[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Ги де Мопассан. Хитрость

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Ги де Мопассан. Хитрость
     
     Новелла из сборника "Мадмуазель Фифи"
     
     -------------------------------------------------------------------
     Ги де Мопассан. Собрание сочинений в 10 тт. Том 2. МП "Аурика", 1994
     Перевод А.Н. Чеботаревской
     Примечания Ю. Данилина
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, февраль 2007
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Старый доктор и молодая его пациентка болтали у камина. Она чувствовала лишь одно из тех легких недомоганий, какие нередки у хорошеньких женщин, — небольшое малокровие, нервы, намек на усталость, на ту усталость, которую испытывают иногда молодожены к концу первого месяца брака, если женятся по любви.
     Лежа на шезлонге, она говорила:
      — Нет, доктор, я никогда не пойму, как может женщина обманывать мужа. Я допускаю даже, что она может не любить его и совершенно не считаться со своими обещаниями и клятвами! Но как посмеешь отдаться другому человеку? Как скрыть это от глаз света? Как можно любить среди лжи и измены?
     Доктор улыбался:
      — Ну, это нетрудно. Уверяю вас, об этих мелочах вовсе и не думают, когда охватывает желание пасть. Я уверен даже, что женщина созревает для настоящей любви, только пройдя через всю интимность и все отрицательные стороны брака, который, по выражению одного знаменитого человека, не что иное, как обмен дурными настроениями днем и дурными запахами ночью. Это очень верно. Женщина может полюбить страстно, лишь побывав замужем. Если бы я посмел сравнить ее с домом, я бы сказал, что в нем можно жить лишь после того, как муж осушит там штукатурку. Что же касается умения притворяться, то женщинам этого не занимать стать. Самые недалекие из них бывают изумительны и гениально выпутываются из труднейших положений.
     Но молодая женщина, казалось, не верила...
      — Нет, доктор, женщины только потом соображают, что следовало бы им сделать в опасных обстоятельствах, и, разумеется, способны терять голову гораздо более, чем мужчины.
     Доктор развел руками.
      — Только потом, говорите вы? Это у нас, у мужчин, вдохновение является только потом. Но вы!.. Да вот я расскажу вам маленькое происшествие, случившееся с одной из моих пациенток, которой я мог бы, как говорится, дать причастие без исповеди.
     
     Это случилось в одном провинциальном городе.
     Однажды вечером, когда я спал тем глубоким и тяжелым первым сном, от которого так трудно пробудиться, мне показалось в каком-то неотчетливом сновидении, что на всех городских колокольнях бьют в набат.
     Я сразу проснулся: то звонил, и отчаянно, колокольчик у моей входной двери. Так как слуга не отзывался, я тоже дернул шнурок, висевший у кровати; вскоре захлопали дверями, шум шагов нарушил тишину спавшего дома, и появился Жан, держа в руке записку, гласившую: "Г-жа Лельевр убедительно просит г-на доктора Симеона пожаловать к ней немедленно".
     Несколько секунд я размышлял, но решил: "Что-нибудь вроде нервов, какой-нибудь каприз, какая-нибудь ерунда, нет, я слишком утомлен". И я ответил: "Чувствуя сильное нездоровье, доктор Симеон просит г-жу Лельевр позвать к себе его коллегу, г-на Бонне".
     Затем я положил записку в конверт, отдал ее и снова заснул.
     Полчаса спустя колокольчик с улицы затрезвонил снова, и Жан доложил:
      — Там кто-то опять, не то мужчина, не то женщина — не разберу, уж очень закутан, — желает видеть вас, сударь, и немедленно. Говорит, что дело касается жизни двух людей.
     Я приподнялся:
      — Пусть войдут.
     Я ждал, сидя в постели.
     Появился какой-то черный призрак, который тотчас по выходе Жана из комнаты открыл свое лицо. То была г-жа Берта Лельевр, молоденькая женщина, три года назад вышедшая замуж за крупного местного торговца, про которого пошла молва, что он женился на самой красивой девушке во всей округе.
     Она была ужасно бледна, лицо ее подергивалось, как у человека, теряющего разум, руки дрожали; два раза собиралась она заговорить, но ни один звук не вылетал из ее рта. Наконец она пролепетала:
      — Скорее, доктор... скорей... Едемте... Мой... мой... любовник умер у меня в спальне...
     Она замолчала, задыхаясь, затем добавила:
      — А муж... должен сейчас... вернуться из клуба...
     Я вскочил с постели, не подумав даже, что был в одной рубашке, и оделся в несколько секунд. Затем я спросил:
      — Это вы сами только что приходили?
     Окаменев от ужаса и стоя неподвижно, как статуя, она прошептала:
      — Нет... это моя служанка... Она знает...
     Затем, помолчав, прибавила:
      — Я оставалась... подле него.
     Вопль ужасной боли вырвался вдруг из ее уст, затем удушье сжало ей горло, и она заплакала, отчаянно и судорожно рыдая минуту или две; но слезы внезапно остановились, иссякли, словно осушенные внутренним огнем, и, снова став трагически спокойной, она сказала:
      — Поедемте скорей!
     Я был готов, но воскликнул:
      — Черт возьми, я не приказал заложить карету!
     Она отвечала:
      — У меня его карета. Она дожидалась его. Она снова закутала себе все лицо. Мы поехали. Очутившись рядом со мной во мраке экипажа, она резко схватила меня за руку, сжала ее своими тонкими пальцами и пролепетала запинаясь, словно ей мешали говорить перебои разрывающегося сердца:
      — О, если бы вы знали, если бы вы знали, как я страдаю! Я любила его, любила без памяти, как сумасшедшая, шесть месяцев.
     Я спросил:
      — Проснулся ли кто-нибудь у вас в доме?
     Она отвечала:
      — Никто, за исключением Розы; ей все известно.
     Остановились у подъезда; в доме действительно все спали; мы вошли без шума, открыв дверь запасным ключом, и поднялись по лестнице на цыпочках. Служанка, растерянная, сидела на верхней ступеньке; возле нее, на полу, стояла зажженная свеча, она побоялась остаться возле покойника.
     Я вошел в комнату. Все в ней было вверх дном, как после драки. Измятая, разваленная и неприбранная постель оставалась открытой и, казалось, кого-то ждала; одна простыня свесилась на ковер; мокрые салфетки, которыми молодому человеку терли виски, валялись на полу около таза и стакана. Запах уксуса, смешанный с духами Любэна, вызывал тошноту уже на пороге комнаты.
     Вытянувшись во весь рост, на спине, посреди комнаты лежал труп.
     Я подошел, взглянул, потрогал его, открыл ему глаза, пощупал пульс; затем, обернувшись к обеим женщинам, дрожавшим, словно они замерзали, сказал:
      — Помогите мне перенести его на кровать.
     И его тихо положили туда. После этого я выслушал сердце, приблизил зеркало ко рту и прошептал:
      — Все кончено, давайте поскорее оденем его. Это было ужасное зрелище!
     Я брал одну за другой его руки и ноги, словно члены тела огромной куклы, и натягивал на них одежду, подаваемую мне женщинами. Мы надели на него носки, кальсоны, брюки, жилет, затем сюртук; стоило немало труда просунуть его руки в рукава.
     Когда надо было застегивать башмаки, обе женщины опустились на колени, а я светил им; ноги немного опухли, и обуть их было невероятно трудно. Не найдя крючка, женщины вынули из своих волос шпильки.
     Когда это страшное одевание было закончено, я взглянул на нашу работу и сказал:
      — Надо его немного причесать.
     Горничная принесла щетку и гребенку своей госпожи; но так как руки у нее дрожали и она непроизвольными движениями вырывала длинные спутанные пряди волос, то г-жа Лельевр выхватила у нее гребень и нежно пригладила прическу, словно лаская ее. Она сделала заново пробор, расчесала щеткой бороду, затем не спеша намотала на палец усы, как, без сомнения, привыкла делать ему, живому, в минуту любовной близости.
     И вдруг, выронив из рук гребень и щетку, она схватила неподвижную голову своего любовника и долго с отчаянием смотрела на это мертвое лицо, которое ей больше не улыбалось; затем, упав на мертвеца, она крепко обняла его и стала неистово целовать. Поцелуи сыпались на его сомкнутый рот, на потухшие глаза, на виски, на лоб. Затем, приникнув к его уху, словно он еще мог ее слышать, и словно собираясь шепнуть слово, рождающее самые пылкие объятия, она раз десять повторила раздирающим голосом:
      — Прощай, любимый!
     Часы пробили полночь.
     Я вздрогнул:
      — Черт возьми! Полночь — это время, когда запирается клуб. За дело, сударыня, поживее!
     Она поднялась. Я приказал:
      — Отнесем его в гостиную!
     Мы подняли его втроем и перенесли; затем я посадил его на диван и зажег канделябры.
     Наружная дверь отворилась и тяжело захлопнулась. То был он, уже! Я крикнул:
      — Роза, принесите мне поскорее салфетки и таз и приберите спальню; скорей, скорей, ради бога! Господин Лельевр возвращается.
     Я слышал, как шаги поднимались по лестнице, приближались. Руки в темноте шарили по стенам. Тогда я крикнул:
      — Сюда, мой друг, у нас тут несчастье!
     Ошеломленный муж появился на пороге с сигарой во рту.
      — Что такое? Что случилось? Что тут происходит? — спросил он.
     Я подошел к нему.
      — Друг мой, вы застаете нас в большом затруднении. Я засиделся, болтая с вашей женой и нашим другом, который привез меня в своей карете. Вдруг он сразу как-то сник и вот уже два часа, невзирая на все наши заботы, остается без сознания. Мне не хотелось звать других. Помогите же мне вынести его; я займусь им, когда он будет у себя.
     Муж, удивленный, но без малейшего недоверия, снял шляпу, затем взял под мышки своего соперника, отныне уже безопасного. Я впрягся между его ног, как лошадь в оглобли, и мы спустились по лестнице, освещаемой женою.
     Когда мы были в дверях, я поставил труп на ноги и заговорил с ним, подбадривая его, чтобы обмануть кучера:
      — Ну же, дорогой друг, это пустяки; вы уже чувствуете себя лучше, не так ли? Мужайтесь, ну же, мужайтесь, еще маленькое усилие — и все будет кончено.
     Чувствуя, что он сейчас упадет, что она выскальзывает у меня из рук, я сильно толкнул его плечом и таким образом продвинул его вперед, просунул в карету, куда затем вошел и сам.
     Муж, обеспокоенный, спрашивал меня:
      — Как вы думаете, это серьезно?
     Я, улыбаясь, отвечал: "Нет" — и взглянул на жену.
     Взяв под руку своего законного мужа, она пристально смотрела в темную глубину кареты.
     Я пожал им руки и приказал кучеру ехать. Всю дорогу мертвец наваливался мне на правое плечо.
     Когда мы приехали к нему, я объявил что он по дороге потерял сознание. Я помог внести его в комнату, а затем констатировал смерть; мне пришлось разыграть целую новую комедию перед растерявшейся семьей. Наконец я добрался до своей постели, проклиная всех влюбленных на свете.
     
     Доктор умолк, продолжая улыбаться.
     Молодая женщина недовольно спросила:
      — Зачем рассказали вы мне эту ужасную историю?
     Он любезно поклонился:
      — Чтобы при случае предложить вам свои услуги.
     
     Напечатано в "Жиль Блас" 25 сентября 1882 года под псевдонимом Мофриньёз.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015