[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Ги де Мопассан. Эта свинья Морен

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Ги де Мопассан. Эта свинья Морен
     
     
     Новелла из сборника "Рассказы вальдшнепа"
     
     -------------------------------------------------------------------
     Ги де Мопассан. Собрание сочинений в 10 тт. Том 2. МП "Аурика", 1994
     Перевод А.Н. Чеботаревской
     Примечания Ю. Данилина
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, февраль 2007
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     М. Удино
     
     
     I
     
      — Друг мой, постой, — сказал я Лябарбу, — ты только что опять произнес: "Эта свинья Морен". Почему, черт возьми, я ни разу не слыхал, чтобы, говоря о Морене, не называли его свиньей?
     Лябарб, ныне депутат, вытаращил на меня глаза:
      — Как, ты не знаешь истории Морена, и ты из Ля-Рошели?
     Я признался, что не знаю истории Морена. Тогда Лябарб потер руки и начал рассказ.
      — Ты ведь знал Морена и помнишь его большой галантерейный магазин на набережной Ля-Рошели?
      — Да, помню.
      — Отлично. Так вот в 1862 или 1863 году Морен отправился на две недели в Париж, может быть, ради удовольствия или ради некоторых похождений, но под предлогом запастись новым товаром. Ты знаешь, что значит для провинциального торговца провести две недели в Париже. От этого огонь зажигается в крови. Каждый вечер какие-нибудь зрелища, мимолетные знакомства с женщинами, непрерывное возбуждение ума. Тут теряют рассудок. Ничего уже не видят, кроме танцовщиц в трико, декольтированных актрис, полных икр, пышных плеч, и все это — стоит только руку протянуть, а между тем нельзя, невозможно прикоснуться. Едва удается разок — другой отведать какого-нибудь блюда попроще. И приходится уезжать все еще раззадоренному, с возбужденным сердцем, с непреодолимой жаждой поцелуев, которые только пощекотали вам губы.
     Морен находился именно в таком состоянии, когда взял билет до Ля-Рошели на экспресс, отходивший в восемь сорок вечера. Взволнованный и полный сожаления, прохаживался он по большому вестибюлю Орлеанской железной дороги и вдруг остановился, как вкопанный, при виде молодой женщины, целовавшей старую даму. Она приподняла вуалетку, и Морен в восхищении пробормотал:
      — Черт возьми, какая красавица!
     Простившись со старушкой, она вошла в зал ожидания, и Морен последовал за нею; затем она прошла на платформу, и Морен снова последовал за нею; потом она вошла в пустое купе, и Морен опять-таки последовал за нею.
     С экспрессом ехало мало пассажиров. Паровоз свистнул, поезд тронулся. Они были одни.
     Морен пожирал ее глазами. На вид ей было лет девятнадцать — двадцать; это была белокурая, рослая, со смелыми манерами молодая особа. Укутав ноги дорожным пледом, она вытянулась на диванчике, собираясь спать.
     Морен спрашивал себя: "Кто она?" — и тысячи предположений, тысячи планов мелькали в его голове. Он говорил себе: "Столько ходит рассказов о приключениях на железных дорогах. Быть может, и мне предстоит одно из таких приключений. Кто знает? Удача приходит так внезапно. Быть может, достаточно только быть смелым. Ведь сказал же Дантон: "Дерзайте, дерзайте, всегда дерзайте"? Если не Дантон, так Мирабо. В конце концов это неважно. Да, но у меня-то как раз не хватает смелости, вот в чем загвоздка! О! Если бы знать, если бы можно было читать в чужой душе! Держу пари, что мы ежедневно, не подозревая, проходим мимо блестящих случаев. А ведь ей было бы достаточно сделать всего лишь движение, намекнув, что она только и ждет..."
     И он принялся строить планы, которые могли бы привести его к победе. Он представлял себе начало знакомства в рыцарском духе: мелкие услуги, которые он окажет спутнице, живой, любезный разговор, который закончится объяснением, а оно, в свою очередь... тем самым, что ты имеешь в виду.
     Между тем ночь проходила, а очаровательная девушка продолжала спать, пока Морен обдумывал, как произойдет ее падение. Рассвело, и вскоре солнце бросило с далекого горизонта первый луч, длинный и яркий, на спокойное лицо спящей.
     Она проснулась, села, взглянула в окно на просторы полей, затем на Морена и улыбнулась улыбкой счастливой женщины — ласково и весело. Морен вздрогнул. Сомнений быть не могло, улыбка предназначалась ему; она была тем скромным приглашением, тем желанным знаком, которого он так долго ждал. Эта улыбка означала: "До чего вы глупы, до чего вы наивны, какой вы простофиля, если торчите, как пень, на своем месте со вчерашнего вечера. Взгляните-ка на меня: разве я вам не нравлюсь? А вы сидите всю ночь наедине с хорошенькой женщиной, как дурак, не осмеливаясь ни на что".
     Она продолжала улыбаться, глядя на него, начала даже смеяться, а он растерянно подыскивал подходящую фразу, старался придумать подходящий комплимент или хоть несколько слов, все равно каких. Но ничего не находил, ровно ничего. Тогда, с дерзостью труса, он подумал: "Будь что будет — рискну". И вдруг, не говоря ни слова, ринулся вперед, простирая руки и алчно выпятив губы, схватил ее в объятия.
     Одним прыжком девушка вскочила, испуская вопли ужаса, крича: "Помогите". Она распахнула дверцу купе, звала на помощь и, перепуганная до безумия, пыталась выпрыгнуть, в то время как ошалевший Морен, уверенный, что она выбросится на рельсы, удерживал ее за юбку и восклицал, заикаясь:
      — Сударыня... О!.. Сударыня!
     Поезд замедлил ход и остановился. Двое служащих бросились на отчаянные призывы молодой женщины, которая упала к ним на руки, пролепетав:
      — Этот человек хотел... хотел... меня... меня...
     И она лишилась чувств.
     
     Поезд находился на станции Мозе. Дежурный жандарм арестовал Морена.
     Когда жертва его грубой выходки пришла в себя, она дала показания. Власти составили протокол. И несчастный торговец только к вечеру добрался домой; его привлекли к ответственности за оскорбление нравственности в общественном месте.
     
     II
     
     В то время я был главным редактором газеты Светоч Шаранты и виделся с Мореном каждый вечер в Коммерческом кафе.
     На следующее утро после своего приключения он пришел ко мне, не зная, что делать. Я не скрыл от него своего мнения:
      — Ты просто свинья. Так себя не ведут.
     Он плакал: жена его побила; он уже видел, как торговля его приходит в упадок, обесчещенное имя забрасывают грязью, а возмущенные друзья перестают ему кланяться. В конце концов мне стало жаль Морена, и я позвал своего сотрудника Риве, веселого и находчивого малого, чтобы узнать его мнение на этот счет. Он посоветовал мне переговорить с прокурором — одним из моих друзей. Я отправил Морена домой, а сам пошел к этому чиновнику.
     Я узнал, что оскорбленная девушка — мадмуазель Анриетта Боннель, ездившая в Париж за дипломом учительницы; у нее не было в живых ни отца, ни матери, и она проводила каникулы у дяди и тетки, скромных буржуа в Мозе.
     Положение Морена осложнялось тем, что дядя подал в суд. Прокурорский надзор соглашался прекратить дело, если жалоба будет взята обратно. Этого-то и следовало добиться.
     Я возвратился к Морену и застал его в постели, больного от волнения и горя. Жена, костлявая, рослая, разбитная баба, ругала его беспрерывно. Она провела меня в комнату, крича мне прямо в лицо:
      — Пришли полюбоваться на эту свинью Морена? Вот он, голубчик!
     И она стала перед кроватью, подбоченившись. Я объяснил положение вещей, и Морен взмолился, чтобы я разыскал эту семью. Поручение было щекотливое, тем не менее я взялся его исполнить. Бедняга не переставал твердить:
      — Уверяю тебя, что я ни разу не поцеловал ее, ни разу. Клянусь тебе!
     Я ответил:
      — Это не меняет дела, все равно ты свинья.
     Затем я взял тысячу франков, которые он передал мне для расходов по моему усмотрению.
     Однако, не решаясь отправиться один к родственникам девушки, я попросил Риве сопровождать меня. Он согласился при условии, что мы выедем немедленно, так как на другой день вечером у него было спешное дело в Ля-Рошели.
     Два часа спустя мы звонили у двери деревенского домика. Нам открыла красивая девушка. Вероятно, то была она. Я тихонько сказал Риве:
      — Черт возьми, я начинаю понимать Морена!
     Дядя, г-н Тоннеле, оказавшийся как раз подписчиком Светоча и нашим горячим политическим единомышленником, принял нас с распростертыми объятиями, приветствовал, радостно жал руки в восторге оттого, что видит у себя редакторов своей газеты. Риве шепнул мне на ухо:
      — Я думаю, что дело этой свиньи Морена нам удастся уладить.
     Племянница удалилась, и я приступил к щекотливому, вопросу. Я намекнул на возможность скандала и указал на неминуемый ущерб, который причинила бы девушке огласка подобного дела: никто ведь не поверит, что все ограничилось только поцелуем.
     Дядюшка, очевидно, колебался, но ничего не мог решить без ведома жены, которая должна была вернуться только поздно вечером. Внезапно он воскликнул с торжеством:
      — Постойте, мне пришла в голову превосходная мысль; я оставлю вас у себя. Вы оба у меня пообедаете и переночуете, а когда приедет жена, я надеюсь, мы поладим.
     Риве сначала воспротивился, но желание вызволить из беды эту свинью Морена заставило и его согласиться принять приглашение.
     Дядя встал, сияя, позвал племянницу и предложил нам погулять по его владениям, прибавив:
      — Серьезные дела — на вечер.
     Риве завел с ним разговор о политике. Я же очутился вскоре в нескольких шагах позади них, рядом с девушкой. Она поистине была очаровательна, да, очаровательна!
     С бесконечными предосторожностями я заговорил с нею об ее приключении, намереваясь обеспечить себе союзницу.
     Но она ничуть не казалась смущенной и слушала меня с таким видом, словно все это ее очень забавляло.
     Я говорил ей:
      — Подумайте, мадмуазель, о всех неприятностях, которые вас ожидают! Вам придется предстать перед судом, выносить лукавые взгляды, говорить перед всеми этими людьми, рассказывать публично о печальной сцене в вагоне. Между нами, не лучше ли было бы вам вообще не поднимать шума, осадить этого шалопая, не зовя служащих, и просто-напросто перейти в другое купе?
     Она рассмеялась:
      — Вы правы! Но что поделаешь! Я испугалась; а с перепуга уже не до рассуждений! Когда я поняла все происшедшее, я очень пожалела о том, что закричала, но было уже поздно. Подумайте только, что этот болван набросился на меня, словно исступленный, не сказав ни слова, и лицо у него было, как у сумасшедшего. Я даже не знала, что ему от меня нужно.
     Она смотрела мне прямо в глаза, не смущаясь, не робея. Я сказал себе: "Ну и бойкая же особа! Становится понятно, почему эта свинья Морен мог ошибиться".
     Я отвечал шутя:
      — Послушайте, мадмуазель, вы должны признать, что он заслуживает извинения: невозможно же в конце концов находиться наедине с такой красивой девушкой, как вы, не испытывая совершенно законного желания поцеловать ее.
     Она рассмеялась еще громче, сверкнув зубами.
      — Между желанием и поступком, сударь, должно найтись место и уважению.
     Фраза звучала смешно и не совсем вразумительно. Внезапно я спросил:
      — Ну, хорошо, а если бы я вас поцеловал сейчас, что бы вы сделали?
     Она остановилась, смерила меня взглядом с головы до ног, затем сказала спокойно:
      — О, вы, это — другое дело!
     Я хорошо знал, черт побери, что это другое дело, так как меня во всей округе звали не иначе, как "красавец Лябарб", и мне было в то время тридцать лет. Но я спросил:
      — Почему же?
     Она пожала плечами и ответила:
      — Очень просто! Потому что вы не так глупы, как он. — Затем прибавила, быстро взглянув на меня: — И не так безобразны.
     Не успела она отстраниться, как я влепил ей в щеку звонкий поцелуй. Она отскочила в сторону, но было уже поздно. Затем сказала:
      — Ну, вы тоже не стесняетесь! Советую только не возобновлять этой шутки!
     Я принял смиренный вид и сказал вполголоса:
      — Ах, мадмуазель, я лично от души желаю предстать перед судом по тому же делу, что и Морен.
     Тогда она спросила:
      — Почему такое?
     Я перестал смеяться и взглянул ей прямо в глаза.
      — Потому что вы одна из самых красивых женщин. Потому что для меня стало бы патентом, титулом, славой то обстоятельство, что я пытался вас взять силой. Потому что, увидев вас, все бы говорили: "Ну, на этот раз Лябарб не добился того, чего добивается обычно, но, тем не менее, ему повезло".
     Она снова от души рассмеялась:
      — Ну и чудак же вы!
     Не успела она произнести слово "чудак", как я уже держал ее в объятиях, осыпая жадными поцелуями ее волосы, лоб, глаза, рот, щеки, все лицо, каждое местечко, которое она невольно оставляла открытым, стараясь защитить остальные.
     В конце концов она вырвалась красная и оскорбленная.
      — Вы грубиян, сударь, и заставляете меня раскаиваться в том, что я вас слушала.
     Я схватил ее руку и, несколько смутившись, шептал:
      — Простите, простите, мадмуазель. Я вас оскорбил, я был груб! Но что я мог поделать? Если бы вы знали!..
     И тщетно старался придумать какое-нибудь извинение.
     Немного помолчав, она сказала:
      — Мне нечего знать, сударь!
     Но я уже нашелся и воскликнул:
      — Мадмуазель, вот уж год, как я люблю вас!
     Она была искренне изумлена и подняла на меня глаза. Я продолжал:
      — Да, мадмуазель, выслушайте меня! Я не знаю Морена, и мне нет до него никакого дела. Пусть его отдадут под суд и посадят в тюрьму; мне это совершенно безразлично. Я увидел вас здесь год тому назад; вы стояли вон там, у решетки. Взглянув на вас, я был потрясен, и с тех пор ваш образ не покидал меня. Верьте или не верьте — все равно. Я нашел вас очаровательной; воспоминание о вас завладело мною; мне захотелось снова увидеться с вами, и вот я здесь под предлогом уладить дело этой скотины Морена. Обстоятельства заставили меня перейти границу; простите, умоляю вас, простите!
     Она старалась прочитать правду в моем взгляде, готовая снова рассмеяться, и прошептала:
      — Выдумщик!
     Я поднял руку и произнес искренним тоном (думаю даже, что говорил вполне искренне):
      — Клянусь вам, я не лгу.
     Она сказала просто:
      — Рассказывайте!
     Мы были одни, совсем одни; Риве с дядей исчезли в извилинах аллей, и я принялся объясняться ей в любви пространно и нежно, пожимая и осыпая поцелуями ее руки. Она слушала мое признание, как нечто приятное и новое, не зная хорошенько, верить мне или нет.
     В конце концов я действительно почувствовал волнение и поверил в то, что говорил; я был бледен, задыхался, вздрагивал, а моя рука между тем тихонько обняла ее за талию.
     Я нашептывал ей в кудряшки над ухом. Она совсем замерла, отдавшись мечтам.
     Потом ее рука встретилась с моей и пожала ее; я медленно, но все сильнее и сильнее трепетной рукой сжимал ее стан; она больше не сопротивлялась, я коснулся губами ее щеки, и вдруг ее уста встретились с моими. То был долгий-долгий поцелуй; и он длился бы еще дольше, если бы в нескольких шагах за собою я не услышал: "Гм-гм".
     Она бросилась в чащу. Я обернулся и увидел Риве, подходившего ко мне.
     Остановившись посреди дороги, он сказал серьезно:
      — Ну-ну! Так-то ты улаживаешь дело этой свиньи Морена?
     Я отвечал самодовольно:
      — Каждый делает, что может. А как дядя? От него добился ты чего-нибудь? За племянницу я отвечаю.
      — С дядей я был менее счастлив, — объявил Риве. Я взял его под руку, и мы вернулись в дом.
     
     III
     
     За обедом я окончательно потерял голову. Я сидел рядом с нею, и наши руки беспрестанно встречались под столом; ногой я пожимал ее ножку; наши взгляды то и дело встречались.
     Затем мы совершили прогулку при луне, и я нашептывал ей все нежные слова, какие мне подсказывало сердце. Я прижимал ее к себе, целуя поминутно, не отрывая своих губ от ее влажного рта. Впереди нас о чем-то спорили дядя и Риве. Их тени степенно следовали за ними по песку дорожек.
     Вернулись домой. Вскоре телеграфист принес депешу: тетка извещала, что приедет только завтра утром, в семь часов, с первым поездом.
     Дядя сказал:
      — Ну, Анриетта, проводи гостей в их комнаты.
     Пожав руку старику, мы поднялись наверх. Сначала она проводила нас в спальню Риве, и он шепнул мне:
     
      — Небось, не повела нас раньше в твою комнату. Потом она проводила меня до моей постели. Как только она осталась со мной наедине, я снова схватил ее в объятия, стремясь затуманить ее рассудок и сломить сопротивление. Но она убежала, как только почувствовала, что слабеет.
     Я лег в постель крайне рассерженный, крайне взволнованный, крайне смущенный, зная, что не усну всю ночь, и припоминал, не совершил ли я какой-либо неловкости, как вдруг в мою дверь тихонько постучались.
     Я спросил:
      — Кто там?
     Еле слышный голос ответил:
      — Я.
     Наскоро одевшись, я открыл дверь: вошла она.
      — Я забыла спросить вас, — сказала она, — что вы пьете по утрам: шоколад, чай или кофе?
     Я бурно обнял ее, осыпая неистовыми ласками, и бессвязно повторял:
      — Я пью... пью... пью...
     Но она выскользнула из моих рук, задула свечу и исчезла.
     Я остался один, в темноте, разъяренный, ища спички и не находя их. Отыскав их наконец и почти обезумев, я вышел в коридор с подсвечником в руке.
     Что мне было делать? Я не рассуждал больше; я шел с тем, чтобы найти Анриетту; я ее желал. И, не думая ни о чем, я сделал несколько шагов. Но вдруг меня осенила мысль: "А если я попаду к дяде? Что мне ему сказать?.." Я остановился; голова была пуста, сердце сильно билось. Через несколько секунд я нашел ответ: "Черт возьми! Да скажу, что искал комнату Риве, чтобы поговорить с ним о неотложном деле".
     И я стал осматривать двери, стараясь угадать, какая из них ведет к ней. Но никаких признаков, которые бы могли помочь мне, не находил. Наугад я повернул ручку одной из дверей. Открыл, вошел... Анриетта, сидя на постели, растерянно смотрела на меня.
     Тогда я тихонько запер дверь на задвижку и, подойдя к ней на цыпочках, сказал:
      — Я забыл попросить вас, мадмуазель, дать мне что-нибудь почитать.
     Она отбивалась, но вскоре я открыл книгу, которую искал. Не скажу ее заглавия. То был поистине самый чудный роман и самая божественная поэма.
     Едва я перевернул первую страницу, она предоставила мне читать сколько угодно; я перелистал столько глав, что наши свечи совсем догорели.
     Когда, поблагодарив ее, я возвращался в свою комнату, крадучись волчьим шагом, меня остановила чья-то сильная рука, и голос — то был голос Риве — прошептал у меня над ухом:
      — Так ты все еще не уладил дела этой свиньи Морена?
     В семь часов утра она сама принесла мне чашку шоколада. Я никогда не пил такого. Этим шоколадом можно было упиваться без конца, так он был мягок, бархатист, ароматен, так опьянял. Я не в силах был оторвать губ от прелестных краев ее чашки.
     Едва девушка вышла, как появился Риве. Он казался немного взволнованным и раздраженным, как человек, не спавший всю ночь, и сказал мне угрюмо:
      — Знаешь, если ты будешь продолжать в том же духе, ты испортишь дело этой свиньи Морена.
     В восемь часов приехала тетка. Обсуждение дела длилось недолго. Было решено, что эти славные люди возьмут свою жалобу обратно, а я оставлю пятьсот франков в пользу местных бедняков.
     Тут хозяева стали удерживать нас еще на день. Предложили даже устроить прогулку для осмотра развалин. Анриетта за спиной родных кивала мне головой: "Да, да, оставайтесь же!" Я согласился, но Риве упрямо настаивал на отъезде.
     Я отвел его в сторону, просил, умолял, твердил ему:
      — Послушай, Риве, голубчик, сделай это для меня!
     Но он был словно вне себя и повторял мне прямо в лицо:
      — С меня достаточно, слышишь ты, вполне достаточно дела этой свиньи Морена!
     Я принужден был уехать вместе с ним. То была одна из самых тяжелых минут моей жизни. Я охотно согласился бы улаживать это дело всю жизнь.
     В вагоне, после крепких немых прощальных рукопожатий, я сказал Риве:
      — Ты просто скотина!
     Он отвечал:
      — Милый мой, ты начинаешь меня дьявольски раздражать.
     Подъезжая к редакции Светоча, я увидел ожидавшую нас толпу... И чуть только нас завидели, поднялся крик:
      — Ну, как, удалось вам уладить дело этой свиньи Морена?
     Вся Ля-Рошель была взволнована происшедшим. Риве, дурное настроение которого рассеялось в дороге, едва удерживался от смеха, заявляя:
      — Да, все уладилось благодаря Лябарбу.
     И мы отправились к Морену.
     Он лежал в кресле, с горчичниками на ногах и холодным компрессом на голове, изнемогая от мучительной тревоги. Он непрерывно кашлял чуть слышным кашлем умирающего, и никто не знал, откуда это у него взялось. Жена бросала на него взоры тигрицы, готовой его растерзать.
     Увидев нас, Морен задрожал, его руки и колени затряслись. Я сообщил:
      — Все улажено, пакостник; не вздумай только начинать сначала.
     Он встал, задыхаясь, взял обе мои руки, поцеловал их, как руки какого-нибудь принца, заплакал, чуть не потерял сознание, обнял Риве и даже жену, которая, однако, одним толчком отшвырнула его в кресло.
     Морен никогда уже не оправился от этой истории; пережитое им волнение оказалось чересчур сильным.
     Во всей округе его называли теперь не иначе, как "эта свинья Морен", и прозвище вонзалось в него, словно острие шпаги, всякий раз, как он его слышал.
     Когда на улице какой-нибудь мальчишка кричал: "Свинья", — Морен невольно оборачивался. Друзья изводили его жестокими насмешками, спрашивая всякий раз, когда ели окорок:
     
      — Это не твой?
     Он умер два года спустя.
     Что касается меня, то, выставляя свою кандидатуру в депутаты в 1875 году, я отправился однажды с деловым визитом к новому нотариусу в Туссер, к метру Бельонклю. Меня встретила высокая, красивая, пышная женщина.
     
      — Не узнаете? — спросила она.
     Я пробормотал:
      — Нет... не узнаю... сударыня.
      — Анриетта Боннель.
      — Ах!
     И я почувствовал, что бледнею.
     А она была совершенно спокойна и улыбалась, поглядывая на меня.
     Как только она оставила меня наедине с мужем, он взял меня за руки и так крепко пожал их, что чуть не раздавил.
      — Уж давно, сударь, я хочу повидать вас. Моя жена мне столько о вас говорила. Я знаю... да, знаю, при каких прискорбных обстоятельствах вы с нею познакомились, и знаю также, как безупречно, деликатно, тактично и самоотверженно вели вы себя в деле... — Он запнулся, а затем прибавил, понизив голос, точно произнося непристойность: — ...в деле этой свиньи Морена.
     
     Напечатано в "Жиль Блас" 21 ноября 1882 года под псевдонимом Мофриньёз. Сюжет новеллы был получен Мопассаном от Шарля Лапьeppa (1828 — 1893), близкого друга Флобера; по сообщению Робера Пеншона, Лапьерр, "кажется, был и героем этой новеллы, в лице того молодого человека, который улаживает дело" (см. A. Lumbroso, pp. 358, 611).
     М. Удино — лицо, неизвестное биографам Мопассана.

Недорого диплом института купить.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015