[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Аркадий Аверченко. Трагедия русского писателя

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Аркадий Аверченко. Трагедия русского писателя
     
     
     -------------------------------------------------------------------
     Аверченко Аркадий Тимофеевич. Рассказы. Сост. П.Горелов. — М.: Молодая гвардия, 1990
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Меня часто спрашивают:
      — Почему вы торчите в Константинополе? Почему не уезжаете в Париж?
      — Боюсь, — робко шепчу я.
      — Вот чудак, чего же вы боитесь?
      — Я — писатель. И потому боюсь оторваться от родной территории, боюсь потерять связь с родным языком.
      — Эва, да какая же эта родная территория — Константинополь!
      — Помилуйте, никакой разницы. Проходишь мимо автомобиля — шофер кричит: «Пожалуйте, господин». Цветы тебе предлагают, говорят: «Не купите ли цветочков?» Рядом: «Пончики замечательные». В ресторан зашел — со швейцаром о Достоевском поговорил, в шантан пойдешь — слышишь:
     
     Матреха, брось свои замашки,
     Скорей тангу со мной танцуй...
     
     Подлинно черноземная Россия.
      — Так вы думаете, что в Париже разучитесь писать по-русски?
      — Тому есть примеры, — печально улыбнулся я.
      — А именно?
     Не отнекиваясь, не ломаясь, я тут же рассказал одну грустную историю.
     
     О русском писателе
     Русский пароход покидал русские берега, отправляясь за границу. Опершись о борт, стоял русский писатель рядом со своей женой и тихо говорил:
      — Прощай, моя бедная, истерзанная родина. Уже на горизонте маячит Эйфелева башня, Нотр Дам, Итальянский бульвар, но еще не скрылась из глаз моих ты, моя старая, добрая, так любимая мной Россия. И на чужбине я буду помнить твои маленькие церковки и зеленые монастыри, буду помнить тебя, холодный красавец Петербург, твои улицы, дома, буду помнить «Медведя» на Конюшенной, где так хорошо было запить расстегай рюмкой рябиновой. На всю жизнь врежешься ты в мозг мой — моя смешная, нелепая, бесконечно любимая Россия!
     Жена стояла тут же — слушала эти писательские слова — и плакала.
     Прошел год.
     У русского писателя была уже квартирка на бульваре Гренелль и служба на улице Марбеф; многие шоферы такси уже кивали ему головой, как старому знакомому, уже у него было свое излюбленное кафе на улице Пигаль и кабачок на улице Сен-Мишель, где он облюбовал рагу из кролика и совсем недурное «ординер» [1].
     Пришел он однажды домой после кролика, после «ординера», сел за письменный стол, подумал и, тряхнув головой, решил написать рассказ о своей дорогой родине.
      — Что ты хочешь делать? — спросила жена.
      — Хочу рассказ писать.
      — О чем?
      — О России.
      — О че-о-ем?
      — Господи боже ты мой, глуха ты, что ли? О Рос-сии-иии.
      — Кальмэ ву, же ву при [2]. Что же ты можешь писать о России?
      — Мало ли что. Начну так: «Шел унылый, скучный дождь, который только и может идти в Петербурге. Высокий молодой человек шагал по пустынной в это время дня Дерибасовской...»
      — Постой, разве такая улица есть в Петербурге?
      — А черт его знает! Знакомое словцо. Впрочем, поставлю для верности — Невскую улицу. Итак: «Высокий молодой человек шагал по Невской улице, свернул на Конюшенную и вошел, потирая руки, к «Медведю». — Что, холодно вам? — спросил метрдотель, подавая карточку. — О да, — возразил молодой сей господин. — Я есть большой замерзавец на свой хрупкий организм».
      — Послушай, — робко возразила жена, — разве есть такое слово «замерзавец»?
      — Ну да. Человек, который быстро замерзает, суть замерзавец. Пишу дальше: « — Очень вас прошу, — сказал этот молодой господин, — подайте мне один застегай с немножечком пуассон фрэ [3] и одну рюмку рабиновку».
      — Кто такое рабиновка?
      — Это такое... дю водка.
      — А по-моему, это еврейская фамилия: Рабиновка — жена Рабиновича.
      — Ты так думаешь?.. Гм... Как трудно писать по-русски!
     И принялся грызть перо.
     Грыз до утра.
     И еще год пронесся над писателем и его женой.
     Писатель пополнел, округлился, завел свой автомобиль — вообще, та вечерняя газета, где он вел парижскую хронику, щедро оплачивала его — «се селебр рюсс» [4].
     Однажды он возвращался вечером из ресторана, где оркестр ни с того ни с сего сыграл «Боже, царя храни».
     Знакомая мелодия навеяла целый ряд мыслей о России.
     «О, нотр повр Рюсси [5], — печально думал он. — Когда я приходить домой, я что-нибудь будить писать о наша славненькая матучка Руссии».
     Пришел. Сел. Написал.
     «Была большая дождика. Погода был то, это называй веритабль петербуржьен [6]. Один молодой господин ходил по одна улица по имени сей улица Крещиатик. Ему очень хотелось манжэ [7]. Он, заходишь на Конюшню, сесть на Медведя и поехать в ресторан где скажишь: — Гарсон [8], рабинович и одна застегайчик с ухами».
     Я кончил.
     Мой собеседник сидел, совсем раздавленный этой тяжелой историей.
     Оборванный господин в красной феске подошел к нам и хрипло сказал:
      — А что, ребятежь, нет ли у кого прикурить цигарки?
      — Да, — ухмыльнулся мой собеседник, — трудно вам уехать из русского города.
     
     [1] Дежурное блюдо. (Прим. ред.)
     [2] Успокойся, пожалуйста.
     [3] Свежая рыба.
     [4] Этого знаменитого русского.
     [5] О, наша бедная Россия. (Прим. ред.)
     [6] Настоящая петербургская.
     [7] Есть.
     [8] Эй, человек.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015