[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Ги де Мопассан. Приятель Пасьянс

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Ги де Мопассан. Приятель Пасьянс
     
     
     Из сборника рассказов "Туан"
     
     -------------------------------------------------------------------
     Ги де Мопассан. Собрание сочинений в 10 тт. Том 5. МП "Аурика", 1994
     Перевод Е. Гунст
     Примечания Ю. Данилина
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, март 2007
     -------------------------------------------------------------------
     
     
      — А что сталось с Лереми?
      — Он капитан шестого драгунского полка.
      — А Пенсон?
      — Помощник префекта.
      — А Раколле?
      — Умер.
     Мы припоминали еще и другие имена, возрождавшие в нашей памяти молодые лица под кепи с золотым галуном. Некоторых из наших товарищей мы встречали впоследствии бородатыми, плешивыми, женатыми, отцами нескольких детей, и эти встречи и перемены вызывали в нас неприятное содрогание, доказывая нам, что жизнь коротка, что все проходит, что все меняется.
     Мой друг спросил:
      — А Пасьянс, толстяк Пасьянс?
     Я чуть не взвыл:
      — О-о, послушай-ка, что я тебе расскажу про него! Года четыре — пять тому назад я был в инспекционной командировке в Лиможе. Сидя за столом перед большим кафе на Театральной площади, я ждал обеденного времени и порядком скучал. Входили коммерсанты, по двое, по трое, по четверо, выпить абсента или вермута, громко толковали о своих и чужих делах, неистово хохотали или, понизив голос, сообщали друг другу важные и щекотливые новости.
     Я думал: "Чем бы заняться после обеда?" И мне представился долгий вечер в этом провинциальном городке, медленная и унылая прогулка по незнакомым улицам, удручающая тоска, охватывающая одинокого путешественника, когда мимо него проходят люди, чуждые ему всем, решительно всем — провинциальным фасоном пиджака, шляпы и брюк, местными привычками и говором, — непреодолимая тоска, исходящая также от домов, от лавок, от странных экипажей, от повседневных, но непривычных звуков; мучительная тоска, которая заставляет вас ускорять шаг, словно вы заблудились в опасном месте, которая гнетет, внушает желание поскорей добраться до гостиницы. Но в номерах этой отвратительной гостиницы застоялось множество подозрительных запахов, постель вызывает чувство недоверия, а на дне умывального таза виднеется чей-то волос, прилипший вместе с пылью.
     Я думал обо всем этом, глядя, как зажигают газ, и чувствуя, что тоска одиночества возрастает во мне с наступлением сумерек. Чем мне заняться после обеда? Я был одинок, совсем одинок, безнадежно заброшен.
     За соседний столик уселся толстый мужчина и крикнул громовым голосом:
      — Гарсон, мою водку!
     "Мою" прозвучало, как пушечный выстрел. Я тотчас понял, что все в жизни принадлежит этому человеку, именно ему, а не другому, что у него, черт возьми, свой нрав, свой аппетит, свои штаны, все свое — в точном, абсолютном и более полном, чем у кого бы то ни было, смысле слова. Затем он с удовольствием огляделся вокруг. Ему подали "его" водку, а он крикнул:
      — Мою газету!
     Я подумал: "Какая же газета может быть его газетой?" Название изобличит, конечно, его мнения, взгляды, принципы, предрассудки, наивные упования.
     Ему принесли "Тан". Я удивился. Почему "Тан" — газету серьезную, однообразную, доктринерскую, уравновешенную?
     "Значит, это человек рассудительный, строгих нравов, с установившимися привычками — словом, истинный буржуа", — подумал я.
     Он надел на нос золотые очки, уселся поудобнее и, прежде чем приняться за чтение, снова бросил взгляд на окружающих. Он заметил меня и принялся разглядывать так упорно, что мне стало не по себе. Я уже хотел было спросить у него о причине такого внимания, как вдруг он закричал, не сходя с места:
      — Черт побери, да ведь это же Гонтран Лардуа!
     Я ответил:
      — Да, сударь, вы не ошиблись.
     Тогда он вскочил и бросился ко мне с распростертыми объятиями:
      — Старина! Как поживаешь?
     Я был очень смущен, так как не узнавал его. Я пробормотал:
      — Очень хорошо, благодарю вас.
     Он расхохотался:
      — Бьюсь об заклад, что ты меня не узнаешь!
      — Да, не совсем... Однако... мне кажется...
     Он хлопнул меня по плечу:
      — Ну, ничего, ничего! Я — Пасьянс, Робер Пасьянс, твой товарищ, твой однокашник.
     Тут я узнал его. Да, Робер Пасьянс, мой школьный товарищ. Верно! Я пожал протянутую руку.
      — А ты хорошо живешь?
      — Я — превосходно!
     Его улыбка сияла торжеством.
     Он спросил:
      — Ты зачем сюда?
     Я объяснил, что нахожусь в командировке в качестве податного инспектора.
     Он сказал, указывая на мой орден:
      — Значит, преуспеваешь?
     Я ответил:
      — Да, недурно. А ты?
      — О, я — великолепно!
      — Чем занимаешься?
      — Делами.
      — Деньгу зашибаешь?
      — И немалую. Я разбогател. Да приходи ко мне завтра, в полдень, на улицу Поющего Петуха, дом семнадцать. Посмотришь, как я живу, а затем вместе позавтракаем.
     Он замялся на мгновение, потом добавил:
      — Ты все такой же славный малый, как прежде?
      — Да... надеюсь по крайней мере.
      — Не женат, не правда ли?
      — Не женат.
      — Тем лучше. И по-прежнему любишь веселье и картошку?
     Он начинал казаться мне удручающе пошлым. Тем не менее я ответил:
      — Ну да.
      — И хорошеньких девочек?
      — Что касается этого, безусловно, да!
     Она засмеялся добродушным, довольным смешком.
      — Тем лучше, тем лучше. Помнишь наше первое похождение в Бордо, когда мы отправились ужинать в кабачок Рупи? Вот кутеж-то закатили!
     Этот "кутеж" я хорошо помнил; воспоминание о нем меня развеселило. За этим случаем пришли на память многие другие; мы говорили:
      — А помнишь, как мы заперли классного наставника в подвале дядюшки Латока?
     Пасьянс хохотал, колотил кулаком по столу, поддакивал:
      — Да, да, да... А помнишь, какую рожу скорчил учитель географии Марен, когда мы запустили петарду в карту полушарий, пока он разглагольствовал о вулканах?
     Вдруг мне пришло в голову спросить:
      — А ты-то женат?
     Он завопил:
      — Женат, уже целых десять лет женат, дорогой мой, и у меня четверо детей, чудесные малыши! Но ты сам увидишь и ребят и мать.
     Мы разговаривали громко; соседи оборачивались и с удивлением разглядывали нас.
     Вдруг мой приятель вынул часы, хронометр величиною с тыкву, и вскричал:
      — Черт побери! Очень досадно, а все-таки нужно расстаться: у меня дело.
     Он встал, взял меня за руки, потряс их так, словно хотел совсем оторвать, и сказал:
      — Значит, завтра в двенадцать! Решено?
      — Решено.
     Утро я провел за работой у главного департаментского казначея. Он оставлял меня завтракать, но я ответил, что приглашен к товарищу. Ему тоже надо было куда-то пойти, и мы вышли вместе.
     Я спросил у него:
      — Не знаете ли, где улица Поющего Петуха?
     Он ответил:
      — Недалеко, минут пять отсюда. Мне не к спеху, я вас провожу.
     И мы двинулись в путь.
     Вскоре мы дошли до улицы, которую я искал. Она была широкая, довольно красивая; за нею начинались поля. Я посмотрел на дома и сразу заметил № 17. Это был своего рода особняк, окруженный садом. Фасад, разукрашенный фресками в итальянском духе, показался мне аляповатым. Виднелись склоненные над урнами богини; прелести некоторых из них были прикрыты облачками. Два каменных амура поддерживали дощечку с номером дома.
     Я сказал казначею:
      — Мне сюда.
     И протянул ему на прощанье руку. Он сделал какое-то странное, порывистое движение, однако ничего не сказал и пожал мне руку.
     Я позвонил. Появилась горничная. Я спросил:
      — Здесь живет господин Пасьянс?
     Она ответила:
      — Здесь, сударь... Вы желаете видеть его самого?
      — Ну разумеется.
     Прихожая тоже была расписана; живопись, по-видимому, принадлежала кисти какого-нибудь местного художника. Поль и Виржини обнимались под сенью пальм, залитых розовым светом. Под потолком висел отвратительный восточный фонарь. В прихожую выходило несколько дверей, замаскированных яркими обоями.
     Но что меня особенно поразило — так это запах. Какой-то тошнотворный запах духов, напоминающий и рисовую пудру и плесень погреба. Тяжелый воздух, пропитанный этим неописуемым запахом, дурманил, как в бане, где все полно испарениями человеческих тел. Я поднялся вслед за горничной по мраморной лестнице, устланной ковром в восточном вкусе; меня ввели в роскошную гостиную.
     Оставшись один, я огляделся вокруг.
     Комната была обставлена богато, но с претензиями распутного выскочки. Гравюры минувшего века, довольно, впрочем, хорошие, изображали женщин с высокими напудренными прическами, полуголых и застигнутых мужчинами в пикантных позах. Одна женщина, нежась на широкой измятой постели, играла ножкою с собачонкой, утопавшей в одеялах; другая мягко сопротивлялась своему возлюбленному, рука которого прокралась к ней под юбки. На одном из рисунков были изображены четыре ноги, и по их положению легко было догадаться о позах людей, скрытых занавесом. Вся просторная комната, уставленная мягкими диванами, была насквозь пропитана тем расслабляющим, приторным запахом, который поразил меня внизу. Чем-то двусмысленным веяло от стен, от материй, от преувеличенной роскоши — от всего решительно.
     Я заметил за окном деревья и подошел, чтобы взглянуть на сад. Сад был большой, тенистый, великолепный. Широкая дорожка огибала лужайку с фонтаном, рассыпавшим в воздухе брызги, потом пряталась среди деревьев, потом снова появлялась дальше. И вдруг вдали, в самой глубине сада, меж рядов кустарника, показались три женщины. Они были одеты в длинные белые капоты, пышно отделанные кружевами, и медленно шли, взявшись за руки. Две из них были блондинки, третья — брюнетка. Мгновение спустя они скрылись за деревьями. Я замер в волнении, в восторге перед этим мимолетным, восхитительным явлением, оживившим во мне целый мир поэзии. Они едва мелькнули среди листвы в эффектном освещении в глубине таинственного, чарующего парка. Предо мною вдруг предстали прекрасные дамы минувшего века, гуляющие под сенью листвы, те прекрасные дамы, непринужденную любовь которых изображали развешанные по стенам галантные гравюры. И я задумался о счастливой, цветущей, остроумной и милой эпохе, когда нравы были так легки, а губы так уступчивы.
     Громкий голос заставил меня подскочить на месте. Вошел Пасьянс, сияя и протягивая мне руки.
     Он заглянул мне в глаза с тем таинственным видом, с каким обычно сообщают любовные секреты, и широким, округлым жестом — наполеоновским жестом — указал на свою роскошную гостиную, на парк, на трех женщин, снова показавшихся вдали, и торжествующим голосом, в котором звучала гордость, сказал:
      — И подумать только, с какой малости я начал... с жены да свояченицы.
     
     
     Напечатано в "Жиль Блас" 4 сентября 1883 г. под псевдонимом Мофриньёз; озаглавлено было "Приятель" ("L'ami").


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015