[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Михаил Афанасьевич Булгаков. Таракан.

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Михаил Афанасьевич Булгаков. Таракан.
     
     
     -------------------------------------------------------------------
     М.: Современник, 1990
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, апрель 2006
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Ах, до чего замечательный город Москва! Знаменитый город! И сапоги знаменитые!
     Эти знаменитые сапоги находились под мышкой у Василия Рогова. А сам Василий Рогов находился при начале Новинского бульвара, у выхода со Смоленского рынка. День был серый, с небом, похожим на портянку, и даже очень легко моросило. Но никакой серости не остановить смоленского воскресенья! От Арбата до Новинского стоял табор с шатрами. Восемь гармоний остались в тылу у Василия Рогова, и эти гармонии играли разное, отравляя душу веселой тоской. От Арбата до первых чахнувших деревьев в три стены стоял народ и торговал вразвал чем ни попало: и Львом Толстым, босым и лысым, и гуталином, и яблоками, штанами в полоску, квасом и Севастопольской обороной, черной смородиной и коврами.
     Если у кого деньги, тот чувствует себя, как рыба в море, на Смоленском рынке. Искупался Василий Рогов в океане и поплыл с сапогами и финским ножом. Сапоги — это понятно. Сапоги давно нужно было купить, ну, а финский нож к чему? Купился он сам собой как-то.
     Когда Рогов отсчитал два червя за сапоги в палатке, вырос из-под земли человек с кривым глазом и почему-то в генеральской шинели и заметил гнусаво:
      — Сапоги купили, папаша! Отличные сапоги. Ну а такой финский нож вы видали?
     И тот сверкнул перед Роговым убийственной сталью.
      — Не нужно, — сказал Рогов, уминая под мышку сапоги.
      — Шесть рублей финка стоит, — сообщил человек, — а я отдаю за четыре и только по случаю ликвидации лавки.
      — Никакой у тебя лавки нет, — возразил с презрением Рогов и подумал: «Сколько этих жуликов на Смоленском! Ах, боже мой!»
      — Таким ножом, если махнуть человека под ребро, — сладостно заговорил человек, пробуя пальцем коварное лезвие, — то любого можно зарезать.
      — Ты смотри, тут и милиционеры есть, — ответил Рогов, пробираясь в чаще спин.
      — Берите ножик, отец, за три с полтиной, — гнусавил человек, и дыхание его коснулось крутой шеи Василия Рогова, получившего неизвестно за что в пекарне обидное прозвище Таракан. — Вы говорите цену, папаша! На Смоленском молчать не полагается.
     В это время гармония запела марш и весь рынок залила буйною тоской.
      — Рубль! — сказал, хихикнув, Таракан, чувствуя счастье благодаря сапогам.
      — Берите! — крикнул человечишко и нож всунул в голенище новых Таракановых сапог.
     И сам не зная как, Таракан выжал из-за пазухи кошелек, крепко зажал меж пальцами левой руки пять червонцев, — примеры всякие бывают на Смоленском рынке! — а правой выдернул желтый рубль.
     Таким образом наградили Таракана финкой. Видимо, караулила пекаря беда.
     Страшно расстроен был Таракан вследствие покупки ненужной вещи. «Что я, в самом деле, людей, что ли, резать им буду?» Поэтому пришлось Таракану зайти в пивную. Выпив две бутылки пива, Таракан почувствовал, что ножик не так уж не нужен. «Молодецкая вещь — финка», — подумал пекарь и вышел на Новинский бульвар.
     До чего здесь было оживленно! Фотограф снимал на фоне экрана, изображающего Кремль над густой и синей Москва-рекой, девицу с розой в волосах. Стоял человек с трахомой и пел тоскливо и страшно. Китаец вертел погремушкой, и шел народ и назад, и вперед. И тут услышал Таракан необыкновенный голос, всем заявляющий громко и отчетливо:
      — У меня денег воз — дядя из Японии привез. А потом голос так сказал:
      — А сам не кручу, не верчу, только денежки плачу.
     И действительно, сам он не крутил. Деревянный восьмигранный волчок крутил тот, кто ставил. А ставить можно было на любой из восьми номеров. А номер на доске, а доска на обыкновенном ящике, а полукружием вокруг ящика мужчины.
      — Игра, — заметил голос, — без обману и шансов. Каждый может выиграть жене на печенку, себе на самогонку. Детишкам на молочишко.
     Как родной голос совсем звучал. Как дома. Потная молодая личность в кепке все ставила по три копейки на 8-й номер, а он все не выпадал. А потом как выпал, — выдал голос кепке пятиалтынный. Кепка потной рукой поставила пятачок и — хлоп — 8! Двадцать пять копеек. Он — гривенник (кепка) — 8! Чудеса — подряд. Полтинник. Голосу хоть бы что, хоть дрогнул — платит и платит. Кепка опять гривенник на 8-й, только он уже не выпал. Нельзя же вечно!
     Еще кто-то три копейки поставил на 2-й номер. А на волчке вышло 3.
      — Эх, рядом надо было! — сказал кто-то.
      — Не угадаешь.
     Таракан уже был у самого ящика. Финку переложил из голенища за пазуху к кошелю для верности — все бывало на Новинском бульваре!
     Кепка поставила гривенник на 7-й, выпал 7-й. Опять полтинник.
      — За гривенник — даю полтинник, а за двугривенный — рубль! — равнодушно всех оповестил голос.
     Таракан молодецки усмехнулся, бодрый от пива, и смеху ради поставил на 3-й номер три копейки, но вышел 5-й.
      — Чем дальше играешь, тем игра веселей! — голос сказал.
     Таракан пятачок мелкой медью поставил на 4-й номер и угадал. Голос выдал Таракану четвертак.
      — Ишь ты! — шепнули в полукружии.
     Таракан как-то удивился, сконфузился и гривенник бросил на 8-й. Теперь сердце в нем екнуло, пока волчок, качаясь, кривлялся на доске. И упало холодно. Не упал 8-й, а 1-й вместо него. Жаль стало почему-то гривенника. «Эх, не нужно было ставить, забрал бы четвертак и ушел. А тут казнись!»
     Через четверть часа полукружие стало плотнее, гуще в два ряда. И все отшились, до того всех размахом забил Таракан. Теперь Таракан ничего не видел вокруг, только лепешки без глаз вместо лиц. Но лицо голоса видел отлично — на лице, словно постным маслом вымазанном, бритом с прыщом на скуле, были агатовые прехолодные глаза. Спокоен был голос, как лед. А Таракан оплывал. Не узнала бы Таракана родная мать. Постарел, углы губ обвисли, кожа на лице стала серая и нечистая, а водянистые глаза зашли к небу.
     Таракан доигрывал пятый, последний червонец. Серый червонец, вылежавшийся за пазухой. Таракан вынул, и владелец ящика его разменял так: рваный рубль, новый рубль, зеленая трешка и тоненькая, как папиросная бумажка, видавшая виды пятерка. Таракан поставил рубль, еще рубль, не взял. «Что ж это я по рублю да по рублю?» — вдруг подумал и почувствовал, что падает в бездну. Трешку! И трешка не помогла. Тогда Таракан шлепнул пятерку, и все мимо поплыло по Новинскому бульвару, когда лапа голоса, похожая на воронью, махнула пятерку с доски. Никто не шелохнулся вокруг, весь мир был равнодушен к злостной Таракановой судьбе. Владелец же ящика вдруг снял доску, взял ее под одну мышку, а ящик под другую — и в сторону.
      — Постой! — хрипло молвил Таракан и придержал голос за рукав. — Погоди-ка!
      — Чего годить-то? — ответил голос. — Ставок больше нет. Домой пора.
      — Еще сыграю, — чужим голосом заметил Таракан, вынул сапоги и сразу в тумане нашел покупателя.
      — Купи сапоги, — сказал он и увидел, что продает сапоги той кепке, что первая начала игру. Кепка презрительно оттопырила губу, и тут поразился Таракан тому, что у кепки было такое же масляное лицо, как и у голоса.
      — Сколько? — спросила кепка, постукивая по подошве расщепленным больным ногтем.
      — Двадцать! — вымолвил Таракан.
      — 12, — нехотя сказала кепка и повернулась уходить.
      — Давай, давай! — отчаянно попросил Таракан.
     Кепка, свистя через губу, крайне вяло вынула из кармана стального френча червь и два рубля и дала их Таракану. Ящик вернулся на место и легче немного стало Таракану. Он проиграл по рублю пять раз подряд. На счастливый 3-й номер поставил рубль и получил пять. Тут испуг червем обвил сердце Таракана. «Когда же я отыграюсь?» — подумал он и поставил пять на 6-й.
      — Запарился парень! — далеко заметил кто-то.
     Через минуту чисто было перед Тараканом. Ящик уплыл, доска уплыла, и люди разошлись. Бульвар жил, равнодушный к Таракану, китаец стрекотал погремушкой, а вдали переливались свистки — пора рынок кончать.
     Воспаленными глазами окинул Таракан бульвар и ныряющий волчьей походкой догнал кепку, уносившую сапоги. Пошел рядом, кепка покосилась и хотела свернуть вон с бульвара.
      — Нет, ты так не уходи! — не узнав своего голоса, молвил Таракан. — Как же это так?
      — Чего тебе надо? — спросила кепка, и трусливо забегали его глаза.
      — Ты какой же червонец мне дал за сапоги? А? Отвечай!
     Свет отчаяния вдруг озарил Тараканову голову, и он все понял. На червонце было чернильное пятно. Знакомое Таракану. Вчера это пятно на червонце получил Таракан в жаловании в пекарне. Он голосу проиграл этот червонец, как же он оказался у этого, кем звалась кепка, и Таракан понял, что она, кепка, заодно с голосом. Значит, червонец голос передал кепке? Не иначе.
      — Отойди от меня, пьяница! — сурово сказала кепка.
      — Я пьяница? — голос Таракана стал высок и тонок. — Я-то не пьяница. А вы сообщники. Злодеи! — выкрикнул Таракан.
     Прохожие брызнули в стороны.
      — Я тебя не знаю! — неприязненно отозвалась кепка, и Таракан понял, что она ищет лаз в газоне.
     Таракан вдруг заплакал навзрыд.
      — Погубили меня, — содрогаясь, говорил он, — убили человека. Деньги профсоюзные... Мне их сдавать в кассу. Под суд идти! — Весь мир заволокло слезами, и кепка смягчилась.
      — Что ты, голубчик? — задушевно заговорила она. — Я сам, голубчик мой, проигрался. Сам лишился всего. Ты иди, проспись.
      — Сапог мне не жалко, — мучаясь выговорил Таракан, — а пятьдесят не мои. Делегат я. Сироту погубили. Жулики! — внезапно тоненько закричал Таракан. Кепка нахмурилась.
      — Пошел ты от меня к чертовой матери! — рассердилась она лицом, а глаза по-прежнему бегали. — Я тебя в первый раз в жизни вижу.
      — Верни этого с ящиком! — не помня себя, бормотал Таракан, наступая на кепку. — Подай мне его сейчас! А то я вас власти отдам! Куда же это милиция смотрит? — в ужасе спросил Таракан у любопытной старушечьей мордочки в платке.
     Наложила на себя мордочка крестное знамение и мгновенно провалилась в газон. Мальчишки засвистели кругом, как соловьи.
      — А ты дай ему, дай, что долго разговаривать! — посоветовал чей-то гнилой голос.
     Кепкины глаза теперь ходуном ходили, вертелись, как мыши.
      — Отцепись от меня, падаль! — сквозь зубы просвистела кепочка. — Никакого я ящика не видел.
      — Врешь! Мошенник! Я вас насквозь вижу! — рыдающим голосом воскликнул Таракан. — Мои сапоги за мой же червонец купил!
      — Что на них, свои клейма, что ли? — спросила кепочка и косо подалась в сторону. — Я их купил совсем у другого человека, высокого роста с бельмом, а ты маленький — Т-таракан! Обознался, гражданин! — сладко заметила кепочка, улыбаясь любопытным зрителям одними постными щеками. — А теперь мне голову морочит. Ну, отойди, зараза! — вдруг фыркнула она кошачьим голосом и, как кошка, пошла — легко, легко. Клеш замотался над тупоносыми башмаками.
      — Говорю, лучше остановись! — глухо бубнил Таракан, цепляясь за рукав. — Предаю тебя ответственности! Люди добрые...
      — Эх, надоел! — сверкнув глазами, крикнула кепочка и сухим локтем ударила Таракана в грудь.
     Воздуху Таракану не хватило. «Погибаю я, делегат злосчастный, — подумал он. — Уходит... злодей...»
      — Ты остановишься? — белыми губами прошептал Таракан и поймал кошачий зрачок отчаянным своим глазом. В зрачке у кепки была уверенность, решимость, не боялась кепка коричневого малого Таракана. Вот сейчас вертушка-турникет, и улизнет кепочка с Новинского!
      — Стой, стой, разбойник! — сипел Таракан, закручивая двумя пальцами левой руки скользкий рукав. Кепка молча летела к турникету. — Милиция-то где же? — задыхаясь шепнул Таракан.
     Таракан увидел мир в красном освещении. Таракан вынул финку и в неизбытной злобе легко ударил ею кепку в левый бок. Сапоги выпали из кепкиных рук на газон. Кепка завернулась набок, и Таракан увидел ее лицо. На нем теперь не было и признаков масла, оно мгновенно высохло, похорошело, и мышиные глазки превратились в огромные черные сливы. Пена клоком вылезла изо рта. Кепка, хрипнув, возвела руки к небу и качнулась на Таракана.
      — Ты драться?.. — спросил Таракан, отлично видя, что кепка драться не может, что не до драки кепке, не до сапог, ни до чего! — Драться?.. Ограбил и драться? — Таракан наотмашь кольнул кепку в горло, и пузыри выскочили розового цвета на бледных губах. Экстаз и упоение заволокли Таракана. Он полоснул кепку по лицу, и еще раз, когда кепка падала на траву, чиркнул по животу. Кепка легла в зеленую но-винскую траву и заляпала ее пятнами крови. «Финка — знаменитая... вроде как у курицы, кровь человечья», — подумал Таракан.
     Бульвар завизжал, заревел, и тысячные, как показалось, толпы запрыгали, заухали вокруг Таракана.
     «Погиб я, делегат жалкий, — помыслил Таракан, — черная моя судьба. Кто ж это мне, дьявол, ножик продал и зачем?»
     Он швырнул финку на траву, прислушался, как кепка, вся в пузырях и крови, давится и умирает. Таракану стало жалко кепку и почему-то того жулика с ящиком... «Понятное дело... он на хлеб себе зарабатывает... Правда, жулик... но ведь каждый крутится, как волчок...»
      — Не бейте меня, граждане, — тихо попросил пропащий Таракан, боли от удара не почувствовал, а только догадавшись по затемненному свету, что ударили по лицу, — не бейте, товарищи! Делегат я месткома пекарни № 13... Ох, не бейте. Профсоюзные деньги проиграл, жизнь загубил свою. Не бейте, а вяжите! — молвил Таракан, руками закрывая голову.
     Над головой Таракана пронзительно, как волчки, сверлили свистки.
     «Ишь, сколько милиции... Чрезвычайно много набежало, — думал Таракан, отдаваясь на волю чужим рукам, — раньше б ей надо было быть. А теперь все равно...»
      — Пускай бьют, товарищ милицейский, — глотая кровь из раздавленного носа, равнодушно сказал Таракан, понимая только одно, что его влекут сквозь животы, что ноги его топчут, но уже по голове не бьют. — Мне это все равно. Я неожиданно человека зарезал вследствие покупки финского ножа.
     «Как в аду, суматоха, — подумал Таракан, — а голос распорядительный...»
     Голос распорядительный, грозный и слышный до Кудринских, ревел:
      — Извозчик, я тебе покажу — отъезжать! Мерзавец... В отделение!!!
     
     
     Середина 1920-х гг.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015