[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Виль Владимирович Липатов. Дом на берегу.

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  ПОПРАВКА К ПРОГНОЗУ

  ТОЧКА ОПОРЫ

  НАШИХ ДУШ ЗОЛОТЫЕ РОССЫПИ

  ДВА РУБЛЯ ДЕСЯТЬ КОПЕЕК...

  ДОМ НА БЕРЕГУ

  ПЯТАКИ ГЕРБАМИ ВВЕРХ

ПИСЬМА ИЗ ТОЛЬЯТТИ

  КОРАБЕЛ

  ЛЕС РАВНОДУШНЫХ НЕ ЛЮБИТ

  КАРЬЕРА

  КОГДА ДЕРЕВЬЯ НЕ УМИРАЮТ

  ТЕЧЕТ РЕКА ВОЛГА...

  СТЕПАНОВ И СТЕПАНОВЫ

  ТОТ САМЫЙ ТИМОФЕЙ ЗОТКИН? ТОТ, ТОТ...

  ШОФЕР ТАКСИ

  ОБСКОЙ КАПИТАН

  ЖИЗНЬ ПРОЖИТЬ…

  ЗАКРОЙЩИК ИЗ КАЛУГИ

  СЕРЖАНТ МИЛИЦИИ

  СТАРШИЙ АВТОИНСПЕКТОР

  01! 01! 01!

  РАЗГОВОРЧИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

  ГЕГЕМОН

  ЧТО МОЖНО КУЗЕНКОВУ?

  ДЕНЬГИ

  БРЕЗЕНТОВАЯ СУМКА

  ВОРОТА

  ВСЕ МЫ, ВСЕ -- НЕЗАМЕНИМЫЕ

<< пред. <<   >> след. >>

     ПИСЬМА ИЗ ТОЛЬЯТТИ
     
     
     Письмо первое
     
     РАБОЧИЙ
     
     Вот что я слышал на Волжском автомобильном заводе от рабочего главного конвейера Андрея Андреевича Зубкова.
     Отцы и дети. Ну, меня молодым назвать нельзя: мне двадцать семь, большинству ребят в бригаде едва перевалило на третий десяток, а Косте Варенцову три недели назад стукнуло... девятнадцать! Двадцать один, двадцать два года — для конвейера самый типичный возраст, а я скоро заочно политехнический институт кончаю, из рядов Его Величества рабочего класса могу в инженеры... Нет, вопрос ваш я понял: "Чем интересен сегодняшний молодой рабочий, что его отличает от вчерашнего?" Я вас, пожалуй, огорошу парадоксом, если скажу, что слово "молодой" вы употребляете напрасно. Почему?.. Нет, я не вашему вопросу улыбаюсь, а воспоминанию. Был я нынче дома, родителей ездил навестить, и вот отец как-то вполне серьезно у меня спрашивает: "Андрей, лозунг читал?" — "Какой лозунг, отец?" — "А такой, — отвечает: — "Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!" — И глядит сердито, исподлобья: — А нас куда, спрашивается? Старших возрастом куда? Нам коммунизм возводить не разрешается?.." Ну, отец есть отец, ему я по-сыновьи ответил: "Всем места хватит — старым и молодым", — а вам говорю так: слово "рабочий" ныне имеет нередко синоним молодой, и если не единственный, то уж непременно — главный. И хочется при этом заметить — заранее прошу прощения, — что литература, на мой взгляд, это обстоятельство просмотрела, что литература по-прежнему живет еще образом того рабочего, который мог бы быть и не молодым. В литературе, на мой взгляд, образовался некий вакуум.
     Вакуум. О вакууме в литературе можно говорить только в том случае, если мы разберемся в терминологии. Скажите, пожалуйста, можно и нужно ли называть рабочим наладчика? Да, того самого человека, который за станком уже не стоит, в работе конвейера ежесекундного участия не принимает, а сидит себе на стуле, время от времени прислушиваясь, как звучит работающая наи-слож-нейшая автоматическая линия, скажем, по обработке блока цилиндров; время от времени лениво проходит вдоль этой линии, поглядывая на сотни мерцающих индикаторов, стрелок, указателей? Он кто? Рабочий? Инженер?.. Вы скажете: "Рабочий!" — когда увидите, как наладчик с ключами и отвертками возится с закапризничавшей автоматической линией, но через полчаса заявите: "Инженер!" — так как наладчик снова безмятежно сидит на стуле и перелистывает книгу с таким мудреным техническим названием, которое и прочесть-то с ходу трудно... Вот-вот! Это новый рабочий, рабочий-интеллигент, и таких становится все больше. Здесь-то в литературе и образовался вакуум, так как литература, мне думается, пропустила наиважнейший для современности процесс. Формирование рабочего-интеллигента скажем наладчика. Хорошо! Давайте вспоминать вместе. Где? В какой книге? Какого автора? Герой — наладчик? Трижды убежден, что сейчас, когда в стране развертывается научно-техническая революция такой силы и значимости, что ее последствия трудно предугадать, постепенно складывается следующая расстановка сил... В двадцать пять лет — рабочий, в тридцать — наладчик, рабочий-интеллигент, после тридцати — нередко инженер... Сегодня это типично для такого предприятия, как наш завод и многие другие предприятия, завтра — общее явление.
     Предшественники. Герой, героическое... Вы не задумывались над тем, насколько было легче, чем нам, сделаться героем рабочему всего пятнадцать-двадцать лет назад?.. Головастый, энергичный и добросовестный парнишка заканчивал ремесленное училище, приходил на завод, становился к токарному станку ДИП-200. Неделю, месяц, полгода обрабатывал он какую-нибудь втулку, а потом однажды замечал, что втулку можно обработать быстрее, если установить на станок простенькую, как грабли, оправку. На огрызке бумаги плохоньким карандашом он рисовал не то скобу, не то шнеллер, озабоченно почесав в затылке, шел к соседу по станку. "Дядя Вася, — говорил парнишка. — Ты вот погляди, дядя Вася, на эту штуковину!" А дяде Васе лет под шестьдесят, он, дядя Вася, он — потомственный рационализатор... "Молодца, Петька, — говорил дядя Вася. — Молодца! А ну, шпарь-ка со своей оправкой в БРИЗ!" И шел мой предшественник со своей скобой в бюро по рационализации и изобретательству, демонстрировал свою оправку и... В газетах о нем пишут! На Доске почета он висит! И уже ходит вокруг Петьки ваш брат-писатель, высматривая в нем черты для героя своей будущей книги... Все это было естественно, правильно, необходимо, но теперь-то, сегодня, мы понимаем, что эти события могли происходить только в условиях технически несовершенного производства. Петька, собственно, изобретал велосипед, но он был силой активной, нужной и, следовательно, героической... И ваш коллега-писатель по-своему был прав, когда делал Петьку героем книги, когда писал: "Та заводская проходная, что в люди вывела меня..." У нас, рабочих середины семидесятых годов, положение другое. Многое изменилось, происходит известная переоценка ценностей... Герой, героическое... У японцев есть пословица: "Герой рождается, когда дует ветер". Вот мы и оказались перед вопросом: кого же можно назвать героем-рабочим сегодня, когда дует не ветер, а ураган научно-технической революции?
     Герои, героическое. Согласитесь, что такой же прописной истиной, как дважды два — четыре, ныне является факт: герой — это прежде всего коллектив... Давненько что-то не слышно о новых Эйнштейнах и Ньютонах... Даже вы, писатели, спокойно называете себя "коллективным Максимом Горьким". Наука, техника так усложнились, что коренные перемены могут быть вызваны только и только усилием коллектива — отчего же нельзя предположить, что аналогичный процесс наблюдается и в среде рабочего класса?.. Вернемся к Петькиной оправке. Кто герой? Раньше — он, а теперь — мы, коллектив! Назовите нас условно Петькой, сделайте героем своей книги, но... Конечно, конечно! Здесь-то мы и натыкаемся на проблему из проблем — личность и коллектив. Человек среди людей! Поразмышляем, пофилософствуем, хорошо?
     На одной и той же операции работает бригада из трех человек. В первой люди таковы: все учатся заочно на третьем курсе одного и того же института, играют в одной футбольной команде, живут в общежитии, все — потомственные рабочие, все — вот совпадение! — обладают ровными, веселыми, общительными характерами, все — это я довожу мысль до абсурда — любят блондинок... Вторая бригада такова: первый кончает заочно политехнический институт и занимается теннисом, второй еще учится в вечерней средней школе и ненавидит спорт, третий заочно учится в юридическом институте, из всех видов спорта признает только классическую борьбу; первый весел и общителен, второй — человек замкнутый и себе на уме, третий — степенен, солиден, честен беспредельно, работоспособен, как вол, но такой зануда, что от одного его присутствия мухи дохнут... Вот такие две бригады! Какая, на ваш взгляд, окажется более стабильной, производительной и перспективной при условий, что ребята в обеих бригадах — честные труженики? Опыт показывает, что вторая, как это ни странно на первый взгляд... Повторяю: на первый взгляд, и только на первый взгляд, так как индивидуальность всегда индивидуальность, а однообразие хорошо только в обойме патронов... Я об этом говорю так уверенно потому, что мне приходилось работать в бригаде, где ребята были одинаковы, как семечки в подсолнухе... Бригада развалилась...
     Все, что я сейчас скажу, субъективно, наверняка неполно и обидно куце, но, на мой взгляд, героем сегодняшнего дня я бы назвал человека, обладающего такими качествами... Первое и главное: умение воспринимать успех коллектива, всей страны как свой собственный успех, а свой успех без позы отдавать коллективу, стране. Второе: испытывать естественную потребность в труде, как в способе оправдания собственного существования в роду человеческом. И третье: обладать культурой, быть интеллигентом в том смысле слова, когда интеллигентность не только следствие интеллекта и эрудиции, а проявление духовности. Все другое — этого "другого" препорядочно много! — будет, мне думается, производным от трех первых величин, если выражаться математическим языком... Ну, скажем, настоящий рабочий, то есть такой, каким я его понимаю, грибной дождь от негрибного дождя отличить сумеет, ибо не хлебом единым жив человек... Что? Угадали: оче-е-ень хочется поговорить на тему — физики и лирики...
     Физики и лирики. Время идет — стрелой. Кажется, совсем недавно поэт написал: "...что-то физики в почете, что-то лирики в загоне..." Не так уж, собственно, много времени прошло, а положение-то меняется, да столь быстро, что только руками развести. Сегодня ни для кого уже не секрет, что девушки при слове "физик" не вздыхают так элегически, как раньше барышни вздыхали при слове "гусар"... Да и в технических вузах заметно, что абитуриентов стало поменьше... К чему это я все говорю? Потому, что хочется еще раз обратить ваше внимание на слово "духовность". Физики и лирики... И первое, и второе — вот что характерно для современного рабочего, если говорить о лучших представителях. Грибной дождь и автоматическая линия! Одно без другого лишено смысла, ноль и нищета духа...
     Деньги и гайки. Социологи сейчас уже без всяких восклицательных знаков и взрывов эмоций, как о привычном, пишут о том, что заработная плата — его преподобие рубль, — оказывается, не играет самой главной роли, когда речь заходит о том, хочет или не хочет человек работать на каком-нибудь станке... Интересность, содержательность, престижность труда — вот что, оказывается, важнее его преподобия рубля, хотя деньги — это вещь серьезная... И все-таки среди моих товарищей вы не найдете человека, который отказался бы перейти на более интересную операцию — при одинаковой степени трудности, — зная, что потеряет на этом десять-двадцать рублей... Никто и секунды думать не станет, так как это равносильно тому, что выбирать между красивой любимой девушкой и просто красивой.
     Звучать гордо. Эти слова произносятся шутливо, они, когда их произносят применительно к самому себе, смешны, но... Да вы сами послушайте: "Я тоже человек и тоже хочу звучать гордо!" Нет на земле, не существует такого человека, который не хотел бы звучать гордо, и большинство людских несчастий, на мой взгляд, начинаются тогда, когда человек перестает чувствовать свое "гордое звучание"... Мы с вами говорим о рабочем, мы с вами стараемся разобраться в том, кто сегодня герой-рабочий, и нам никуда не уйти от того явления, которое философы и социологи скучновато называют престижностью труда... Я буду не только гайку крутить, я буду с голубыми глазами и счастливой улыбкой каменным топором деревья тесать, если буду знать, что мой труд нужен людям, что они без меня обойтись не могут... Я бригадиром третий год работаю, ребят в бригаде сменилось немало, разные человеческие судьбы прошли перед моими глазами — вывод серьезный: легко обмануться в человеке, если не разберешься, почему он хорошо работает. Ох, как это важно! Хорошо работает человек, а почему? Деньги, самолюбие, тщеславие, карьеризм, расчетливость? Или... Здесь ошибаться не моги, ошибка в таком деле дорого стоит, так как не того человека за героя принять можно, а уж чего хуже: карьериста в герои произвести! Этого-то ему и надо, он этого-то и добивается, он и ждал, что ему ступеньку вверх под ноги подставят... Настоящий герой хорошо работает по одной-единственной причине: для других, для всех, для социалистического общества. И главный стимул у него идейный, то есть самый высокий и благородный...
     Обеденный перерыв кончается, идемте в бригаду.
     
     
     Письмо второе
     
     "ЧЕТЫРЕЖДЫ КОРОНОВАННЫЙ"
     
     Мы — я и драматург Семен Табачников — на Волжский автомобильный завод в течение нескольких недель ходим точно, как на работу. Июньские дни стоят погожие, солнце с пяти часов утра сияет электросваркой, воздух прозрачен и сух, короткая трава на территории завода нежно зеленеет.
     Время — двадцать минут седьмого, и на скамейках, стульях, контейнерах расположились наши ребята... Бородатый — растительность на нем прегустая — Слава Меньшиков сидит бочком на ярко-оранжевом контейнере, в зубах дымится длинная. прямая трубка, он чему-то улыбается, поглядывая на молчащих "охариков" — так он окрестил коллег, хотя человек весьма образованный: учится заочно на втором курсе местного политехнического института.
     Галина Чистова — моя землячка, забайкалка — сидит на кончике дерматиновой скамейки и сосредоточенно занята ногтями; на Славу Меньшикова она поглядывает иронически. У нее скуластое лицо забайкальской аборигенки, волосы — густые и длинные — собраны на затылке в тугой пучок; ресницы, простите, накладные, лицо на волжском пляже успело загореть так, что белки глаз по-негритянски посверкивают... Костя Варенцов и Миша Сметанин, как обычно, играют в шахматы — счеты у них давние, Миша играет значительно сильнее Кости, но Костя вечно хорохорится и грозит отыграться. Склоненные над шахматной доской их затылки — вихрастые и драчливо напряженные — кажутся совсем ребячьими.
      — Они объявили тотальную войну косынке! — не вынимая трубки изо рта, насмешливо говорит в пространство Слава Меньшиков. — Они предпочитают шляпы от Диора...
     Возле Галины Чистовой на дерматиновой скамейке действительно лежит крохотная, откровенно пижонская шляпка — то ли самодеятельное творчество знакомой шляпницы, то ли иностранного происхождения, но шляпа, во всяком случае.
      — Зря не балабонь, Слава, — хорошая шляпа! — откликается "Папуля". Так в бригаде прозвали самого "пожилого" слесаря-сборщика и бригадира Андрея Андреевича Зубкова. Папуле двадцать семь лет, он хранит армейскую выправку, на коллег иногда строго, но справедливо и заслуженно прикрикивает, в каждом случае обнаружения брака произносит расчетливо нужную и язвительную тираду, в которой то и дело звучит слово "сачок". Папуля — бригадир, то есть второе, после мастера, руководящее лицо в бригаде.
     Мастер Юрий Семенович Хлопов — в голубоватом, специально предназначенном для инженеров и техников халате с изображением ладьи на нагрудном кармане — молча сидит рядом с шахматистами. Подле мастера свободно развалилась на скамье Неля Губанова — коренная волжанка, рабочая косточка, наследница славы и благополучия огромной рабочей династии; росточком Неля отчего-то в свою крупную родню не вышла, фигурка у нее миниатюрная, брови на маленьком лице кажутся нарисованными кисточкой терпеливого китайского художника.
      — От такой шляпки не только лошади, автомобили шарахаться будут, — гнет свое Слава Меньшиков. — Клянусь бородой!
      — Слава, выбирай эпитеты! — добродушно советует Папуля.
     Два неразлучных друга, два земляка-харьковчанина, два отъявленных брюнета — Саша Фотиев и Сергей Уваров — на глазах у всей бодрой и уже веселой бригады спят; без зазрения совести похрапывают, сладко причмокивают толстыми губами, что-то непонятное бормочут в сонном блаженстве... На них Папуля глядит откровенно неодобрительно.
      — Добро было бы, — въедливо говорит он, — если бы ночью прогуливались с девчонками, грызли гранит науки или гоняли теннисный мяч, а ведь они, сачки, по семь часов отираются в бильярдной... В игре ни черта не смыслят, кия в руках держать не могут, а, разинув рты, просиживают в бильярдной за полночь. Ах, сачки, ах, чертовы сачки!
     Вот почти и вся бригада, в которой мы с утра до вечера торчим ради того, чтобы разобраться в непривычной для писательского уха ученой мудристике... Микроклимат в бригаде, влияние монотонии, то есть однообразности труда человека на конвейере; психология конвейерного рабочего, текучесть рабочей силы, лабильность и регидность, то есть способность индивидуума приспосабливаться к окружающей среде, в данном случае к конвейеру, или, наоборот, полное отсутствие этой способности, при стремлении приспособить среду под себя... Одним словом, черт, дьявол, философия с колокольчиками и разноцветной бахромой... Но больше всего и наиболее дотошно мы интересуемся так называемой престижностью работы, а это выглядит так — ко всем и каждому мы пристаем с вопросом: "Интересно ли вам работать на конвейере? Не гнетет ли треклятая монотония? Не хочется ли выбросить к чертям свинячьим шипящий воздухом гайковерт и так далее?"
     Нда-а-а! Вокруг высокопроизводительного конвейера и его особенностей в условиях развитого социализма ныне бурлят страсти. Ведь в годы отрочества и юности мы твердо знали, что конвейер — это исчадие ада, что это он, злодей, превращает человека в придаток машины, это он, ненавистный, лишает рабочего возможности числиться в рядах уважаемых рационализаторов и изобретателей... Одним словом, на конвейере в те времена, когда и кибернетика официально признавалась лженаукой, навешано было столько собак, что торчали одни куцые хвосты...
     В нашем пузатом портфеле, набитом до отказа заполненными блокнотами, философскими и социологическими трактатами, вырезками из газет и журналов, есть такая вещь, которая не только нас ласково греет, но и подвигает на бесцеремонную настырность в поисках истины... Это статья заместителя редактора журнала "Ла ви увриер" — органа Всеобщей конфедерации труда Франции. Автора зовут Роже Гибертом (Гарбертом), он поочередно побывал в американском автомобильном городе Лордстауне, где расположены заводы компании "Дженерал", и в Тольятти, где отлично работает теперь всемирно известный ВАЗ. Свою статью Роже Гиберт (Гарберт) начинает полемикой с буржуазной газетой "Фигаро", которая безапелляционно и голословно утверждает: "Советский рабочий, который занят на сборочном конвейере самолетов ТУ, не видит преимущественных отличий своей судьбы от судьбы французского рабочего, который занят на конвейере заводов "Сюд-Авиасьен"... ("Фигаро" от 21 марта 1973 года). Значит, так! Ничем, видите ли, не отличается, хотя сам Роже Гиберт, изучивший пристально существо вопроса, справедливо приходит к выводу, что никакой, даже отдаленной параллели меж Тольятти и Лордстауном провести нельзя, ибо труд на ВАЗе качественно и даже количественно отличается от американского. Ведь вот что пишет Роже Гиберт, проливая воду на нашу мельницу:
     "Прославление роли важности труда для коллектива вызывает совсем другой отклик и результат, чем прославление прибыли и ее необходимости..." Это он, объективный человек, имеющий возможность сопоставлять, сравнивать, проводить параллели, вызывает у нас энтузиазм астронома, уверенного в существовании звездного скопления, но еще не нашедшего его... Конечно же, конечно! Советские социологи давно доказали, что в социалистическом обществе оплата труда (при всей ее преогромной важности) зачастую решающей роли, оказывается, в заинтересованности трудом не играет, что из всех преходящих и непреходящих факторов главным являются интересность, занятость, престижность — вот оно, наше кровное! — работы.
     ...И вот мы приходим на ВАЗ рано, словно работаем на конвейере, и вот сидим на дерматиновом диване за пять-шесть минут до начала первой смены... Друзья-харьковчане еще не проснулись, по-прежнему похрапывают, Костя и Миша привычно ссорятся над шахматами, но уже в цехе-гиганте произошли заметные изменения; зафиксировав их, выколотил о каблук выкуренную трубку Слава Меньшиков, надела — чуток набекрень и лихо — свою необычную шляпу Галина Чистова, Папуля прохаживается вдоль конвейера шагом ротного командира, мастер Юрий Семенович (ему всего двадцать пять, он, как видите, моложе Папули) шагает с ним рядом, чуточку отставая и как-то забавно кренясь набок. Мастер и Папуля, как повсеместно выражаются на ВАЗе, "создают производственную обстановку", то есть проверяют наличие инструмента и комплектность деталей, из которых предстоит собирать автомобили; лица у них серьезные, даже суровые, как у хирургов перед сложнейшей операцией.
     Пахнет в цехе не то ацетиленом, не то специальной краской; к этому запаху примешивается специфический вазовский запах, доселе нам неведомый; сквозь прозрачный синтетический потолок пробивается радужный свет; уже бегут по "проспектам" и "улицам" цеховой громады автопогрузчики и рабочие "Жигули", уже на невзрачном перекрестке переругиваются два водителя, один из которых первым сделал поворот, хотя имел помеху справа; и уже в абстракционистском разноцветье и сложности конвейера движется, разговаривает, смеется и гневается Его Величество рабочий класс, пришедший на завод в гомерическом количестве: несколько тысяч одновременно. И уже слабенько потрескивают куда-то тщательно запрятанные радиодинамики.
      — Будите болельщиков-бильярдистов! — сурово приказывает Папуля. — Черти окаянные, опять наверняка не позавтракали... Будите, будите, не церемоньтесь...
     На расталкивание харьковчан уходит целая минута, они наконец продирают удивленные глаза: "Где это мы? Почему?" — затем на заспанных, измятых лицах появляется нечто осмысленное: "Ах, да! Начинается рабочий день!"
     Бородатый здоровяк Слава Меньшиков носит чуточку торжественное звание "дефектчик", возле него уже щебечет крошечная девушка из отдела технического контроля — существо в бригаде постороннее и, по мысли администрации бригады, враждебно-чуждое, хотя — вот она, жизнь! — по серым глазам контролера Веры Федосеевой, техника-автомобилестроителя, ненависти и враждебности к дефектчику Славе Меньшикову и его друзьям не заметишь. Напротив, Вера старается заглянуть в невозмутимое лицо Славы и весело попискивает:
      — А почему вы вчера не были на танцах, Вячеслав? Танцы выдались такие удачные, такие удачные, что... Просто не знаю, какие... Вы опять, наверное, сидели над своей противной теормеханикой?
      — Опять! — с пустой трубкой в зубах, по-своему иронически отвечает Меньшиков. — Теормеханика — тот же сопромат. Сдашь — жениться можно...
      — Жениться! Ах, ах, как вы смешно говорите, Вячеслав!
     Между тем оживает и заводское радио — сначала слышен проверочный щелчок, потом бумажное шебуршанье, а уж затем бодрячок диктор начинает знакомое:
      — Доброе утро, дорогие товарищи! Поздравляем с наступающим рабочим днем, желаем хорошего настроения, больших и радостных трудовых достижений.
     Льется спокойная и приятная музыка, несколько секунд конвейер неподвижен, и члены бригады проделывают то, от чего мы ежедневно по утрам приходим в недоумение и восторг... Они становятся в кружок, голова к голове, то есть так, как это делают хоккеисты перед ответственным матчем, и что-то клятвенно шепчут, что-то полумистическое произносят, кого-то или что-то гипнотизируют... Беда в том, что нас в "хоккейный" кружок систематически не приглашают, а мы люди гордые — сами не лезем, а только со стороны наблюдаем за колдовски загадочным действом. Семидесяти секунд шептанья достаточно для того, чтобы прояснились лица друзей-харьковчан, шляпка на Галине Чистовой оказалась сидящей совсем набекрень; Неля Губанова — рабочая косточка — деловито хмурит рисованные брови, Слава Меньшиков прячет трубку в карман комбинезона, а контролер ОТК. Вера Федосеева достает что-то блестящее, стеклянно-металлическое, ясно приспособленное для проверок, контроля и устрашения. С мастером Юрием Семеновичем тоже произошла перемена — все заняли законные на сегодня рабочие места, а он, напротив, сел за шахматный столик и неторопливо расставил смешанные обиженным Костей фигуры.
      — Пошел конвейер! Пошел!
     Двухкилометровая махина на самом деле пришла в движение — поплыли разноцветными ладьями полуготовые и почти готовые автомобили, приглушенно зазвенел металл, взвывали гуще моторы "Жигулей" и автопогрузчиков на проспектах и улицах завода, запели, зашипели и завыли электрические и пневматические гайковерты... Звуки ВАЗа, как и запахи, ни с чем знакомым сравнить нельзя, следовательно, описать невозможно; их надо специально послушать, чтобы узнать, как разноголосно, но не утомительно погуживает автогигант.
      — Шайбу, братцы, шайбу! — "хоккейным" голосом призывает Папуля, держа на отлете самый крупный и тяжелый в бригаде гайковерт. Папуля, как было сказано, бригадир, но он имеет рабочее место; чаще всего выбирает для себя наиболее трудоемную операцию, так как умеет выполнять на конвейерном этапе бригады все производственные операции.
      — Поехали, поехали, мальчики, поехали! — подбадривает Папуля ребят. — Шайбу, братцы, шайбу!
     В свои двадцать семь лет, пройдя суровую армейскую школу, Папуля идет по жизни уверенным чеканным шагом — учится на последнем курсе политехнического института, по этой причине давно мог бы работать мастером, но по тайным стратегическим соображениям этого предложения пока не принимает.
      — Шайбу, братцы, шайбу! Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!
     Жадно, внимательно, плотоядно следим мы за работой бригады... Ну к чему же, к чему приводит монотонность, чем чревата напряженность однообразного беспрерывного труда, на каком этапе на лицах ребят появятся скука, отвращение, печаль мышечной усталости? И когда, наконец, исчезнут эти улыбки, полуулыбки, улыбочки, шуточки и прибауточки, которыми парни и девушки то и дело обмениваются. А ведь это так и есть... Миша Сметании деланным басом объявляет во всеуслышание, что Костя Варенцов обыграет его в шахматы только после того, как Слава Меньшиков сбреет бороду, а в ответ на это Костя — он слегка заикается — ворчит обиженно:
      — Т-тебе бы все ост-т-т-рить, а сам сицилийскую с Нимцовичем путаешь... Т-ты, птенец ж-ж-елторотый, а от страху п-проиграть хорошо подумать не разрешаешь... А Слава? Не вечно же ему при бороде ходить? Так что п-п-пого-ди еще, п-п-огоди!
     Сергей Уваров — один из харьковчан, окончательно проснувшись, косится на Галю Чистову и при удобном случае старается быть к ней поближе:
      — Хорошая шляпа, Галка, очень, поверь, хорошая!.. Такой на ВАЗе не найти... Нет! И к лицу тебе, Галка, а не сходить ли нам сегодня на велогонки?..
     Неля Губанова — рабочая косточка — свою производственную операцию производит аккуратно, незаметно, чистенько, словно миниатюру рисует; движения у нее экономные, как будто она боится что-то расплескать внутри самой себя; лицо деловитое, но губы — в усмешке. Неле интересно, чем дело кончится с приглашением Гали Чистовой на велогонки. Она, наконец, даже изменяет своей обычной несловоохотливости.
      — На велогонках Сережа сатанеет, — сдержанно сообщает она. — Никого и ничего, кроме велосипедистов, не замечает...
     Час прошел — два, а ребята продолжают работать по-прежнему легко, свободно, словно играючи, словно танцуя некий танец, поставленный пресыщенным танцмейстером; улыбки и полуулыбки не кончаются, а, наоборот, набирают силу, так как конвейер уже работает на "всю катушку", и потому голоса ребят повышаются, шутки становятся крепче, решительнее.
     Брака в работе на протяжении двух часов почти нет, и дефектчик Слава Меньшиков, оперевшись спиной на металлическую стойку, тщательно набивает "Нептуном" вместительную трубку, контролер ОТК Вера Федосеева следит за каждой машиной, но стоит рядом со Славой, так как и отсюда опытный глаз все неладное заметит.
      — Не понимаю я людей, — философствует она, — которые принципиально отрицают танцы... А где вырабатывается легкость и грациозность движений? Где люди учатся корректности? А с чего начинается понимание серьезной музыки... Ой, Слава, этот глушитель плохо подогнан... Отлично, Слава, глушитель на месте, но отчего вы... отрицаете танцы?
     Мастер Юрий Семенович Хлопов в своем голубовато-сером "инженерском" халате сидит сиднем над шахматами и сам с собой что-то непонятное даже Семену Табачникову — он перворазрядник и шахматный судья Всесоюзной категории — сосредоточенно разыгрывает... Кажется, это как раз тот предельно удобный момент, когда мастера можно взять "в оборот", и мы, естественно, не теряем времени.
      — Юрий Семенович, хватит темнить, довольно играть в кошки-мышки, извольте нам, гражданин хороший, рассказать, о чем это шепчутся ваши питомцы, когда перед сменой собираются в якобы хоккейный кружок?.. Да вы поймите, что мы ради этого две недели сидим в бригаде — так что не темните, голубчик, пожалуйста!
     Юрий Семенович для своего возраста, на наш взгляд, излишне серьезен и суховат, держится прямо, подбородок волево приподнят, словно мастер боится забыть о том, что он мастер... Тем не менее Юрий Семенович вскоре "раскалывается".
      — Все это вам может справедливо показаться ребячеством, — осторожно говорит он, — но члены бригады в работе на конвейере как бы имитируют игру в хоккей... О чем они шепчутся? Произносят заклинания и дают клятвы. Какие? А те, что близки к обыкновенной и банальной психологии. Папуля ребят шепотом спрашивает: "Что вы делаете, друзья?" — они тоже шепотом отвечают: "Автомобили!" — "Какие?" — снова спрашивает Папуля, а они дружно отвечают: "Самые лучшие, самые лучшие!" — "А кто мы такие?" — опять спрашивает Папуля. "Молодцы! Молодцы!" — шепотом скандируют ребятишки. "Наша цель?" — вопрошает Папуля. "Шайбу! Шайбу! Шайбу!" Вот и весь секрет — ничего особенного...
     Как это ничего особенного, если мы от удивления прилипаем к дерматиновому дивану? Ведь вот он, вот он лежит на ладони во всей оголенности — один из самых главных секретов успешной работы уже родной нам бригады!.. Мы торопливо роемся в томах, статьях и вырезках, так как — книжные души! — спешим жизненное явление подтвердить наукой.
      — Вот оно! Вот!.. Все так, как и полагается... Гляди, гляди — она!
     Это довольно объемистая статья доктора философских наук, профессора В. Ядова, опубликованная в "Литературной газете". Статья называется заманчиво: "Кто не любит работу и почему?", и в ней мы действительно находим научно обоснованное объяснение на первый взгляд несерьезной игры в воображаемый хоккей. Он, то есть профессор В. Ядов, после того как основательно разбирает два важных принципа заинтересованности в труде — стремление к творчеству и материальную заинтересованность, — пишет такое, что проливает на наши усталые головы освежающую струю: "...есть немало и других социально-психологических мотивов. Например, престижность работы, причем это понятие для нас качественно иное, чем на Западе, где престиж почти всегда можно выразить в получаемой зарплате..." Замечательно! Отлично! Разве не то же самое и почти такими же словами писал Роже Гиберт?.. Ученый и французский профсоюзный деятель! Неплохая компания для внушительного подтверждения наших жизненных наблюдений. А?
      — Шайбу, братцы, шайбу! — подает, как и прежде, голос Папуля.
     "Шайбы" так и влетают в ворота противника от рук ребят, уверенных в том, что они — молодцы и делают лучшие в стране автомобили. Одна шайба за одной, одна за одной...
      — Слушайте, братцы, товарищи, граждане, — восторженно вопим мы, обрадованные сообщничеством профессора В. Ядова. — А как же с монотонией, как же с перегрузками, как быть с человеком — придатком проклятой машины?
      — Простите! — изысканно, но предельно холодно кланяется нам Папуля. — Миллион раз пардон, но не сможете ли вы, дорогие наши гости, столь серьезные вопросы перенести на не-ра-бо-чее время? Еще раз — пардон.
      — Да-с! Папуля есть Папуля, — и Семен Табачников досадливо лезет пальцами в затылок: чесать густую волосню от оплошности, а я... Я — понахальней и поэтому кричу Папуле с вызовом:
      — Не стройте из себя хирурга в момент разреза на сердце, Папуля! Минуту назад вы, бросив гайковерт, делали прогульон в те места, куда и цари пешком ходят, а теперь... Одним словом, бросьте ваши глупости...
      — Наблюдательный товарищ! — сдержанно улыбается в ответ Папуля. — Впрочем, пока вы старались поддеть меня, исчез в энном направлении сам дефектчик Слава — борода из бород...
     Дефектчика Славы Меньшикова на самом деле нет на ответственном рабочем месте; он исчез так внезапно, словно сквозь землю провалился, и контролер Вера Федосеева уверенно орудует сама — вот закрепила гайку, видимо, недовинченную разгневанным Сашей, поправила чуть скошенную трубу глушителя, что-то доделала в передней подвеске. При всем этом обильный пот ее лицо не орошает, ноги у нее от усталости не подламываются — шустрая, такая, по-прежнему легкая, ждущая (по своим личным мотивам, конечно) скорейшего возвращения Славы Меньшикова. И он появляется, на ходу вытирая носовым платком бороду оперного Черномора.
      — Газированная водичка сегодня, братцы, хороша, — делится он открытием. — А для тебя, Мишенька Сметанин, в ларьке персональные сигареты "Варна" появились.. Я, доброхот и гуманист, прихватил для тебя пачечку... Держи, а пятаками потом расшвыриваться будешь...
     Поймав на лету пачку сигарет, Михаил Сметанин вешает на условленное и удобное место гайковерт, отойдя в сторонку, неторопливо вскрывает пачку, размяв сигарету, прикуривает ее от газовой зажигалки... А как же уникальный гайковерт? Им, оказывается, потихонечку орудует Костя Варенцов, который теперь выполняет две производственные операции — свою и Мишину.
      — Как же так получается, братцы, что на столь высокопроизводительном конвейере, столь (при полной проектной мощности ВАЗ будет выпускать 10,5 автомобиля на одного работающего в год, а высшее мировое достижение — 11,0) Как же так получается, что на высокопроизводи...
      — Вечером, товарищи, вечером! — снова ставит нас на место неумолимый Папуля.
     Молодежные холостяцкие общежития на ВАЗе так хороши, что им может позавидовать столичный институт, обучающий студентов самой модной и необходимой сегодня отрасли знаний. Модерные комнаты на двоих, всяческие удобства сангигиенического порядка, окна — во всю стену, мебель — последнего фасона, а главное — можно, не выходя из общежития на свет божий, безбедно существовать холостяку-одиночке. На нижних этажах многоэтажного здания — столовая, комнаты бытового обслуживания, красный уголок, холлы для отдыха и прочее, и прочее.
     Комнаты в общежитии, естественно, несколько теснее Георгиевского зала, но в одной из них сегодня вполне хватает места, чтобы в жизненном пространстве поместились все до единого члены "нашей бригады". Каждый занимает место согласно своему характеру и привычкам. Слава Меньшиков чуть иронически созерцает шумное и веселое общество с подоконника, Галина Чистова — моя землячка — устроилась так, чтобы было можно украдкой заглядывать в настенное зеркало, шахматисты Костя и Миша сидят сейчас дружным рядком, харьковчане Сергей и Саша вольготно — они хозяева комнаты — развалились на кровати, Неля Губанова со строговатыми бровками сидит на отдельном стуле, Вера Федосеева — представительница ОТК — от Славы Меньшикова большую дистанцию не держит, а что касается мастера Юрия Семеновича Хлопова, то он занял единственное в комнате удобное кресло — начальство все-таки!
     Речь, как и следовало ожидать, идет снова и снова о так называемой престижности труда, о болезненной на всех всемирно известных конвейерах Запада монотонии, о том — исчадие ли ада само конвейерное производство и не обречен ли каждый из сидящих в комнате ребят до дряхлого пенсионного возраста крутить гайки. Одним словом, разговор серьезный, философский, социологический. Слово, так сказать, в текущий момент имеет контролер ОТК Вера Федосеева. Она, оказывается, только на рабочем месте да наедине со Славой Меньшиковым щебечет да попискивает, а здесь — техник автомобилестроения! — голос у нее крепкий, глаза серьезные, движения сдержанные.
      — Я так для себя — кустарно — определяю понятие микроклимат в бригаде, — задумчиво говорит Вера. — Дружба, взаимовыручка, взаимопонимание, необременительная, естественная терпимость друг к другу, подбор ребят по характеру, хотя... чесслово, лучше и целесообразнее, когда в бригаде каждый человек представляет собой неповторимую индивидуальность. Я в нескольких бригадах контролером ОТК работала и заметила, что, если соберутся люди с похожими характерами и темпераментами, ничего хорошего не вытанцовывается... Скучно и нудно в такой тщательно причесанной бригаде!..
     Вера шутливо бросает в Сашу Фотиева, который пытается перебить ее, скомканный использованный билет в кино и продолжает:
      — Никто тоньше, чем контролер ОТК, не чувствует, благоприятен или нет микроклимат в бригаде... Вы, голубки, умоляю вас, не зазнавайтесь, но наша бригада — уникальная. Я сегодня обнаружила всего шесть незначительных недоделок в автомобилях, а это — уникально...
     За окном-стеной урбанистически шумит самый молодой и современный город автомобилестроителей. Мчатся во все концы и по всем дорогам — плохим и хорошим — стремительные "Жигули", возвращаются в гостиницы туристические "Икарусы" и автобусы-иномарки с заграничными гостями, сияют неоновые рекламы, цепочки фонарей дневного света образуют ожерельеподобные нитки, мокрый асфальт — недавно прошел короткий теплый дождь — романтически посверкивает, нарядная молодая толпа в разноцветных одеждах неторопливо плывет по "Бродвею", как молодежь называет центральный проспект почти в любом городе. Улицы — широкие, дома-скалы, архитектура разнообразно-неутомительная, "попахивает" порой папашей Корбюзье... Повторяем: ультра двадцатый век!
     Бригадира Андрея Андреевича Зубкова — Папули — среди нас пока нет, он, бедолага, сидит на обзорной лекции по теоретической механике, но и без него — самого опытного и авторитетного — ярых полемистов в комнате предостаточно. Миша Сметанин, который год назад кончил техникум и теперь готовится к поступлению в институт, — человек начитанный и умный, в разговоре солидно нетороплив.
      — С монотонией мы боремся легко, — объясняет он, — как картошку окучиваем... В сотне толстых книг утверждается, что однообразие труда человека отупляет, что он превращается в робота... Правильно! По существу абсолютно верно, но мы нашли рецепт против пресловутой монотонии... Мы боремся с ней постоянной сменой производственных операций... Вы уже, наверное, заметили, что каждый из нас умеет выполнять все работы в бригаде. Сегодня я, например, кручу гайку, завтра — ставлю ограничители, через неделю вожусь с глушителем... Именно поэтому проблемы монотонии, губительной однообразности труда у нас почти не существует. Да вы ведь еще не знаете, почему Папулю называют "Четырежды коронованным"... Слава, поразговаривай — ты любишь иногда...
     Цыганская опереточная борода Славы Меньшикова окутана сизым дымом, среди буйной растительности маленькая трубка — на работе он курит большую, чтобы часто не набивать табаком, — почти не заметна. Сидит он на открытом окне, на высоте восьмого этажа.
      — Признаюсь! — знакомым вальяжным басом произносит он. — Сдаюсь на милость победителей! Люблю, грешник, поговорить о профессиональном росте, так как дефектчиком навечно оставаться категорически и бесповоротно отказываюсь... А суть этой проблемы тоже отнюдь не сложна... Знаете ли, на заводе разработана точная и научно обоснованная система прохождения конвейерных рабочих по профессионально-техническому и даже административно-начальственному продвижению... Сегодня я — дефектчик, завтра, после окончания института, я, например, — бригадир, через годик-другой выбьюсь в наладчики автоматов на более сложных конвейерных линиях. А годиков этак через шесть-семь никто мне не помешает сделаться начальником участка или даже начальником цеха, если я... сам себе какой-нибудь неблаговидностью не помешаю... Такая вот продвиженческая система заинтересовывает человека в труде, создает, простите за наукообразность, мощный дополнительный стимул, мобилизует, вдохновляет, радует... Какие там еще есть трибунные торжественные словеса? А?!
      — А Четырежды коронованного до сих пор нету! — меланхолически вздыхает Галина Чистова. — Грызет свою теормеханику, как легированную сталь.
     Мы не выдерживаем:
      — Друзья, товарищи, братцы! Отчего Папулю кличут Четырежды коронованным?
      — А вот придет, расскажем... — доброжелательно обещает Галина Чистова. — Как-то неловко петь дифирамбы человеку в его отсутствие — поневоле случится перебор... Да он скоро появится, Папуля-то! Лекция кончается через десять минут, а от его аудитории до общежитки — рукой подать...
     
     Десять минут — это так долго, что мы опять истязаем ребят животрепещущими вопросами: "Устаете? Выматываетесь? Не хочется ли переменить напряженно-скоростной урбанизм города на бескрайнюю ниву с трактором-одиночкой на туманном горизонте?" Ответы поступают так быстро, что невозможно понять, кто говорит:
      — Не только не устаем, но уходим с конвейера физически недогруженными... Я, например, пудовыми гирями балуюсь, а Саша в футболишко после смены гоняет...
      — Темп конвейера — гуманный, в бригаде существует всегда один лишний человек, который обязан подменить того, кто, предположим, устал или ушел по разным тайным делам...
      — Добавлю: тот, кто любит бескрайнюю ниву, на ней и остался, а мы... Мы научно-техническую революцию собственными пальчиками пощупать желаем, понимаете ли...
      — Я, братцы, разные там революции люблю! Меня хлебом не корми, а дай что-нибудь техническое переиначить, перекроить, иногда и подпортить...
      — Были любители бескрайной нивы, были, но через месяц смотались в деревню, и — молодцы! Правильно сделали: здесь от них пользы, как от козла молока, а там они — первейшие люди... Человеки, они разные бывают, ох, какие разные! Я, например, без асфальта и теннисного корта на белом свете не жилец. А другим ниву вынь да положь!
     Ребята горячатся, перебивают друг друга, руками размахивают, сигареты вместо пепельниц в подцветочники суют, а вот мастер Юрий Семенович Хлопов по-прежнему помалкивает с таким видом, словно и здесь сам с собой в шахматы играет. Только иногда он вскинет глаза на говорящего, изогнет вопросительным знаком левую бровь, непонятно улыбнется и опять — молчок! Отчего это он, а? В одной из столиц союзной республики специальный автостроительный институт кончил, машину от брызговика до "штанишек" знает, а молчит, точно к немости судом приговорен... Характер такой? А может быть, считает ниже своего достоинства с подчиненными полемику вести?
      — Папуля! — радостно вскрикивает потерявшая бдительность Галя Чистова и даже в зеркало поглядеть забывает. — Папуля — собственной персоной — пришел!
     У Папули цветут на щеках красные пятна величиной с блюдечко для варенья, глаза возбужденно блестят, рабочую одежду он сменил на серовато-черный строговатый костюм, галстук — отменно модный, туфли — зеркала. Красив, элегантен, изыскан даже, этот долгожданный Папуля! А от армейской выправки, от командирской строгости не осталось и следа.
      — Нападающие и защитники, уважаемый вратарь, — торжественно и непривычно взволнованно восклицает Папуля. — Команда "Загни гвоздь"! Вашего мизерного интеллектишки, вашей смекалки и худенькой интуиции не хватит даже на сотую часть того, чтобы догадаться, что со мной час назад произошло! Это что? Это коробка замечательных куйбышевских конфет — лучших в СССР. А кому она будет выдана, прежде чем к ней приступят все остальные? Тому, кто догадается, что со мной случилось... Ну-ка, команда "Загни гвоздь", что исторически важного произошло?
     Пауза. Кашель. Пожимание плечами, любопытное хмыканье, и девичьи взгляды на коробку на самом деле уникальных и превкусных куйбышевских конфет.
      — Граф Калиостро, Мессинг — вот кто я! — после некоторого молчания басит с подоконника Слава Меньшиков. — Гони сюда конфеты, гони, варвар!
      — Да ты сначала...
      — Ни слова, Папуля, ни звука... После обзорной лекции по теормеханике ты Павла Игоревича, то бишь лектора, на лестнице споймал, на колени перед ним брякнулся и уговорил его тут же, в соседней крохотной аудитории, принять у тебя досрочно экзамен, ибо ты, Папуля, родной дом с открытыми глазами видишь и об отпуске даже в тот момент грезишь, когда Сашку за плохо затянутую гайку разносишь... Ну, гони конфеты, не разевай рот, Папуля! Девушки, мальчики, товарищи писатели, прошу обратить внимание не девятирублевые конфеты — пальчики оближете... Папуля, садитесь, вы мне больше не нужны!
     Папуля первым охотно хохочет, хотя его разоблачили с обидно-иронической легкостью; смеется навзрыд и вся прочая аудитория, а особенно охочий до смеха Саша Фотиев хохочет до колик в животе. Когда же конфеты съедаются, Папулю быстренько вводят в курс дела — разъясняют, с чего сыр-бор разгорелся, откуда полемическая страсть возникала, кто "за", кто "контра" и по какому поводу.
     После удачи с теоретической механикой Папуля разговорчив, возбужден, склонен до дискуссий и в наш разговор охотно вмешивается, а мы... Мы на своем стоим:
      — Андрей Андреевич, Папуля, отчего вас прозвали Четырежды коронованным? Отвечайте, о вы, досрочно снявший с плеч теормеханику!
      — Минуточку, товарищи, минуточку! — увлеченный другим, отмахивается Папуля. — Если я правильно понял ребят, то нас интересуют не только причины благоприятного микроклимата в нашей бригаде, то бишь в команде "Загни гвоздь", но и другие, сугубо теоретические вопросы...
     Он по-прежнему взволнован удачей и воодушевлен, и строй речи у него еще, если можно выразиться, по-прежнему экзаменационный.
      — Итак, мне чудится, что полемика развернулась вокруг наикрупнейшего вопроса — как сопоставить и совместить благополучие индивидуума с благополучием других, то есть коллектива. Человек и коллектив — не так ли стоит вопрос? Так? Моменто — так выражаются наши друзья-итальянцы... Папулю слушают так охотно, как велеречивого лектора, разглагольствующего на тему "Любовь и дружба в нашем обществе", и даже мастер Юрий Семенович Хлопов вперяет в Папулю тускловато-грустный взгляд.
      — Статью Роже Гиберта в "Ла ви увриер" мы читывали, его комплименты в наш адрес принимаем, но Гиберт забывает об одной наиважнейшей вещи! — горячится Папуля. — Вот мы, сидящие перед вами, рожденные в пятидесятые годы и в конце сороковых годов, невольно для себя воспитаны так, что способны стимулы для работы на общество воспринимать как личную, индивидуальную потребность... Перевожу на простачка! Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать, а ведь мы выросли в обществе, где все трудятся...
      — В точку, Папуля, — серьезно поддерживает его Вера Федосеева. — Судак клюнул — не упусти!
      — Постараюсь, Вера, — обещает Папуля. — Нам ведь вот что важно — все вокруг меня работали с тех пор, когда я под стол ходить пешком перестал и выводы делать научился... Отец и мать работают, да и хорошо, знаете ли, работают, соседи по дому на завод в седьмом часу укатывают, весь город, короче, трудится, и мне, мальчонке, это с младых ногтей кажется таким же естественным, как дышать, есть, спать, умываться... А ведь в обществе Роже Гиберта полным-полно официально от труда освобожденных субчиков — рантье, бездельники-наследники, жучки с бегов, спекулянты и так далее... Вот он, Роже Гиберт, наш искренний, кстати, поклонник, и поражен тем, что мы не можем без общественно полезного труда существовать... Пусть это звучит преувеличенно-торжественно, но наш брат привык и стремится реально отрабатывать свое собственное право на существование, а без ежедневно приносимой пользы для общества права у человека на счастливое существование нет и быть не может... Вот! Я лекцию прочел — прошу простить за сие безобразие... Слава, подвинься, рядом с тобой сяду, чтобы охладиться... О, дождишко-то кончился, и звезды во все лопатки сверкают — в воскресенье, граждане, всей когортой валим на пляж...
     После выступления Папули наступает тихая думающая пауза, которую опять нарушает иронический бас Славы Меньшикова:
      — Вы только не подумайте, что на всем конвейере такая же тишь и благодать, как у нас в бригаде! Вы не сделайте ошибочного вывода, что и в нашей бригаде все тишь и благодать... О! Трудностей — вагон и маленькая тележка. Вера Федосеева его тут же поддерживает:
      — Правильно! Мне довелось работать в бригаде, где дня не было, чтобы ребята меж собой не перецапались и чтобы брак не шел кошмарным потоком... Дрянной, отвратительный был микроклимат в этой бригаде — смотреть на работу было мерзко... Ух!
     Влажный уличный воздух, что проникает сквозь окно-стену, шевелит волнистые легкие волосы Папули, его возбуждение постепенно проходит, и мы с Семеном Табачниковым опять дружно наседаем:
      — Так за что вас, Папуля, прозвали Четырежды коронованным?
     За бригадира отвечает Галина Чистова — опять вдруг серьезная и даже глубокомысленная.
      — Андрей знает производственные операции в четырех смежных бригадах конвейера, — говорит она. — Он умеет и мотор поставить, и кардан с задним мостом смонтировать, и переднюю подвеску поставить, и тормозную систему отрегулировать, и амортизаторы установить... Четыре бригады — это полкилометра конвейера, пожалуй... За это Папулю и прозвали Четырежды коронованным... Просто ведь, а?!
     Да, на словах — просто, а на деле... Мы-то уж знаем, что это значит — поставить мотор и смонтировать кардан с задним мостом! Ох, не просто это, весьма не просто... А Папуля сидит на окне — этот бригадир по прозвищу Четырежды коронованный — и спокойно выслушивает, как Костя Варенцов добавляет:
      — Папуля хочет до окончания института все операции на главном конвейере освоить, а мы... Мы тоже не лыком шиты. Каждый из нас на две соседних бригады работать может — от этого труд еще веселее и легче кажется... Знать, уметь и мочь — это быть почти счастливым или просто счастливым...
     Эрудиты, интеллектуалы, слесари-сборщики с дипломами и еще без дипломов, хорошие и простые ребята, такие, одним словом, каких на ВАЗе сотни. Уютно в комнате, светло, модерно, но тесновато, да теснота-то эта — благодатная... А вот мастер Юрий Семенович Хлопов продолжает молчать, хранит такую невозмутимость и такое выражение лица, словно по-прежнему сам с собой играет в шахматы. Отчего он помалкивает? Почему за два с половиной часа не обронил ни слова? Почему ни разу одобрительно или отрицательно не помотал крупной породистой головой?
     ...А это, читатель, тема уже следующего письма из Тольятти: почему и отчего молчит и редко улыбается дипломированный инженер, мастер Юрий Семенович Хлопов.
     
     
     Письмо третье
     
     "МАСТЕР, МАСТЕР, ГДЕ ТВОЯ УЛЫБКА?"
     
     Юрий Семенович Хлопов закончил автодорожный институт, два с половиной года проработал в техническом отделе Горьковского автозавода, потом внезапно для самого себя решил поехать на Волжский автомобилестроительный завод, о котором тогда писала вся советская и зарубежная пресса. Его решение было одобрено молодой женой Галиной Сергеевной.
      — Правильно, Юра! — решительно сказала она. — В Тольятти уже через год мы получим отдельную квартиру, а здесь...
     Юрий Семенович поразился:
      — Умница! О квартире-то я и не подумал.
     Юрия Семеновича на ВАЗе привлекало другое — огромный размах технического прогресса, новейшая техника, хорошие, по его мнению, автомобили, перспективность, наконец, знаменитое Куйбышевское море, куда люди ездили отдыхать с таким же энтузиазмом, как на черноморское побережье.
      — Итак, двинули?
      — Двинули, Юра!
     Приехав в Тольятти, молодой инженер и его жена сняли в "старом городе" комнату и уже на следующий день, побывав в маленьком и неуютном заводоуправлении (новое, грандиозное, еще только строится), получили назначение: Юрий Семенович — мастером на главный конвейер, Галина Сергеевна — в отдел экономики и планирования. На ВАЗе все делалось быстро: прием, оформление, выдача пропусков на завод. Одним, словом, на третий день Юрий Семенович пришел в бригаду, где становился самым главным лицом. Привел его на рабочее место начальник участка; поводив вдоль конвейера, сказал:
      — Вот и все производственные операции. Недельку-другую поучитесь, попривыкайте, а потом... Не боги горшки обжигают...
     И ушел, посвистывая. Молодой, тоже недавно окончивший институт.
      — Не боги горшки обжигают...
     Через три-четыре недели Юрий Семенович разобрался в делах бригады, начерно, как он считал, познакомился с людьми...
     Высокий образовательный ценз — вот что в первую очередь поразило Юрия Семеновича в бригаде.
      — Понимаешь, Галка, — рассказывал он жене, — Папуля заканчивает заочно политехнический институт, близок к окончанию его же бородатый Меньшиков, а все остальные — то на третьем, то на четвертом... И все, черт побери, спортсмены, а я... Я, Галка, брюшко отпускаю...
      — Отпускай на здоровье! — засмеялась жена. — А вообще, как у тебя дела в бригаде?..
      — А пока никак... — задумчиво ответил Юрий Семенович. — Бригада по себе, я по себе... Точек соприкосновения пока не намечается... Бригада работает, я наблюдаю.
      — А народ какой в бригаде?
      — Народ отличный! — искренне ответил Юрий Семенович. — Замечательный народ!
      — Чего же тебе еще надо, Юрочка! Живи и наслаждайся жизнью.
     Так оно и было на первых порах — молодой мастер испытывал радость от встречи с бригадой, с нетерпением ждал начала рабочего дня, ни секунды не скучал в течение смены. Он действительно чувствовал радость от того, как работали ребята, любовался их дружбой, искренне смеялся шуткам, следил за шахматным поединком Кости Варенцова с Мишей Сметаниным. И между Юрием Семеновичем и бригадиром Андреем Андреевичем Зубковым отношения сложились прекрасные. Папуля умел сделать как-то так, что мастер чувствовал себя мастером, а бригадир — бригадиром. Одним словом, дела шли хорошо, и бригада мастера Хлопова заслуженно считалась одной из лучших в цехе...
     Беда пришла, как всегда, неожиданно и не оттуда, откуда в цех приходят беды. Как-то вечером, кончив хлопотать по хозяйству, жена присела на диван, взяла в руки вязанье, ласково посмотрела на Юрия Семеновича.
      — А редко мы с тобой встречаемся, — с улыбкой сказала она. — То тебя нет, то — меня, словно живем на разных планетах... Ну, рассказывай, пришелец, как ты живешь, чем занимаешься?.. Из чего, например, состоит твой рабочий день...
     Она засмеялась.
      — Меня нельзя отделить от счетной машины, а с тобой что происходит?
     Юрий Семенович тоже улыбнулся в ответ, открыл было рот, чтобы рассказать, что он делает на работе, как на ум пришла неожиданная мысль: "А я ведь ничем не занимаюсь, ничего не делаю!" Это было так поразительно, что он нервно стиснул руки, а Галина Сергеевна удивленно приподняла брови:
      — Что с тобой, Юра?
     Он ничего не ответил, а только прикусил губу... Нет, на самом деле, чем он, инженер Юрий Семенович Хлопов, занимается на протяжении целого рабочего дня? Кем и чем руководит, что организовывает, что направляет, какие изменения вносит в производство, над какой проблемой ломает голову, как применяет свои профессиональные знания?.. Он невидящим взглядом смотрел на жену, она отложила вязание, тормошила его, но Юрий Семенович в ответ твердил одно и то же:
      — Погоди, погоди, мне надо подумать... Ты мне задала такой вопрос... Такой вопрос... Погоди, погоди! Мне надо подумать...
     Следующим утром Юрий Семенович начал пристрастно и по-иезуитски тщательно наблюдать за самим собой... Вот он пришел в цех за двадцать минут до работы, приблизился к дерматиновому дивану, на котором обычно отдыхали ребята, и увидел Папулю, который уже сидел над раскрытой книгой — он все свободное время тратил на заочную учебу. Увидев мастера, Папуля поднялся, радостно пожал руку ему:
      — Доброе утро, Юрий Семенович!.. Вот догрызаю гранит науки... Присаживайтесь, пожалуйста!
     Юрий Семенович огляделся... Гайковерты, динамометрические ключи, отвертки, прочий инструмент находились на своих местах; поднявшись, он прошелся по участку — комплектация деталей была полная, то есть имелось все, что было необходимо для производства всех операций, выполняемых бригадой. Юрий Семенович вернулся на дерматиновый диван, сел рядом с Папулей, который был опять углублен в чтение.
     Через минуту, торопясь и посмеиваясь, прибежали шахматисты Костя Варенцов и Миша Сметании, сели за шахматную доску; еще через минуту неторопливо пришла Неля Губанова — рабочая косточка, — сев на отдельный стул, перед карманным зеркалом начала наводить красоту. Дефектчик Слава Меньшиков, бородатый и спокойный, пришагал вместе с харьковчанами Сергеем Уваровым и Александром Фотиевым — они на ходу незлобиво ссорились, а Слава над ними посмеивался. Затем пришла Вера Федосеева — контролер отдела технического контроля. Последней торопливо прибежала Галина Чистова — видимо, проспала немножко.
      — Ох, мальчики, я чуть не опоздала!
      — Все пришли? — подняв голову, спросил Папуля. — Ну, что же, начнем, пожалуй...
      — Доброе утро, товарищи! — раздался добрый и веселый голос диктора. — Поздравляем вас с началом нового рабочего дня, желаем больших производственных успехов... Включаем конвейер! Скорость — четыре целых две десятых метра в минуту.
     Пришли в движение тысячи людей, станков, приспособлений; потекла многоводной рекой двухкилометровая лента главного конвейера, ожили другие конвейерные линии... Легкий скрежет металла, гудки машин и автокаров, позванивание цепей, мелодичная музыка, сопровождающая все это.
     Юрий Семенович продолжал сидеть на дерматиновом диване, неподвижный, задумчивый, грустный. Вот уже прошло около часа, как он пришел на завод, а не произвел ни одного необходимого действия, не произнес ни одного значительного слова, а бригада была занята своим делом. Работал на самом трудном участке — с огромным гайковертом в руках — Папуля, шахматисты Варенцов и Сметанин закручивали и шплинтовали гайки, занимались глушителями друзья-харьковчане, ставили блестящие молдинги (декоративные накладки) Галина Чистова и Неля Губанова. Бородатый Слава Меньшиков и контролер ОТК Вера Федосеева напряженными глазами провожали каждую машину, иногда обменивались короткими репликами.
      — Слава, глушитель сдвинут.
      — Поправлю.
      — Гайка недовернута.
      — Довернем.
      — Эта машина в полном порядке, эта тоже...
     Работали ребята спокойно, несуетно, споро и — главное — весело. Харьковчане Сергей и Александр по-прежнему подтрунивали друг над другом, "шахматисты" и во время работы вели счеты; сам Папуля умел улыбаться хорошей спокойной улыбкой; весело трудились и девушки — обе были привлекательны, знали об этом и были оживлены.
     Юрий Семенович понимал, что ребята работали легко от того, что все были отличными специалистами. Каждый знал не только свою операцию, но и все остальные операции в бригаде, и время от времени ребята менялись местами, чтобы не заедала так называемая монотония — однообразие трудового процесса. Именно знание дела, умение производить операцию автоматически давало возможность ребятам работать легко и весело, почти не делать ошибок, и дефектчик Слава Меньшиков вместе с Верой Федосеевой утверждали, что им почти не приходится "подчищать" машины за друзьями.
     Все это так. Но какую роль играл в этой сработавшейся, слаженной, дружной и веселой бригаде мастер Юрий Семенович Хлопов? Он научил чему-нибудь хоть одного из членов бригады? Нет! Он улучшил настроение ребят способностью быть веселым, оживленным, умением шутить? Нет. Мастер Юрий Семенович Хлопов был человеком уравновешенным, довольно ¦ медлительным, не склонным к легкости и веселью.
     Юрий Семенович остановился напротив работающего динамометрическим ключом Александра Фотиева. Слесарь проверил затяжение гайки, положил на место ключ, взял гайковерт: шипенье воздуха, дробный стук и — гайка на месте. Теперь ее надо тоже проверить динамометрическим ключом, и Саша Фотиев потянулся за ним. Он уже держал в руках ключ, когда его взгляд нечаянно встретился со взглядом мастера. Все это длилось лишь одно мгновение, но Юрий Семеновичу вдруг показалось, что в глазах Фотиева мелькнула усмешка: "А ты почему ходишь и ничего не делаешь? Бездельник ты — вот кто!"
     Юрий Семенович за последнее время по-своему подружился с Александром Фотиевым, знал, какой это добрый и отзывчивый парень, не способный ни на подлость, ни на двоедушие, но вот мастеру показалось... Нет, Юрий Семенович не верил в то, что Саша Фотиев способен так подумать о нем, но все-таки почувствовал, что бледнеет. "Я ошибаюсь, я взвинчен, не способен правильно оценивать свои поступки..." — уговаривал самого себя Юрий Семенович, но ничего с собой поделать не мог — все мерещилось: "Бездельник!"
     Мастер торопливо отошел от Фотиева, вернулся к дерматиновому дивану, хотел посмотреть, как работает Папуля, и... остановился. "А вдруг и в глазах Папули мне померещится то же самое?" — подумал Юрий Семенович.
     
     Далее события развивались сами собой, диктуемые мыслями, поисками, настроением и самоанализом Юрия Семеновича. На третий день, кажется, он зашел к начальнику участка, попросил у него синюю книжицу под названием "Положение о мастере". Он раньше, конечно, читал "Положение", но теперь хотелось посмотреть на него с новой точки зрения.
     Юрий Семенович самым внимательным образом проштудировал "Положение о мастере" и нашел, что в нем для него нет ничего утешительного. Было много общих фраз, ничего не значащих положений, невыполнимых требований. Авторы "Положения о мастере", видимо, и сами понимали недостаточность своей работы, так как в предисловии было сказано прямо: "Положение" не охватывает полностью специфику отдельных линейных подразделений (цехов, участков, бригад) и поэтому требует своего развития... "Положение" не является окончательным и будет периодически переиздаваться по мере накопления и обработки замечаний, поступивших от работников линейных и функциональных подразделений заводов..." Одним словом, чтение тоненькой синей книжицы не внесло ясности в сознание Юрия Семеновича.
     Несколькими днями позже Юрий Семенович встретился со своим бывшим однокурсником, тоже мастером Константином Ивановичем Засухиным, который работал не на главном конвейере, а на участке по обработке блока цилиндров. Поболтали о том о сем, повспоминали прошлое, потом Юрий Семенович откровенно и подробно рассказал Константину о своих трудностях. Тот выслушал его с недоуменным лицом.
      — У меня полно работы, — сказал Константин Иванович. — Все оборудование автоматическое, очень сложное, приходится собственными руками принимать участие в наладке, регулировке. Иногда возникают такие закавыки, что перероешь всю техническую библиотеку, а ответа не найдешь... Однажды пришлось обращаться в столичное НИИ. Нет, нет, у нас дел полон рот...
     После этого разговора Юрий Семенович пригляделся к работе мастеров и на других участках завода — побывал на кузнечно-прессовом производстве, поинтересовался алюминиевым литьем, работой цеха номер сорок шесть, где производилась окончательная доводка автомобиля. На всех этих участках мастера не сидели без дела, не стояли истуканами за спинами работающих членов бригады.
     Юрий Семенович не торопился делать выводы, но жизнь сама наталкивала его на мысль о том, что все его терзания объясняются местом работы его бригады. Главный конвейер!.. Главный конвейер — вот где мастер значил так мало, что возникло чувство собственной неполноценности, неудовлетворенности. Главный конвейер — вот где мастер, человек с высшим образованием, не мог реализовать и тысячной доли своих знаний и способностей. И все это имело очень простое объяснение — на главном конвейере производственные операции были упрощены до предела, расчленены предельно, и все действия работающих диктовались жесткой волей перечисленных обстоятельств. Именно на главном конвейере в распоряжении мастера не было сложного оборудования и инструмента.
      — На главном конвейере должность мастера не нужна! — решительно сказал Юрий Семенович жене после того, как в одну из смен прошел почти весь конвейер. — На главном конвейере вполне достаточно иметь хорошего бригадира, такого, например, как наш Папуля... Мало того, я могу доказать, что на главном конвейере мастер иногда мешает бригаде работать...
     Галина Сергеевна удивленно глядела на мужа. Так вот почему он был так мрачен последнее время, совсем перестал улыбаться, плохо спал и почти ничего не читал? Галина Сергеевна уже подумывала о том, не болен ли Юрий, а он, оказывается, занят грандиозными проблемами... Долой мастера с главного конвейера — это было неожиданно, невероятно. Как же жить и работать без мастера, когда чуть ли не с рождества христова мастер существовал на любом производстве?
      — Я могу доказать, — упрямо продолжал Юрий Семенович, — что иной мастер вреден на главном конвейере... Вот что мне рассказали знакомые ребята-социологи. Они выработали анонимную анкету увольняющегося с завода, и в одной из них я прочел такое... — Он вынул из кармана записную книжку. — На вопрос: "Просим Вас искренне указать причину увольнения", неизвестный отвечал так: "А желание работать на главном конвейере отбили у меня и у многих других такие мастера, как мастер Еськин А. М. с первого участка, цех 42-2. С такими людьми очень трудно работать..."
     К этому времени Юрий Семенович успел познакомиться с мастером Еськиным, узнал, какой это грубый, нетактичный человек. Он без причины и нужды кричал на рабочих, командовал, когда не надо было командовать, отдавал распоряжения, когда в них не было нужды; одним словом, мастер, Еськин старался быть мастером в очень старом понятии этого слова, и дела в его бригаде шли отвратительно — люди убегали из нее, а те, кто еще оставался, давали много бракованной продукции.
      — На главном конвейере мастер не нужен, — тихо и медленно повторила слова мужа Галина Сергеевна. — Звучит так, что не веришь в произнесенное.
     
     В один из обеденных перерывов, когда члены бригады отдыхали, Юрий Семенович попросил Папулю выйти вместе с ним на заводской двор.
     День был жаркий и душноватый, там, где располагалось Куйбышевское море, висели сизые неопасные облака, трава зеленела ярко, настырно; шумели автомобили, пролетая по заводским магистралям.
      — Андрей, — сказал Юрий Семенович, — послушайте, Андрей, удивит ли вас вот такая мысль... — Он помолчал, прищурился на солнце. — Мне думается, что в производственных бригадах главного конвейера должность мастера не нужна, так как с его обязанностями вполне может справиться бригадир... Что вы скажете в ответ на это? — Юрий Семенович увидел такие же удивленные глаза, какие были у жены.
      — Не нужна должность мастера? — тоже повторил Папуля. — Вы говорите, должность мастера не нужна...
     Юрий Семенович улыбнулся.
      — А вы не заметили, Андрей, — негромко сказал он, — что в течение последней недели я не дал ни единого распоряжения, ни разу не вмешался в дела бригады, а просто просидел шесть дней на дерматиновом диване... Ну-ка, вспомните события этой недели! Слышали ли вы от меня хоть одно указующее слово? И видели ли вы, чтобы я хоть раз улыбнулся?.. Нет, нет, про улыбку я говорю к тому, чтобы вы поняли — мне не до улыбок...
     Теперь на мастера смотрели серьезные, задумчивые, напряженные глаза. Папуля, то бишь Андрей Андреевич Зубков, думал о словах мастера...
     
     Возможно, ставить вопрос — нужна ли должность мастера в производственных бригадах главного конвейера — преждевременно. Вопрос этот не простой и требует всестороннего рассмотрения. Наверное, многое зависит от самой фигуры мастера, от отношений, в которые он ставит себя с людьми, от задач производства и многого другого.
     
     
     
     Письмо четвертое
     
     ЭРГОНОМИКИ
     
     1
     
     Этот человек никогда не будет полным; поджарый, с горящими глазами, стремительный, с растянутыми в улыбке губами, он за день появляется в десятке мест. Минуту назад Виктора Степановича Мацука видели на главном конвейере, через полчаса он сидит на профсоюзном заседании, а вот уже полный идей и нетерпения делает два дела — разговаривает по-итальянски (не очень уверенно) с фиатовским специалистом и диктует машинистке теоретическую часть доклада, цитируя наизусть целые куски из малоизвестных широкому читателю изданий.
     Виктор Степанович Мацук родился под Киевом, в его речи без акцента все-таки слышна украинская мягкость, поэтому, согласно утверждению чеховского Беликова, представляется, что "малороссийский язык по звучности напоминает греческий". Улыбка у Мацука открытая, говорит он складно, его рассказ увлекает сразу, так как говорит Виктор Степанович о делах необычных, неординарных, новых даже для специалиста широкого профиля. И лаборатория, которой он заведует, носит экстравагантное название — на одном из участков главного конвейера видна на белой двери загадочная табличка "Лаборатория эргономики". Что за эргономика? С чем ее едят?
     Перед дверью кипят страсти — работает главный конвейер, один из самых производительных в мире, мчатся "Жигули" — пикапы, автопогрузчики и черные машины руководящих товарищей; иногда медленно проходят автобусы с туристами, которым теперь завод показывают только из окна машины; главный конвейер струится в три могучих полноводных ручья, на глазах у пораженного наблюдателя каждые 42 секунды сходит с конвейера готовый автомобиль; два конвейерных километра автомобиль сопровождают спокойно работающие люди в спецовках с эмблемой на груди — ладья с туго надутым парусом.
     Первый разговор с Виктором Степановичем Мацуком скучноват. Дверь кабинета начальника лаборатории эргономики заперта, слышно, как стучит машинка секретарши, как погуживает главный конвейер... Так с чем же ее едят, эту самую эргономику?
      — Объектом изучения эргономики является трудовая деятельность человека, а предметом исследования — система: человек, орудия труда, производственная среда, — мягко, напевно, но соответственно моменту серьезно рассказывает начальник лаборатории. — Эргономика изучает функциональные возможности и особенности человека в трудовых процессах с целью создания таких условий, которые делают труд человека высокопроизводительным и вместе с тем способствуют его всестороннему духовному и физическому развитию...
     Он говорит в такой манере, наверное, оттого, что сотни раз повторял в статьях и докладах эти слова, объясняя неразумеющим предмет своего увлечения. Однако, как и следовало ожидать от человека страстного темперамента, через полминуты Виктор Степанович переходит на человеческий язык. Он умудряется расхаживать по тесной комнатенке, не умеющий долго сидеть на одном месте, обильно жестикулирует.
      — Вот вы говорите машины, научно-техническая революция, стремительное наступление будущего, — восклицает он, — а опыт высокоразвитого производства показал необычное... — Он загадочно прищуривается. — Как это ни парадоксально, во время свершения научно-технической революции человек не мельчает, не заслоняется машиной, а, наоборот, значительно заметнее и впечатляюще, чем в прошлом, выходит на первый план, занимает место у самой рампы, где его обильно поливают светом мощные "юпитеры"... А?! Каково? У рампы ныне человек... Человек, живой человек — с мускулами, нервами, любопытными глазами, огромной жаждой поспеть за событиями...
     Начальник лаборатории с каждой секундой веселеет.
      — Дело, видите ли, в том, что в системе человек — орудия труда — производственная среда человек представляет собой ту единственную часть системы, которая не может быть изменена. И мы, эргономики, как раз тем и занимаемся, что приспосабливаем все части системы к Его Величеству Человеку... Да, да, так обстоит дело только в нашей социалистической системе, где поставлена задача сделать человека пупом Вселенной...
     Мы обстоятельно беседуем о тейлоризме и фордизме. Ныне и школьнику известно, что цель системы Тейлора состоит в максимальном использовании рабочего времени при максимальной интенсификации труда. Квалификация рабочего, физиология и психология труда, отношения между людьми на конвейере сознательно и целенаправленно игнорируются. Мистер Форд и его предшественники — старшие Форды довели принципы тейлоризма до абсурда, стремясь до конца использовать все "поры" рабочего времени, и поэтому, естественно, наткнулись на бетонную стену — на физиологическую границу производственных возможностей рабочих.
      — Они бы глаз отдали за то, — утверждает Виктор Степанович, — если бы какая-нибудь потусторонняя сила могла бы помочь человеку преодолеть его физические возможности... Абсурд! Ах, какой абсурд! Голова пухнет, понимаете ли...
     Он взволнованно подбегает к настольному телефону:
      — Сейчас я вас познакомлю с преинтереснейшим человеком. Его зовут Пахрутдином Магомедовичем Магомедовым, занимает он должность психолога лаборатории эргономики, по специальности он — психиатр... Ага! Впрочем, я привык к тому, что люди поражаются, когда узнают, что у нас работает психиатр... Пахрутдин Магомедович, будьте ласки, забегите на минуточку...
     В кабинет входит человек приметной внешности. У него красивая вавилонская борода, всепонимающий взгляд психиатра, несколько сдавленный голос с восточным акцентом. Пахрутдин Магомедович Магомедов начинает разговор с неожиданной и забавной фразы:
      — Вы не удивляйтесь, если я, пожилой человек, скажу, что мне хуже работается, если по дороге на завод я не встречу двух красивых незнакомых девушек... Спасибо за искренний смех, но вы прислушайтесь к гудению главного конвейера... Не правда ли, что он похож на шум морского прибоя?
     Минуту спустя мы разговариваем о вещах, казалось бы, невозможных на автомобильном гиганте. Мы говорим о еде...
      — Любопытная штука, — вслух рассуждает Пахрутдин Магомедович. — Современный человек употребляет примерно столько же пищи, сколько употреблял неандерталец, хотя физическая нагрузка снизилась в сотни раз, а калорийность пищи возросла в десятки раз... Мы все переедаем, мы едим, можете себе представить, за пятерых...
     Виктор Степанович всплескивает тонкими руками.
      — Мы не только переедаем, а лишаем себя этим самым равномерной физической активности в течение рабочего дня, отказываемся от радости бытия во имя переполненного до отказа желудка... Пахрутдин Магомедович, подтвердите!
     Психиатр роется в записной книжке.
      — Еще недавно трехразовое питание было приемлемым, — говорит он, — но сегодня — это анахронизм. Почему?.. Научно-техническая революция, переизбыток информации, перенасыщенность жизни событиями, сенсорный голод... Сенсорный голод — это недостаточность физической нагруженности... Как надо питаться? Есть следует небольшими порциями через каждые два часа...
     Шум конвейера на самом деле кажется похожим на морской прибой, и хочется слушать его так же долго и умиротворенно, как шум настоящего моря. Но за дверями все-таки самый крупный в мире автомобильный конвейер, и от этого хочется встряхнуть головой, чтобы освободиться от наваждения... А как же, а как же! Приехать к дверям лаборатории на автомобиле по заводским проспектам и улицам, попасть в эгоистическое царство машин и механизмов, а разговаривать о... еде! Не наваждение ли действительно?
      — Мы рекомендуем перевести весь завод на дробное необременительное питание, — продолжает Пахрутдин Магомедович.
     Оказывается, что конвейерных рабочих нужно кормить по рекомендациям сотрудников лаборатории эргономики. До семи тридцати утра должна быть организована торговля завтраками для тех легкомысленных молодых людей, которые не успели позавтракать дома; в девять тридцать утра должно подавать второй завтрак для всех стоимостью в 15 — 17 копеек, в обеденный перерыв — комплексный обед облегченного типа при условии продажи дополнительного блюда для желающих, в час тридцать тонизирующие напитки — чай, кофе и т. д. Позаботились эргономики в своих разработках и о витаминизации пищи аскорбиновой кислотой из расчета 0,1 единицы на человека в день. Полагают, что рабочий ВАЗа получит элеутерококк — это возбуждающий жажду жизни и деятельности дешевый и распространенный препарат, забытый человечеством совсем напрасно. Трудно удержаться, чтобы не привести меню рекомендуемых вазовских завтраков: булка с колбасой (100/50), булка с конфитюром (100/50), печенье с молоком (100/200), соки — яблочный, сливовый, абрикосовый с булкой, слойка (200/50), чай с сахаром (200/20), пирожки с компотом (2/200).
     Ей-богу, хочется думать, что за дверью не существует автомобильного гиганта... Какие там вторые завтраки, когда текучесть рабочей силы до сих пор потрясает завод, как Южную Америку ураганы и наводнения! И тем не менее Виктор Степанович Мацук возбужденно бегает по комнатушке.
      — Будет ошибкой, — волнуется он, — если вы подумаете, что мы занимаемся только завтраками или беседами с желающими получить совет у Пахрутдина Магомедовича...
      — Как? Простите! Рабочие обращаются к психиатру?
      — И очень часто! — посмеивается Пахрутдин Магомедович. — Вчера у меня была Екатерина Лабазова из цеха 45-3. Что интересовало ее? Она, понимаете ли, робеет на танцах... Другие девушки, ее подружки, не жмутся к стенке, выходят поближе к танцующим, а она прячется от робости за их спины... Понятно, что Катерину не приглашают танцевать... Травма серьезная, и мне пришлось туговато... Впрочем, думаю: еще после двух-трех визитов ко мне Лабазова отклеится от стенки танцзала... Будут ее приглашать роскошные кавалеры!
     Мацук подтверждает:
      — Беседы Пахрутдина Магомедовича популярны среди рабочих... Однако вы о своем, а я, как сорока, все про Якова. Знаете: эргономика выходит на конвейер, вмешивается в производство, своеобразно организует его... Хватит кабинетов, товарищи! Хватит...
     
     2
     
     Виктор Степанович впереди, я — отставая, следуем вдоль главного конвейера, который еще стоит, так как до начала первой смены пятнадцать минут... Странно видеть махину конвейера неподвижной, без человеческого многолюдья — он похож на фантастическое абстрактное изображение будущего в таком виде, каким его представляли некоторые художники двадцатых годов; переплетение разноцветного металла, бесконечно уползающие в невидимую даль монорельсы, воздушно-легкие носители автомобилей, покрашенные в оранжевое, чтобы быть наиболее заметными; призрачный утренний свет из прозрачного потолка, дорожные указательные знаки, горы, груды тоже оранжевых контейнеров; уставив в пол рога, замерли автопогрузчики, на которых работают девушки с пышными прическами и в кокетливых комбинезонах; почти готовые, наполовину готовые, еще мало похожие на автомобили машины, разноцветные, как оперение павлина, тянутся бесконечной вереницей. Фантастика! Супердвадцатый век!
     Виктор Степанович садится на скамейку возле шахматного столика (их много на двухкилометровом протяжении конвейера), посмеиваясь, наблюдает за мной — пораженным ротозеем... Он, несомненно, предугадывал, какое ошеломляющее впечатление произведет на меня неработающий конвейер. И вот теперь похохатывает.
      — Скорость конвейера — этот вот кит, на котором стоит заводская земля! — говорит он в непривычной тишине. — И здесь мы опять натыкаемся на Его Величество Человека — диктатора технического прогресса.
     А ведь думалось, что положение обстоит по-другому. Спроектированный советскими и зарубежными специалистами конвейер представлялся диктатором, Молохом, той неизменной силой, которая, подобно вращению земли, задает человеку и темп работы, и психологическое состояние, и эмоциональный настрой.
      — Наблюдайте! — звенящим шепотом советует Виктор Степанович.
     Вошли в стеклянный вестибюль два молодых рабочих, торопясь, словно опаздывали, расставили шахматы на доски, подперли подбородки руками; минутой позже вбежали сразу четыре девушки, похихикивая, вынули из кармашков комбинезонов маленькие зеркала — причесались, подпудрились, кокетливо повязали форменные косынки. На одной из них косынки не было, и Виктор Степанович негромко засмеялся.
      — С косынками — беда... Мы считаем ее наиболее оптимальным головным убором для девушек, но процентов сорок модниц объявили войну косынке... Знаете, что теперь модно у некоторых? Парик... Сто двадцать рублей выкладывают и стоят на конвейерной ленте в париках... В сущности, я должен бороться с париками, я сам, собственно, принимал участие в рекомендации косынок, но и девчонок надо понять... Человек проснулся поздно, до работы считанные минуты — есть ли время на то, чтобы сделать прическу из собственных волос? А парик — удобство! — Он оживился до своей привычной кондиции. — Но косынки все-таки нужны, к тому же они веселее, разнообразней по цветовой гамме. О, вы еще не знаете историю с комбинезонами, вернее, с лямками комбинезонов... Дело, знаете ли, в том, что лямка комбинезона имеет, высокопарно выражаясь, тенденцию сползать с плеча. Вот она сползает один раз — девушка ее поправляет, вот сползает второй раз — девушка ее поправляет...
     Уже не пары, не маленькие группки молодых людей, а поток рабочих проникает в двери стеклянного вестибюля, большинство подходит к рабочим местам, что-то проверяет в металлических шкафчиках, осматривает замершие коробки будущих автомобилей. Некоторые садятся за шахматы или разваливаются на скамейках.
      — Когда работающая на конвейере девушка поправляет сползающую лямку комбинезона в двадцатый раз, шутки кончаются, — продолжает Виктор Степанович. — Теперь внимание девушки сосредоточено уже не на установке, например, молдинга, а на треклятой лямке... Короче говоря, мы рекомендуем другой костюм, внедрение которого поможет уменьшить количество брака на конвейере на два-три процента... Не верите? Докажем... Разве вы не помните вот это: "Гвоздь в моем сапоге ужаснее, чем сто тысяч трагедий Гете..." За пять минут до начала работы цех-гигант наполняется бодрой, по-утреннему свежей музыкой... Льется она неизвестно откуда, множеством радиодинамиков создан эффект стереофонии, музыка кажется плывущей, скользящей, как-то ненавязчиво необходимой абстрактному переплетению металла... Цех уже полон народом — комбинезоны; комбинезоны, иногда — клетчатая ковбойка, иногда — рабочая женская одежда собственного изобретения.
      — Самодеятельные портнихи! — комментирует Виктор Степанович. — Мы приглядываемся к фасонам их изобретения... Коллективный ум, понимаете ли...
     Уже бегут по цеху автомобили с деталями, урчат первобытно автопогрузчики, мелькают там и сям голубовато-синие халаты мастеров, начальников участков, но вот — опять неожиданно — музыка обрывается, раздается приветливый, веселый, бодрый голос диктора.
      — Доброе утро, товарищи! Поздравляем вас с началом нового рабочего дня, желаем больших трудовых успехов и хорошего настроения... До пуска конвейера осталось полминуты.
     Люди становятся на рабочие места, быстрее обычного снуют между ними голубоватые халаты мастеров, потом все замирает в ожидании.
      — Пуск! — объявляет диктор, и опять из невидимых радиодинамиков льется музыка — на этот раз не маршевая, не диктующая темп и ритм, а сладковатая, элегическая, на мой взгляд, расслабляющая и демобилизующая. Виктор Степанович понимает мои мысли и отрицательно качает головой:
      — Музыка сейчас должна быть именно такой... Наблюдайте, наблюдайте!
     Конвейер трогается; он так медленно начинает движение, что кажется неподвижным, но привычные звуки уже наполнили цех, жужжат пневматические и электрические гайковерты, приглушенно погромыхивает металл, позванивают и слегка поскрипывают цепи; рабочие уже находятся в движении, уже совершают производственные операции, но медленно, очень медленно.
      — Учтено утреннее состояние человека, — снова комментирует Виктор Степанович. — Утром человек расслаблен, рассеян, полон сонной лиричности... Поэтому мы не можем начинать рабочий день с высокой скорости.
      — Скорость конвейера — четыре целых четыре десятых метра в минуту, — вмешивается в музыку голос диктора.
     Выясняется, что наращивание темпов движения конвейера происходит в течение целого получаса — каждые пять минут она наращивается на одну десятую метра, до тех пор, пока не достигнет требуемой.
      — Скорость конвейера задана, — опять вмешивается в сладкую музыку голос диктора. — Хорошей работы, товарищи!
     Завод работает. Плывут разноцветные кузова, движутся вслед за конвейерной лентой рабочие, раздаются писклявые гудки проезжающих автомобилей, автопогрузчики уже не ездят по цеху, а носятся, и уже можно увидеть осторожно пробирающийся вдоль конвейера автобус с ранними туристами.
      — В конце первой смены скорость конвейера снова замедлится, — деловито сообщает Виктор Степанович. — Это делается для того, чтобы снят? с рабочих нагрузку перед уходом домой. В конце первой смены мы снижаем скорость в течение десяти минут, а вот в конце второй смены тратим на это целых двадцать... Почему? Вторая смена кончается в одиннадцать часов вечера, и мы не имеем права отправлять рабочего домой в возбужденном состоянии — он же, как вы сами понимаете, не уснет сразу...
     И только после этого Виктор Степанович показывает мне документ, который называется длинно: "Почасовой график выпуска продукции и изменения скоростей главных конвейеров для трех линий при плане (742 + 742 + 742 = 2226) автомобилей в сутки". Кто составил его? Служба главного инженера, технологи, проектировщики конвейера? Нет! Черным по белому написано: "Расчет произвел инженер лаборатории эргономики В. Н. Корнеев". А вот и росписи заводских "китов". Документ утверждает собственноручным автографом заместитель директора по производству О. Обловацкий... Я уже знаю инженера-эргономика В. Корнеева. Он молодой, быстрый, широко образован, склонен к шутке, любит хорошо и модно одеться.
      — Нет, нет, — кипятится Виктор Степанович, — было бы ошибкой думать, что эргономики занимаются только завтраками, музыкой, комбинезонами да расстановкой людей по росту... Что? Вы незнакомы с системой распределения рабочих по физическим данным? Ну, это дело пятиминутное! Айдате-ка вдоль конвейера...
     Он по-прежнему стремительно движется спереди — тонкий, сутуловатый, как бы запрограммированный и созданный для высоких ритмов двадцатого века; волосы на затылке у него смешно топорщатся, ему бы надо давно посидеть в кресле парикмахера...
      — Наблюдайте, наблюдайте, — на ходу требует Виктор Степанович, — заметьте, что чем ниже идет кузов по конвейеру, тем ниже ростом рабочий... Не так ли? А вот место, куда мы поставили долговязых и длинноногих... — Он внезапно останавливается. — Мало-мальски разумному человеку расстановка людей по росту кажется само собой разумеющейся.
     Мы продолжаем двигаться. Конечно (в этом и заключен смысл конвейерной системы), рабочие производят мелкие монотонные операции, конечно, готовой продукции слесарю-сборщику рулевой колонки не увидеть, конечно, за семь часов жужжащий шмелем гайковерт может надоесть хуже горькой редьки, но вот факт, который подтвердит любой турист большого автобуса, — за конвейерной лентой ВАЗа редко увидишь мрачное лицо. Поэтому был совершенно прав заместитель редактора французского журнала "Ла ви увриер" Роже Гарберт (Гиберт), когда после визита на ВАЗ писал в своем журнале: "...ровно год до того как приехать на завод в Жигулях, я побывал в США в Лордстауне и разговаривал со специализированными рабочими фирмы "Дженерал", которые бастовали против ужасающих ритмов труда... Я не мог не сравнить атмосферу, царящую здесь и там: раздраженность, возбужденность, гнев рабочих Лордстауна и улыбчивое спокойствие этих советских специализированных рабочих, разговаривающих со мной в то время, когда конвейер продолжал работать; они прикуривали сигареты, угощали меня, соглашались сфотографироваться вместе со мной, и все это — продолжая работу..."
      — Я беседовал с Роже Гарбертом, — сообщает Виктор Степанович. — Он, простите за нескромность, пишет в своем журнале и обо мне и даже, опять- простите, хвалит службу эргономики... Но главное: он усмотрел отличие нашего конвейера от лордстаунского... Впрочем, для этого большой наблюдательности не надо... Глядите, как этот парнишка хитроумно устроился...
     Молодому рабочему действительно нельзя было отказать в смекалке — он ехал на автомобиле, вместо того чтобы идти рядом, и преспокойными движениями прикручивал ручку дверцы, напевая под музыку... Он был длинноволосым, тонкие усики едва пробивались над полной верхней губой; рот у него был девственный, пожалуй, деревенский; от молодого человека вообще попахивало деревней — рощицами, речками, березами над тихим омутом.
      — Беседы с рабочими — выборочные и сплошные — тоже наша епархия, — разулыбался Виктор Степанович, заметив мой интерес к длинноволосому парню. — Его зовут Владленом Стронгиным, он из деревни, кончил десять классов, мать у него учительница истории, отца нет, сестра работает врачом в Тамбове... Парнишка учится на втором курсе политехнического института...
     
     3
     
     На следующий день мы беседуем с людьми по той особой программе, которая разработана лабораторией эргономики. Я сижу в уголочке, Виктор Степанович расхаживает по комнате, рабочий сидит на диване, погрузившись в его поролоновую благодать. Это Виталий Николаевич Степанов, рождения 1951 года, холостой, член ВЛКСМ, образование среднетехническое, работает бригадиром, живет в молодежном общежитии, в бригаде № 351 работает два с половиной года. Одним словом, ветеран, свойский вазовский парень с уверенными движениями и безмятежными глазами человека, знающего, почем дюжина гребешков.
      — Работа у нас тяжелая, ответственная, — говорит он уже устоявшимся, но еще не прокуренным басом. — Мы крепим передние подвески — очень ответственная операция... Хе! Передняя подвеска! От нее зависит судьба водителя... Ошибись-ка хоть на одну гайку — жизни рад не будешь, отдел технического контроля заест... Что? Работа мне, естественно, нравится, меня несколько раз приглашали идти служить в отдел, сесть за канцелярский стол, но не на того напали... К коллективу я привык, ребят люблю, они ко мне как к бригадиру относятся отлично. Они по-человечески верят мне, и я отвечаю ребятам той же монетой... Да, летом работать труднее — жарко, хотя и включена на всю катушку вентиляция. Жаркое лето нынче на Волге — вот какое положение... Отдых во время обеденного и других перерывов? Читаем, играем в шахматы, слушаем музыку... Кстати, Виктор Степанович, по какой это причине во время обеденного перерыва музыка играет пятнадцать минут, во время которых мы обедаем, и молчит сорок пять минут, пока мы отдыхаем? Не хотите отвечать на этот вопрос?.. Не любопытны, подождем перемен... Как я провожу свой досуг? Элементарно просто... Хожу купаться на Куйбышевское море, загораю, бываю в кино и готовлюсь поступить заочно в юридический институт... Почему в юридический? Наверное, оттого, что начитался детективных романов и насмотрелся детективных фильмов. Но думаю, что конвейеру не помешает моя учеба на юридическом... Город свой я, несомненно, люблю. Современная архитектура, современные молодые люди, блестящее будущее. Как я отношусь к научному обследованию нашей 351-й бригады? Положительно. Неужели я не понимаю, что теперь труд, наука и человек неразрывно связаны... Спасибо за внимание... Нет, бригада работает, меня подменил Юрий Корнеев... До свидания!
     Научное эргономическое обследование бригады № 351 ведется планово, методически настырно, и потому ровно через пять минут на поролоне сидит второй молодой человек — этот помрачнее первого, глаза у него чуточку усталые, поза на диване — расслабленная. Он, по-видимому, смущен еще и тем, что два человека, один из которых абсолютно незнаком, внимательно наблюдают за каждым его движением. Второго товарища зовут Владимиром Николаевичем Казаковским, родился он в 1950 году, образование среднетехническое (это почти норма для ВАЗа), работает на заводе всего год, имеет четвертый разряд, женат, но живет в общежитии, так как жена и сын остались в Кузнецке. Он довольно вяло отвечает на вопросы Виктора Степановича...
      — Работа у нас нелегкая, первое время я уставал оттого, что имел слабые трудовые навыки, все делал не автоматически, а после напряженного обдумывания; теперь мне легче, уставать почти перестал. В общем, потихонечку привыкаю и думаю, что скоро буду устраивать небольшие перекуры при работающем конвейере... Музыки мне мало! Кто это распорядился, чтобы после обеда в течение сорока пяти минут радиоузел молчал?.. В шахматы я играть не люблю, домино на конвейере почти нет, поэтому в обеденный перерыв мне скучно, мне в обеденный перерыв делать-то нечего — сижу на скамейке или лежу на травке в скверике... Позвольте и мне высказаться. Нужно больше концертов, лекций, встреч с интересными людьми, передовиками производства, артистами, писателями, художниками... Да, город у нас отличный, город будущего, а раз есть будущее, значит, жить интересно... Отчего у меня грустное выражение лица? Все жду, когда придет очередь на квартиру. Теперь уже скоро... Перевезу жену и сына — тогда вы меня не узнаете... Нет, кто это все-таки распорядился прекращать трансляцию музыки во время обеденной сорокапятиминутки?.. В свободное время много читаю, хожу на пляж, в кино, изредка занимаюсь спортом... Как я смотрю на научное обследование нашей бригады? От этого нам хуже не будет, а лучше — да... Так как с обеденной музыкой? Счастливо оставаться! До свидания! Все-таки как насчет обеденной музыки?
     После ухода Владимира Казаковского начальник лаборатории хохочет навзрыд, до слез, до того, что начинает хвататься за живот.
      — Нет ни одного человека в бригаде, — наконец сквозь хохот произносит он, — который бы не требовал музыки в течение всего обеденного перерыва... Ну уж нет! Дудочки, товарищи хорошие, дудочки!
     Он наконец становится серьезным:
      — Видите ли, в чем дело. Функциональная музыка во время трудового процесса должна не слушаться, а только слышаться, а вот во время обеденного перерыва, согласно науке, мы не только должны, но и обязаны дать отдых человеческому уху... Эти музыколюбивые голубчики даже и не догадываются, какую порцию дополнительного отдыха они получают за сорок пять минут всеобщей заводской тишины... Итак, музыку они не получат... Только через мой труп! Только через мой труп...
     Он перебирает на столе кипу исписанных бумаг — результат научного обследования бригады № 351. Это довольно толстая пачка отличной бумаги (В. Мацук плохую бумагу не терпит), любовно прикладывает страничку к страничке.
      — Вам сегодня повезло, — задумчиво говорит он. — Печаль из глаз Владимира Казаковского уйдет в ту же секунду, как в новую квартиру войдут его жена с сыном, а ведь на этом диване сидели и по-настоящему неблагополучные хлопцы... Кое-кто захлебнулся в спиртном, кое-кто по психологическим причинам — такое случается в нашей практике — не может приспособиться к конвейеру, так как не лабилен... Да, да, есть такой термин — лабильность, то есть умение приспосабливаться к среде. Люди, обладающие этой способностью, на конвейере чувствуют себя как рыба в воде, но существует и тип человека с ярко выраженной регидностью, то есть стремлением приспосабливать любую микросреду "под себя"... Таким людям на конвейере трудно, как человеку, страдающему морской болезнью в десятибалльный шторм... Позавчера здесь сидел Гравцов Сергей Васильевич — гигант, с боксерским подбородком, с глазами, в которых так и светится воля, а на конвейере он не может выполнить в срок простейшую операцию... Не лабилен! Напрочь не лабилен... Ну и настрадался же я, глядя на жалко ссутуленные плечи древнегреческого атлета!
     Гравцов не одинок. Таким людям мы говорим правду: не рекомендуем работать на конвейере, помогаем устраиваться в подсобных цехах и производствах... Собственно говоря, одна из целей научной проверки бригады номер 351 в том и состоит, чтобы выяснить степень лабильности ребят...
     Он стряхивает анкеты опросов, как рачительный хозяин мешок с добром.
      — Вот что огорчительно! — сердито заявляет он. — Огорчительно, что я уже не задаю ребятам вопрос о спорте... Это не беда, это несчастье, это бедствие, что на молодежном заводе спортом занимаются единицы... Вы уже знаете о том, что ребята с конвейера уходят домой, испытывая сенсорный голод? Да, да, как ни странно, а конвейерный рабочий получает мизерную физическую нагрузку... Впрочем, не хотите ли вы вообще побалакать о физкультуре и спорте, в разрезе эргономики и автомобильного производства в частности... Будьте ласки послушать...
     Для начала, к чему я уже привыкаю, Виктор Степанович огорошивает фактами, цифрами, цитатами... Современному человечеству, сообщает он лекторским голосом, примерно 40 тысяч лет, девяносто девять процентов этого времени "гомо сапиенс" прожил в условиях наитяжелейшего физического труда и других физических нагрузок; таким образом, сердится начальник лаборатории, физическая активность стала естественной составной частью нормальной жизнедеятельности человека, так как наследственно закреплена за ним.
      — Без движения нет жизни! — по-настоящему сердится Мацук. — В середине прошлого столетия ДЕВЯНОСТО ШЕСТЬ процентов мировой продукции производилось человеческими мускулами, а уже сегодня — времени-то прошло смехотворно мало, — а уже сегодня мышечными усилиями производится на свет не более одного процента продукции... Ох, как прав академик Петровский, когда пишет об этом... Минуточку!
     Министр здравоохранения СССР Б. В. Петровский вопрос ставит широко, глобально. Он пишет: "...мне кажется, что вообще нужно пересмотреть расписание жизни советского общества, с тем чтобы гармонично сочетать умственный труд и физическое напряжение. А как это важно для человека! Ведь дольше живет тот, кто силен, кто в течение всей жизни закаляет себя и тренирует..."
     Министр прав, тысячу раз прав, — бегает по кабинету Виктор Степанович. — "Пересмотреть расписание жизни советского общества..." А мы... Простите, я попью воды, я взволнован, черт побери нашу неразворотливость...
     Оказывается, что на заводе работают семнадцать методистов по производственной гимнастике, обремененных специальным высшим образованием, им помогают 300 общественных инструкторов, а с производственной гимнастикой...
      — Куры дохнут от смеха — вот как обстоит дело с производственной гимнастикой... Впрочем, у этого вопроса есть один тончайший аспект...
     Виктор Степанович садится в свое кресло, как делает всегда, когда речь заходит о делах сложных; он привык все-таки больше говорить сидя, перебирая в пальцах канцелярские скрепки.
      — Тонкость такая, — озабоченно говорит Мацук. — Не только мы, завком и дирекция виноваты в том, что производственная гимнастика пока не прижилась... Есть серьезные трудности психологического порядка, а это пострашнее нашей бюрократической неразворотливости... Вот как стоит вопрос! Можно ли, нужно ли, целесообразно ли заниматься производственной гимнастикой по принуждению, по приказу? С одной стороны, наука нам говорит "Нет!", а с другой стороны, практика, то есть жизнь, показывает, что гимнастика имеет дисциплинарный элемент и, следовательно, подлежит внедрению. Ведь желание заниматься производственной гимнастикой часто приходит во время занятий. Что же делать, находясь между двумя такими яркими огнями? Бороться, бороться и еще раз бороться! Надо бросить весь пропагандистский аппарат на то, чтобы добиться от каждого рабочего жажды заниматься производственной гимнастикой... А теперь я не удержусь, чтобы не процитировать вам один кусочек из академика Ивана Петровича Павлова, который... Знаете, эта цитата и вам пригодится для того, чтобы лучше понимать и осмысливать современную жизнь...
     Академик И. П. Павлов писал: "Физиология научит нас чем дальше, тем полнее и совершеннее, как правильно, то есть полезно и приятно, работать, отдыхать и есть, но этого мало, она научит нас, как правильно думать, чувствовать и желать".
     После паузы, которая мне необходима для того, чтобы переварить значительность цитаты, Виктор Степанович замечает:
      — Вот таким образом, как говорится, в таком разрезе... Слова Павлова вы перепишите, вы их не в свой корреспондентский блокнот перепишите.
     
     4
     
     На вопрос, какое образование имеет Виктор Степанович Мацук, придется ответить, хотя жалко перед рассказом о том, как работники лаборатории эргономики вошли в область чисто инженерную, технологическую, раскрывать карты... Так вот — Виктор Степанович Мацук имеет медицинское образование. Он закончил на пятерки Киевский медицинский институт имени академика Богомольца, несколько лет работал на санитарно-эпидемиологической станции, заинтересовался промышленной санитарией и гигиеной, увлекся ею так, как он умеет, усидчивый, когда надо, стал грызть инженерные дисциплины, возиться с формулами, толкаться на предприятиях среди станков и механизмов, читать переводную литературу. Его портфель до сих пор набит толстыми мудреными книгами, а уж на первых-то порах... Он ночами просиживал, прежде чем попасть на строительную площадку Волжского автомобилестроительного завода, откуда и начинается его путь к белой двери с табличкой "Лаборатория эргономики".
     Своим крестным отцом на ВАЗе, инициатором создания лаборатории эргономики Виктор Степанович считает человека в Тольятти почти легендарного. Речь идет о теперешнем заместителе министра автомобильной промышленности СССР Евгении Артемьевиче Башинджагяне, а тогда — одном из главных строителей ВАЗа. Виктор Степанович рассказывает, что он впервые услышал о Евгении Артемьевиче от ребят, приехавших из теплого Турина. Евгений Артемьевич — будущий строитель завода — проделывал там фантастические вещи.
     Башинджагян возвращается на строительство в Тольятти вооруженным до зубов: он изучил не только итальянскую автомобильную промышленность, вник во все ее тонкости, но сфокусировал в сознании те зачатки научной работы, которая велась в "стране макарон" вокруг конвейерного производственного рабочего. С ходу, не теряя ни минуты, Евгений Артемьевич включается в жизнь строителей завода, становится одним из главных центров всего нового, интересного, занимательного. Знаменитый автомобилестроитель, моторных дел мастер, Башинджагян и на строительстве оказывается "зверем", как выражается один из начальников участка.
     Да, руководящая верхушка строителей через месяц-другой уже побаивается "оперативок", которые проводит Евгений Артемьевич, так как на них ни шила в мешке не утаишь, ни сошлешься на объективные и субъективные трудности, ни зацементируешь прорыв гладкой речью. Башинджагян уже все знает, все видел, во всем разобрался.
     Темпераментный и требовательный, фанатически преданный делу, Евгений Артемьевич, естественно, замечает человека, который увлеченностью и энергией похож на него самого, да притом еще и невольно подражает шефу.
      — Что, было, то было, — сознается Виктор Степанович. — Евгению Артемьевичу невозможно было не подражать. Вы, наверное, и сами знаете тип людей, которые заставляют тебя невольно подражать им и внешне, и внутренне...
     Завод только строился, а Евгений Артемьевич Башинджагян уже работал на будущее: еще месяцы и месяцы оставались до того дня, когда первый автомобиль сойдет с конвейера, а Евгений Артемьевич уже создает лабораторию физиологии и психологии труда, закупает для нее оборудование, заботится о ее становлении ничуть не менее энергично, чем о строительной площадке. Башинджагян становится непосредственным руководителем лаборатории, утверждает планы ее работы, принимает отчеты у Виктора Степановича, поправляет ошибки — вот они, туринские библиотеки взамен дорогих обедов под голубым итальянским небом! В период становления завода, в те дни, когда конвейерная лента проходит первые сантиметры, Евгений Артемьевич указывает главный путь сотрудникам эргономической лаборатории:
      — Из стен кабинета — на конвейер! И точка! И ша!.. Вот так создавалась лаборатория эргономики, которая — одно из многочисленных чудес ВАЗа... О ней можно говорить долго. Например, о том, как эргономики переиначивают на свой лад работу бригады слесарей-сборщиков на участке установки автомобильного мотора, какую огромную экономическую и социальную выгоду дает это новшество... Впрочем, есть еще один важный вопрос...
      — Послушайте, Виктор Степанович, а как относится к деятельности эргономиков заводская инженерия — эта сила, в руках которой вся полнота власти?
     Вместо ответа начальник лаборатории делает такой жест, который можно истолковать лишь однозначно: "Следуйте, пожалуйста, за мной, и вы все узнаете!" Я послушно стараюсь поспеть за ним...
     ...Солнечно и уютно в большом кабинете и. о. технического директора ВАЗа, а попросту и. о. главного инженера Алексея Сергеевича Евсеева. Хозяин славной комнаты — кандидат технических наук, лауреат Ленинской премии, признанный авторитет на ВАЗе. За столом Алексей Сергеевич сидит уверенно, прочно, голос у него сдержанный, движения экономные, телефонную трубку он поднимает не сразу, плавным вальяжным движением. Вообще Алексей Сергеевич Евсеев на тех людей, кто его не знает, производит впечатление человека несколько сдержанного, неразговорчивого. Но я уже знаком с Алексеем Сергеевичем и знаю, что все это — крышечка, маскировочка, защита от заводской суматохи и жизненной скорости, которым поддаться так же опасно, как волжскому стрежню. На самом деле Алексей Сергеевич человек увлекающийся, горячий, порой даже нетерпеливый; он склонен к созерцательности и в то же время к действию, любит тонко поговорить о сложностях двадцатого века, полон идей и неожиданных подходов, казалось бы, к простым, давно изученным вещам, которые в его интерпретации приобретают внезапную новизну.
     Алексей Сергеевич Евсеев — давний друг эргономиков, понимает их так же хорошо, как своих заместителей, выводы и предложения лаборатории эргономики принимает так же охотно, как предложения проверенных временем и делом "технократов". Он говорит неторопливо:
      — Да, да... Техника шагнула вперед так стремительно, прогресс во всех отраслях настолько разителен, что инженерная косточка в своей законной увлеченности машиной порой забывает о человеке... Это понятно, но не простительно... Колесо истории и прогресса назад повернуть невозможно, и поэтому проблему "человек — машина — среда" надо решать только и только научными способами. Это могут сделать лишь специалисты, объединенные под эгидой новой отрасли знания — эргономики...
     ...Ах, да! Вас интересовал вопрос: "Есть ли враги и недоброжелатели у эргономиков? Не считает ли кто-нибудь их службу вздорной ошибкой?" Отвечу так: врагов и недоброжелателей нет, а вот равнодушные люди встречаются... От интеллекта многое зависит, от того, любит ли человек цветы и пение птиц на Волге... Таким образом, есть еще инженеры, которые на службу Виктора Степановича Мацука смотрят как на пятую спицу в колеснице... Бог их простит! У вас, у писателей, любят цитировать Шолом-Алейхема: "Талант — это такая вещь, если он есть, так есть, если его нету, так нету". У нас ведь тоже — в семье не без урода... А ты садись, Виктор Степанович, хватит тебе бегать по кабинету...
     Итак, у эргономиков нет идейных врагов, есть только люди, которые еще не понимают их значение. Равнодушие, естественно, порой тормозит дело, иногда хорошие задумки эргономиков откладываются в долгий ящик без всяких причин, но кто, где и когда видел, чтобы новое катилось в жизнь по шоссе, смазанному сливочным маслом, покрытому слоем варенья? Это хорошо понимает Виктор Степанович Мацук, но он считает, что под лежачий камень вода не течет, и иногда борется даже с ветряными мельницами. Он полон планов, перспектив, мыслит широко, на всю катушку, как сам выражается.
      — Чтобы эргономика получила права полного гражданства, — горячится он, — необходим единый методический центр в стране. Его, может быть, надо создать при Центральном научно-исследовательском институте охраны труда ВЦСПС... По этому вопросу было бы уместно посоветоваться с профессорами Б. Ф. Ломовым, В. М. Муниповым, В. П. Зинченко и другими. Я считаю, что так же целесообразно создание отраслевых эргономических центров — вначале на базе крупных промышленных объединений типа ВАЗа, АВТОгаза, "Светланы" и т. д. И последнее, самое последнее — службы НОТ, промышленно-санитарные лаборатории, психологии, физиологии и социологии — они тоже, тоже! — должны быть объединены под началом самых крупных руководителей предприятий, а свою работу строить только и только на эргономическом принципе... Это все!.. Сегодня надо ехать на Волгу, черт возьми, ведь уже воскресенье, ведь уже воскресенье, день выходной...
     Он и на Волге-матушке ведет себя по-мацуковски. Заплывает бог знает куда, играет с юношами в волейбол, выпивает с удовольствием две кружки пива подряд и ложится вздремнуть на теплый песок. Он только что лег, а жена Мацука — человек хлебосольный и ученый — уже толкает меня в бок.
      — Посмотрите-ка на Виктора.
     А чего глядеть на спящего человека? Мацук уснул ровно в то мгновение, когда прикоснулся худыми лопатками к теплому песку — устал за неделю, набегался, наволновался, наполемизировался с первым встречным-поперечным...
     Виктор Степанович похрапывает на глазах Куйбышевского моря. Это на самом деле море — голубое, порой зеленоватое, с противоположным берегом, который едва угадывается в сизовато-розовой дымке. Стоят жаркие дни, и берег моря покрыт бронзовыми телами ничуть не менее плотно, чем крымский или кавказский.
     Вазовский народ загорает и купается. Звенят гитары, наяривают транзисторы, бухают волейбольные мячи, а Виктор Степанович сладко посапывает — грудь у него уже здорово загорела, как и длинные быстрые ноги.
     
     
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015