[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Хаггард Генри Райдер. Священный цветок

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  II. Аукционный зал

  III. Сэр Александр и Стивен

  IV. Зулус Мавово и готтентот Ханс

  V. Работорговец Хассан

  VI. Невольничья дорога

  VII. Натиск невольников

  VIII. Магическое зеркало

  IX. Бауси -- король племени мазиту

  X. Смертный приговор

  XI. Прибытие Догиты

  XII. История брата Джона

  XIII. Город Рика

  XIV. Клятва Калуби

  XV. Мотомбо

  XVI. Боги

  XVII. Дом Священного Цветка

  XVIII. Роковые уколы

  XIX. Подлинный Священный Цветок

XX. Битва у ворот

  ЭПИЛОГ

<< пред. <<   >> след. >>

      XX. Битва у ворот
     
     Вскоре у северных ворот города началась сильная пальба, сопровождавшаяся громкими криками. Вначале все было скрыто от нас густым туманом. Но вскоре после начала стрельбы теплый ветер, всегда следующий за такими туманами, поднял и постепенно рассеял его. Тогда Ханс, взобравшись на одно из деревьев, растущих на гребне горы, сообщил нам, что арабы приближаются к северным воротам, стреляя на ходу, в ответ на что мазиту пускают в них стрелы из-за окружающего город палисада.
     Я должен сказать, что этот палисад стоял на небольшой земляной насыпи, и многие из составлявших его бревен, попав на плодородную почву, пустили ростки, так что он стал похож на живую изгородь. С внутренней и наружной стороны он оброс густыми зарослями колючей дикой груши и высокими кактусами.
     Спустя некоторое время Ханс сообщил, что мазиту отступают. И действительно, через несколько минут они начали проходить через южные ворота, неся с собой раненых. Их начальник сообщил нам, что они не могли устоять против ружейного огня и решили покинуть город и приложить все старания, чтобы удержаться на горе. Немного спустя пришел еще один отряд воинов, который привел с собой остальных местных жителей, замешкавшихся в городе. С ними был король Бауси, находившийся в состоянии крайнего возбуждения.
      — Не был ли я прав, Макумазан, — сказал он, — боясь работорговцев и их ружей? Теперь они пришли сюда, чтобы перебить стариков и забрать в рабство молодых.
      — Да, Бауси, — ответил я, — ты был прав. Но если бы ты послушался меня и держал бдительную стражу, Хассан не смог бы подкрасться к нам, как леопард к козе.
      — Это правда, — простонал он. — Но кто узнает вкус плода раньше, чем отведает его?
     После этого он отправился осматривать позиции, занятые его воинами. По моему совету он поместил большую часть последних по концам линии на случай попытки неприятеля обойти нас с флангов. Мы, со своей стороны, занялись раздачей лишних ружей тем тридцати или сорока воинам, которых мы научили обращаться с огнестрельным оружием.
     Спустя десять минут пришел Бабемба с пятьюдесятью воинами, остававшимися в городе. Он сообщил, что, пока мог, удерживал северные ворота с целью выиграть время и что арабы уже ворвались в город. Я попросил его приказать воинам устроить из камней прикрытие и лечь за него. Это было немедленно сделано.
     Потом, после некоторой паузы, мы увидели большой отряд арабов, шедший центральной улицей по направлению к нам. Некоторые из них имели, кроме ружей, копья, на которых несли головы убитых мазиту.
     Как раз в это время я заметил отсутствие Ханса и спросил, куда он ушел. Кто-то сказал, что видел, как он убегал.
      — Ага! Пятнистая Змея нашла себе нору! — воскликнул Мавово. — Змеи шипят, но не нападают!
      — Иногда они кусаются, — ответил я, так как мне не хотелось верить, что Ханс струсил.
     Мы надеялись, что разгоряченные победой работорговцы будут проходить по рыночной площади, которая была удобной для обстрела с наших позиций.
     Так и случилось. Но мазиту, которым мы раздали ружья, к моему великому отчаянию, открыли по собственной инициативе беспорядочный огонь с расстояния около четырехсот ярдов и, расстреляв напрасно огромное число зарядов, в конце концов убили или ранили всего двух — трех арабов.
     Увидев опасность, последние отступили и, после некоторой паузы, снова двинулись вперед, разделившись на два отряда. Однако на этот раз они шли боковыми улицами, тесно застроенными хижинами. Эти улицы проходили между палисадом и рыночной площадью, которая, как я уже упоминал, в случае надобности служила местом для загона скота и была обнесена довольно прочной деревянной оградой. Я должен сказать, что в это время мазиту, которым и не снилась возможность нападения с чьей бы то ни было стороны, держали весь свой скот на отдаленных пастбищах. Между двумя упомянутыми оградами находилось несколько сотен хижин, построенных из сухих веток и трупы и по большей части крытых пальмовыми листьями, так как здесь жило большинство населения Везу, между тем как северная часть города была занята королем, старейшинами и военачальниками.
     Это кольцо хижин, окружавшее рыночную площадь, имело около ста двадцати ярдов в ширину.
     Арабы, числом около четырехсот человек, приближались к южным воротам с восточной и западной стороны, прячась за хижины. Все они были вооружены ружьями и, без сомнения, умели хорошо стрелять. Страшно было встретиться с такой силой, ибо, хотя нас было столько же, сколько и арабов, но мы располагали всего пятьюдесятью ружьями, большая часть которых была в руках людей, почти совсем не умевших стрелять.
     Вскоре арабы снова открыли огонь, результатом которого было то, что у нас оказалось несколько убитых и раненых, несмотря на построенные нами каменные прикрытия. Хуже всего было то, что мы не могли успешно отвечать на эти выстрелы, так как арабы прятались за хижины. Хотя я и старался сохранить бодрость, тем не менее, сознаюсь, я ждал самого худшего.
     Я уговорил Бабембу послать около пятидесяти воинов забаррикадировать южные ворота, что было сделано с помощью бревен, земли и камней, лежавших поблизости в большом количестве. Когда эта работа подходила к концу — мазиту работали, как демоны, и, будучи защищены палисадом, почти не подвергались опасности — я вдруг увидел четыре или пять струек дыма, быстро поднимавшихся вверх над северной частью юрода. Вслед за ними показалось большое пламя, которое, будучи раздуваемо сильным ветром, быстро распространялось по направлению к нам.
     Кто-то поджег город Безу!
     В первый момент я подумал, что это сделали арабы. Потом, заметив новые струйки дыма, появляющиеся в разных местах города, я понял, что тут работают не арабы, а наш друг, у которого явилась мысль истребить арабок огнем.
     Я вспомнит о Самми. Без сомнения, он остался в городе с тем, чтобы привести в исполнение ужасный и в то же время блестящий план, который ни в коем случае не мог быть задуман никем из мазиту, так как он вел за собой полное уничтожение их жилищ и имущества.
     Самми, над которым мы всегда смеялись, был героем, готовым погибнуть в пламени, чтобы спасти своих друзей.
     Бабемба вскочил на ноги и указал копьем на разгорающийся огонь. Тут у меня явилась одна мысль.
      — Возьми всех своих людей, — сказал я, — за исключением тех, у кого есть ружья, раздели их на отряды, окружи город и охраняй северные ворота, хотя, я думаю, никто из арабов не сможет прорваться к ним через огонь. Убивай всех, кому удастся перелезть через палисад.
     Через три минуты мазиту, разделившись на два отряда, побежали окружать город. Когда они спускались с горы, некоторые из них были убиты, но остальные благополучно достигли палисада, который укрывал их от пуль.
     Теперь на склоне горы оставались только мы, белые люди, двенадцать наших зулусов под командой Мавово и около тридцати мазиту, вооруженных ружьями.
     Вначале арабы, по-видимому, не понижали, что происходит, так как все они были увлечены стрельбой по мазиту, думая, что последние обратились в бегство. Но вскоре им все стало ясно.
     Ох, какое смятение охватило их! Все подняли ужасный крик. Некоторые из них подбегали к палисаду и взбирались на него, но, достигнув вершины, падали, пронзенные стрелами. Те, кому удавалось перелезть через палисад, запутывались в окружавших его колючих зарослях и падали под ударами копий.
     Видя бесполезность этого, арабы бросились назад, намереваясь выйти из города через северные ворота. Но, добежав до конца рыночной площади, они увидели, что путь к северным воротам прегражден бушующим пламенем. Тогда они после короткого совещания бросились беспорядочной толпой обратно, рассчитывая прорваться через южные ворота. Тут настал наш черед. Наши ружья наносили им большие потери, когда они пробегали по открытому месту, служа для нас превосходными мишенями.
     Однако наша стрельба не могла остановить обезумевших от страха арабов. Понеся большие потери убитыми и ранеными, они все-таки достигли южных ворот.
      — Отец мой! — сказал мне на ухо Мавово. — Теперь должна начаться настоящая битва. Ворота скоро падут. Мы должны удержать их.
     Я утвердительно кивнул головой, так как понимал, что если арабам удастся прорваться через ворота, то мы погибли. До этого времени, я полагаю, они потеряли не более сорока человек. В нескольких словах я обрисовал положение Стивену и брату Джону, убедив последнего остаться на горе вместе с женой и дочерью. Мазиту получили от меня приказание бросить ружья и сопровождать нас только с копьями. Потом мы поспешно спустились с горы и заняли позицию на открытом месте перед воротами, сотрясавшимися под ударами арабов. Мы расположились перед самыми воротами. Впереди стояли зулусы, Стивен и я, позади — тридцать отборных воинов мазиту под предводительством самого короля Бауси.
     Ждать нам пришлось недолго. Вскоре ворота пали, и на вершине насыпи, которую мы построили перед ними из земли и камней, появилась толпа людей в белых одеждах и тюрбанах. Я скомандовал, и мы выстрелили в самую гущу этой толпы, нанеся ей большие потери. Потом, по команде Мавово, зулусы, оставив ружья, бросились в атаку со своими широкими копьями.
     Стивен, где-то доставший себе ассегай, бросился вперед вместе с ними, стреляя на ходу из пистолета. За ними последовал Бауси со своими тридцатью рослыми мазиту.
     Признаться, я не присоединился к ним. Я чувствовал, что не гожусь для рукопашного боя. Я мог быть гораздо полезнее, стоя в стороне, подобно полузащитнику в футболе, и оказывая поддержку тем из своих, кто попадал в затруднительное положение.
     Зулусы сражались превосходно. Теснимые воющей толпой арабов, они долго удерживали за собой узкий проход в воротах. Они испускали воинственные вопли, нанося направо и налево удары и падая один за другим.
     Наконец они не выдержали и несколько отступили назад; потом, подкрепленные тридцатью мазиту, они снова бросились вперед под предводительством Мавово, Стивена и Бауси. Теперь огненные языки были почти над ними. Живая изгородь из колючей дикой груши и кактусов вянула, сохла и трещала, а они все сражались и сражались под огненной аркой у ворот.
     Однако, как следовало ждать, арабы бросились на нас. Теперь мы находились в маленьком кругу, в центре которого стоял я. Арабы нападали на нас со всех сторон. Стивен получил удар прикладом в голову и, упав на меня, едва не сбил меня с ног.
     Оправившись, я в отчаянии оглянулся и увидел долгожданного Ханса — да, пропавшего Ханса в своей грязной шляпе с тлеющими полями. Он молча бежал к нам с открытым ртом, ведя за собой около полутора сотен мазиту.
     Эти мазиту скоро решили дело. С криком бросились они на арабов и погнали их обратно в бушующее пламя. Немного спустя явился Бабемба с остальными мазиту и закончил их работу. Прорваться удалось только немногим арабам, которые были взяты в плен, после того как сложили оружие. Остальные отступили к центру рыночной площади, куда за ними последовали наши люди.
     Битва окончилась, и мы начали считать свои потери. Четверо зулусов было убито и двое — нет, трое, включая Мавово — тяжело ранены. Бабемба и другой вождь мазиту подвели ко мне Мавово. Он был прострелен в трех местах и весь покрыт ранами. Некоторое время он смотрел на меня, тяжело дыша, потом сказал:
      — Это была, отец мой, очень хорошая битва, лучше всех, какие я помню, хотя я участвовал во многих великих битвах. Я знал наперед что она будет для меня последней, хотя и не говорил тебе об этом, ибо первый жребий смерти во время гадания в Дурбане пал на меня Возьми обратно, отец мой, ружье, которое ты подарил мне. Ты, как у уже тебе сказал, только одолжил его мне на некоторое время. Теперь я отправлюсь в другой мир, где присоединюсь к духам своих предков и тех, кто пал, сражаясь рядим со мной, а также к духам женщин родивших моих детей. Я расскажу им обо всем, отец мой, и мы вместе будем ждать тебя — до тех пор, пока ты тоже не падешь в битве!
     Потом он снял свою руку с шеи Бабембы и приветствовал меня с громким возгласом: Баба! Инкоози! — дав мне при этом несколько почетных прозвищ. Сделав это, он спустился на землю.
     Я послал одного из мазиту за братом Джоном, который вскоре пришел вместе с женой и дочерью. Он осмотрел Мавово и прямо сказал, что ему теперь ничто не может помочь, кроме молитвы.
      — Не молись за меня, Догита! — сказал старый язычник. — Я последую за своей звездой и готов съесть плод того, что посадил.
     Отстранив брата Джона, он подозвал к себе Стивена.
      — О Вацела! — сказал он. — Ты хорошо сражался в этой битве. Если ты будешь продолжать так, как начал, то со временем из тебя выйдет великий воин, и Дочь Цветка со своими детьми будет слагать в честь тебя песни, когда ты присоединишься ко мне, своему другу. А пока прощай! Возьми себе этот ассегай, но не чисть его. Пусть оставшаяся на нем красная ржавчина напоминает тебе о Мавово, зулусском колдуне и вожде, с которым ты стоял рядом в «Битве У Ворот», когда огонь сжигал гнусных похитителей людей, которые не могли миновать наших копий!
     Он снова махнул рукою, и Стивен отступил в сторону, пробормотав что-то прерывающимся от волнения голосом, так как он очень любил Мавово. Теперь горящий взгляд старого зулуса упал на Ханса, который все время вертелся на месте, по-видимому ожидая своей очереди проститься с Мавово.
      — А, Пятнистая Змея! — вскричал последний. — Теперь, когда все окончилось, ты выполз из своей норы, чтобы пожрать сгоревших в золе лягушек. Жаль, что ты такой трус, несмотря на свой ум. Если бы ты не покинул нашего господина Макумазана и заряжал для него ружья во время битвы, он истребил бы значительно большее число этих гиен.
      — Да, Пятнистая Змея, это верно! — эхом отозвались негодующие голоса остальных зулусов, между тем как я, Стивен и кроткий брат Джон посмотрели на Ханса с упреком.
     Тут Ханс, бывший вообще чрезвычайно терпеливым человеком, сразу вышел из себя. Он бросил на землю свою шляпу и истоптал ее. Он плюнул по направлению к зулусским охотникам и даже обругал умирающего Мавово.
      — О сын глупца! — воскликнул он. — Ты утверждаешь, что можешь видеть скрытое от других людей, но я говорю, что в твоих устах лживый дух! Ты назвал меня трусом за то, что я не такой большой и сильный, как ты, и не могу удержать быка за рога. Но в моем желудке больше ума, чем у тебя в голове. Где были бы теперь все вы, если бы не «трусливая Пятнистая Змея», которая сегодня дважды спасла жизнь всем вам.
     Мы все с удивлением посмотрели на Ханса, не понимая, каким образом он дважды спас нам жизнь.
      — Говори скорее, Пятнистая Змея, — сказал Мавово, — иначе я не услышу конца твоей истории. Как мог ты помочь нам, сидя в своей норе?
     Ханс начал шарить в своих карманах и в конце концов извлек из них спичечную коробку, в которой оставалась всего одна спичка.
      — Вот этим, — ответил он. — Разве никто из вас не понимает, что люди Хассана попали в западню? В то время как вы сидели на горе, повесив головы, словно овцы перед тем, как их зарежут, я пробрался через кусты и принялся за работу. Огонь — удивительная вещь. Сначала вы делаете его маленьким, потом он растет, как ребенок, делаясь все больше и больше. Он бежит с быстротой лошади, никогда не уставая, и всегда голоден. Я сделал шесть маленьких огней. Последнюю спичку я сберег, так как у нас их осталось очень мало. После этого я ушел через северные ворота, прежде чем огонь успел пожрать меня, своего отца, Сеятеля Красного Семени!
     Мы с восхищением смотрели на старого готтентота. Даже умирающий Мавово поднял голову и пристально смотрел на него. Ханс, у которого теперь прошла досада, продолжал спокойным голосом:
      — Когда я шел обратно к баасу, жар от разгорающегося огня заставил взойти меня на высокое место около западной части ограды. Оттуда я увидел, что происходит у южных ворот. Я понял, что арабы неизбежно прорвутся через них, так как наших там было очень мало. Поэтому я немедленно побежал к Бабембе и другим вождям и сказал им, что охранять ограду больше нет надобности и что они должны поспешить на помощь к сражающимся у южных ворот, иначе все погибнет, Бабемба послушался меня, и мы пришли сюда как раз вовремя.
     Мавово снова заговорил медленным, прерывающимся голосом.
      — Никогда больше, — сказал он, обращаясь к Хансу, — не будешь ты называться Пятнистой Змеей, о маленький желтый человек, который так велик и чист сердцем! Смотри! Я даю тебе новые почетные имена, под которыми ты будешь известен от поколения до поколения. Эти имена: «Спет Во Мраке» и «Господин Огня»!
     После этого он закрыл глаза и потерял сознание. Через несколько минут его не стало. Но почетные имена, данные им перед смертью Хансу, навсегда остались за старым готтентотом. С этого дня ни один туземец не осмеливался назвать его каким-нибудь другим именем.
     Бушующее пламя постепенно становилось все меньше и меньше, пока, наконец, совсем не погасло. Мазиту возвратились с последней битвы на рыночной площади (если только это можно было назвать битвой), неся в руках большие охапки ружей, отнятых ими у арабов, большинство которых бросило свое оружие, пытаясь спастись бегством. Но можно ли было рассчитывать на спасение, находясь между разъяренными дикарями с одной стороны и бушующим пламенем с другой?
     Мазиту привели к нам пленных. Среди них я узнал отталкивающее, изуродованное оспой лицо Хассана-бен-Магомета.
      — Не так давно я получил твое письмо, в котором ты обещал сжечь нас живыми на костре, — сказал я. — Сегодня утром я снова получил от тебя известие, принесенное мальчиком, товарищей которого ты убил. На то и другое я поспал тебе гной ответ. Если ты не получил его, то оглянись и прочти его, ибо он написан здесь на понятном для всех языке.
     Этот изверг бросился на землю и молил о пощаде. Увидев миссис Эверсли, он подполз к ней и, схватив ее за платье, стал просить ее заступиться за него.
      — Ты сделал меня своей рабыней, после того как я ходила за тобой во время болезни, — ответила она, — и без всякой причины хотел убить моего мужа. Благодаря тебе, Хассан, я провела лучшие годы своей жизни среди дикарей, в одиночестве и отчаянии. Однако я прощаю тебя. Но чтобы я больше никогда не видела твоего лица!
     Она освободилась от него и ушла со своей дочерью.
      — Я также прощаю тебя, хотя ты перебил моих людей и заставил меня мучиться в течение двадцати лет, — сказал брат Джон, бывший одним из самых истинных христиан, каких я когда-либо знал.
     Он последовал за своей женой и дочерью.
     Тогда заговорил старый король Бауси, легко раненный в сражении.
      — Я рад, Красный Вор, что эти белые люди простили тебя, ибо их великодушный поступок заставит меня и мой народ считать их более еще благородными, чем мы считали их до сих пор. Но знай, о убийца и мучитель людей, что судья здесь я, а не белые люди! Посмотри на свою работу! — Он указал сперва на ряды мертвых зулусов и мазиту, потом на горящий город. — Посмотри и вспомни, какую участь готовил ты нам, не сделавшим тебе никакого зла! Смотри! Смотри! О гиена в образе человека!
     Тут я тоже ушел и никогда не пытался узнать, что сталось с Хассаном и остальными пленными. Кроме того, всякий раз, когда Ханс или кто-нибудь из туземцев начинали рассказывать мне об этом, я приказывал им удержать свой язык.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015