. Зеленым человеком родиться надо, а насильно в себе зелени не выработаешь. Так-то-с.      Он вздохнул и прибавил шагу.       — Иди, брат, в русской косоворотке на немецком фрыштыке итальянские макароны с голландским сыром есть! Ешь, да похваливай. И так тебе и надо!