Начало сайта Другие произведения автора Начало произведения

Аркадий Аверченко. Жёлтая журналистика                  -------------------------------------------------------------------      Аверченко Аркадий Тимофеевич. Рассказы. Сост. П.Горелов. — М.: Молодая гвардия, 1990      Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006      -------------------------------------------------------------------                  I            Сам он розовый, пиджак на нем серый, галстук красный, а пресса, в которой он работает, желтая.      О себе он говорит всегда искренно и веско:       — Я выколачиваю денежки на бульваре, чтоб его черти побрали!       — На каком бульваре?       — Газетка наша бульварная. Не понимаю, как публика читает такую мерзость...       — А что?       — Да ведь ее, газетку эту, составляют каторжники. Вы не верите? Ей-богу! Любой сотрудник способен на шантаж, воровство, а если вы гарантируете ему безопасность, то и на убийство. Редактор мошенник.       — Ну, да!       — Без сомнения.       — Зачем же вы там работаете?       — Работа легкая. Пиши о чем хочешь, измышляй что угодно и получай денежки. Ей-богу!      Я недоверчиво спросил:       — Неужели можно измыслить что угодно?       — Уверяю вас. Ну что вы, например, хотите, чтобы было у вас завтра в газете?      Я рассмеялся.       — Напишите, что я очень люблю устриц.       — Хорошо! Устрицы — так устрицы.      На другой день я прочел, к своему удивлению, в газете, в которой работал розовый молодой человек, следующее:            АНКЕТА            Являются ли устрицы полезным блюдом?      Ввиду свирепствующей теперь эпидемии холеры мы занялись вопросом, не вредны ли в этом смысле устрицы. С этим вопросом мы и обратились к      доктору Копытову.       — Видите ли, — сказал симпатичный медик, — в сущности, устрицы являются полезным, питательным блюдом, но, конечно, неумеренное их употребление может привести к нежелательным последствиям.      Спрошенная по этому поводу популярная певица      И. О. Смяткина      сказала следующее:       — Не знаю. Я не ем устриц. Несколько раз меня хотели приучить к ним, но, увы, безнадежно.      И. О. засмеялась.      После поездки в Мариенбад И. О. очень поправилась и выглядит прекрасно.       — Ну, как за границей? — спросили мы.      Она улыбнулась.       — Да ничего.      Третьим, к кому мы обратились с интересовавшим нас вопросом, был редактор сатирического журнала г. Аверченко.       — Устрицы! — воскликнул г. Аверченко. — Я очень люблю их. Едва ли они могут быть вредными. Конечно, я говорю о свежих устрицах.       — Ну, как цензура?.. Прижимает? — спросили мы редактора.      Он усмехнулся.       — Еще как!            При встрече со мной розовый молодой человек засмеялся, пожал мне руку и спросил:       — Читали?       — Однако! Неужели вы беседовали по этому вопросу и с доктором Копытовым и с певицей Смяткиной?       — Ребенок! Доктор живет на Васильевском Острове, а дача Смяткиной в Новой Деревне. Одни извозчики стоили бы мне 2 р.       — А... как же вы?..       — Да ничего. Сам. Им же лучше. Все-таки реклама. И я свое заработал. Спасибо вам за устрицы. Хотите, еще что-нибудь сделаем?       — Нет, благодарю вас. А скажите, — спросил я, — вы с действительными происшествиями так делаете?       — Нет... Там нужно быть лично. Вы свободны сейчас?       — Да, а что?       — Тут один человечек застрелился. Я поеду взглянуть. Хотите взглянуть со мной?      Мы поехали.      Застрелившийся «человечек» лежал на столе, но я интересовался не им, а розовым молодым человеком...      К нам вышла женщина средних лет, с ввалившимися глазами и смертельно бледным лицом.       — А, здравствуйте! Позвольте представиться: сотрудник петербургских газет. А это так — мой знакомый. Очень приятно! Ну, как поживаете?      Женщина вынула платок из кармана и, отвернувшись, прошептала:       — Как видите. Единственный сын был. Вся надежда. Да не выдержало молодое сердце.       — Гм... Действительно... Бывает... Записочку оставил?       — Мне... письмо «Дорогой маме»...       — Так, так. Можно полюбопытствовать?       — На что?       — На письмецо. Я отдам потом.       — Что-о вы! Это моя самая святая теперь вещь.       — Самая святая. Ага!      Молодой человек вынул записную книжку и отметил: «Самая святая, сказала нам мать».       — Благодарю вас. Еще вопросик. Когда вы вбежали в комнату, — застали сынка в агонии или как?      Мать закрыла лицо руками.       — Мертвый уже был.       — Значит, агонии уже не застали. Экая жалость! А какая система?       — Чего?       — Револьвера.       — Не заметила я. Не до того было...       — Да, скажите, гм... вам, конечно, очень жалко покойника?       — Сына-то?       — Да, да... сына... конечно. Я это понимаю. Ну, а скажите: у вас осталось еще немного детей?      Я вскочил и схватил за руку розового молодого человека.       — Пойдем отсюда!       — Сейчас, сейчас. А позвольте полюбопытствовать, сударыня: а кухарка не видала агонии вашего сына?       — Извините... мне тяжело говорить об этом.       — А-а, спасибо. Гм... Делает вам честь.      Он положил на колено записную книжку и отметил:      «Мать убита горем. Тяжелые воспоминания. Система неизвестна».       — Еще вопросик: вы очень удивились в первый момент, когда застали его лежащим на полу вместо постели?      Я схватил его за руку и потащил.      В тот же вечер он повез меня в театр на премьеру пьесы, о которой ему предстояло дать рецензию... Когда мы приехали, только что кончился четвертый акт и оставался пятый.       — Посмотрим пятый? — спросил я.       — Не стоит. С кем это вы раскланялись?       — Знакомый. А что?       — Спросите его, как пьеса.      Я подошел к знакомому и вступил с ним в разговор.      Тут же, в фойе, в одном шаге от нас стал розовый молодой человек и с видом скучающего ротозея принялся рассматривать витрину с портретами актеров.       — Пьеса? Как вам сказать... Пьеса из тех, которые принято называть «сценичными». Фабула бессодержательная, но автор опытен, и это его спасает. И сюжет стар. Акробаты благотворительности, об этом еще Григорович писал. Декорации хорошие, а постановка неважная... Очень интересна была в роли Евгении Баранская... Остальные так себе. Положим, но первому спектаклю нельзя судить...      Со стороны фотографической витрины до меня донесся шепот.       — Спросите, вызывали ли автора.       — А автора вызывали? — спросил я.       — Он не был в театре. Нездоров, что ли. Простуда, кажется.      Розовый молодой человек неожиданно обернулся ко мне и сказал:       — Ну, я поеду. Еще в редакцию нужно успеть. Прощайте!            III            На другое утро в той же самой газете, где была анкета об устрицах, я прочел рецензию о новой пьесе.      «Еще популярный писатель Григорович касался наболевшего вопроса об «акробатах благотворительности», этих фальшивых, исковерканных ложью и ханжеством людях. Ту же тему положил в основание пьесы и автор «Сливок общества». Правда, сюжет не нов, но сценическая опытность и знание театральных вкусов публики спасли на этот раз произведение автора. Разыграна пьеса была, за исключением г-жи Баранской, давшей цельный искренний образ, очень, как говорится, «так себе». Хотя все старались, не исключая и суфлера. Впрочем, по первому спектаклю нельзя судить... Постановка нам не понравилась. Что это сделалось с режиссером Агеевым? Спасли положение декорации, действительно прекрасные, с большим вкусом. Публика пыталась вызвать автора, но — увы, его в театре не было. Тяжелая форма гастрита приковала талантливого автора «Сливок» к постели. Ах, уж этот петербургский климат!»