[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Аверченко Аркадий Тимофеевич. Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  I. ВВЕДЕНИЕ

  1

  2

  ГЕРМАНИЯ ВООБЩЕ

  ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

ТИРОЛЬ

  ВЕНЕЦИЯ

  2

  ФЛОРЕНЦИЯ

  РИМ

  НЕАПОЛЬ

  2

  НА ПАРОХОДЕ ИЗ НЕАПОЛЯ В ГЕНУЮ

  ГЕНУЯ

  СТРАШНЫЙ ПУТЬ

  НИЦЦА

  ПАРИЖ

  Примечание

<< пред. <<   >> след. >>

     ТИРОЛЬ
     
     
     Инсбрук. — Пернатые. — Тяжелый разговор. — О немецком остроумии. — Теория приливов и отливов. — Сандерс болен. — Еще одна теория. — В Штейнах. — Зловещее место. — Ссора с Крысаковым. — Отъезд в Фаркартен.
     
     
     Инсбрук — столица Тироля. Правильнее, Инсбрук — мировая столица скуки, самодовольно-мелкого прозябания, сытости и сентиментальной тирольской глупости.
     Приехав в Инсбрук, мы первым долгом на вокзале наткнулись на существо, которое во всяком нормальном здравомыслящем русском должно было вызвать смешанное чувство изумления и веселья.
     Это был краснощекий, туполицый, голоногий тиролец, с ног до головы убранный разноцветными лентами и утыканный перьями, точно петух, которого кухарка начала ощипывать и, не окончив, побежала в мелочную лавочку за бутылкой прованского масла.
     Голова этого дюжего парня была украшена какой-то бумажной короной, а за ушами торчали два пучка цветов.
     Он что-то мурлыкал и приплясывал.
      — Если бы не перья, — сказал Крысаков, — я мог бы предположить, что это человек.
      — Больше того, — поддержал Мифасов. — Это похоже на девушку. Смотрите, сколько на ней лент.
     В это время откуда-то вынырнул еще десяток людей, разукрашенных подобным же странным образом.
      — Боже ты мой! Вероятно, где-нибудь поблизости лопнул сумасшедший дом и содержимое его вытекло на потеху мальчишек и на страх взрослым.
     Но сейчас же мы заметили, что странная компания не только не пугала аборигенов, но даже не останавливала на себе ничьего мимолетного внимания. Взрослые тирольцы, тирольки и маленькие тирольчата проходили мимо не оглядываясь, и только некоторые раскланивались с предводителем труппы.
      — Сандерс, — сказал Крысаков, — узнай, что с ними случилось? Не надо ли им чего?
     Если судить о немецком языке по Сандерсову разговору — можно вывести заключение, что нет на свете языка длиннее, сложнее и утомительнее.
     Сандерсу нужно было сказать только две фразы: «Кто вы такие? Почему так странно одеты?»
     Он подошел к предводителю тирольцев из семейства ленточных, понурился и пробормотал что-то.
     Тиролец ему ответил. Сандерс покачал головой с безнадежным видом и сказал такую длинную фразу, что два поезда успели уйти и один подкатил к вокзалу. Тиролец хлопнул себя по бедрам, прищелкнул пальцами и стал что-то объяснять, перепрыгивая с ноги на ногу. Объяснения тирольца не могли вырвать Сандерса из бездны уныния, угнетенности и сомнения. Он собрался с духом и размотал с невидимой катушки такую длинную фразу, что тиролец начал линять. Он потерял два пера с короны и одно с плеча, и, не заметив убытка, высказал Сандерсу такое количество слов, что в них должно было заключаться географическое описание Тироля, характеристика нравов народонаселения и перечисление главнейших видов флоры и фауны. Утешило ли это Сандерса? Разъяснило ли ему что-нибудь? Нет! Он потрогал зеленую пуговицу на толстом животе тирольца и вытянул из себя длинную, как осенняя ночь, фразу.
     И только получив обоснованный ответ на это, отошел он от тирольца, переваливаясь, как объевшаяся утка.
      — Ну?! — спросил нетерпеливый Крысаков.
      — Обыкновенные тирольцы. Ферейн. Возвращаются после воскресной экскурсии.
      — Скрытный народец, — подмигнул Крысаков. — Трудненько было вам вытянуть у этого оболтуса столь краткие сведения.
      — Нет, ничего, — пожал плечами Сандерс. — Я только спросил, кто они такие, а он ответил...
      — Тошнит меня от этих тирольцев, — признался Крысаков. — Чистенькие, куцые, кругозор ограничен горами и собственным недомыслием, благонравно ухаживают за тирольками и благонравно женятся. Здесь не бывает сцен ревности, убийств, измен и сильных душевных движений, как в сторону благородства, так и в сторону подлости. Шесть дней благонравно трудятся, седьмой день благонравно пляшут в какой-нибудь таверне. Кстати, как неимоверно сладок и противен их дефрегер! Брр! Самодовольно пляшут и самодовольно острят. Вы знаете, что такое ихние остроты? Вообще немецкое остроумие! В Берлине один господин с гордостью говорил, что немецкие дети не чета нашим. Они смелы, находчивы, сообразительны и в ответах не смущаются, а отвечают метко и остроумно. Мы сделали даже опыт... Встретили какого-то известного своей находчивостью знакомого господину школьника и вступили с ним в беседу. «Что ты любишь больше всего на свете?» — «Свою прекрасную родину». — «Неужели? А я думал, что больше всего тебе должно нравиться заехать в ухо мальчишке, который обидел бы тебя!» — «О нет. Вступать в драку стыдно. Лучше сообщить о нехорошем поступке мальчика его родителям, которые скажут ему, что он их огорчил, и ему станет стыдно». — «Та-ак... И, наверное, по воскресеньям вы собираетесь в школе и поете духовные псалмы?» — «О, да. Это лучший наш отдых в свободное время». — «Видите, — сказал мне господин, когда мы отошли. — Преострый мальчуган. За словом в карман не лезет». — «Может быть, может быть». И тут только я заметил, что мой господин тоже немецкий дуралей. Кстати о немцах. Меня томит жажда. Не выпить ли нам пива?
     В этих случаях инициатива всегда принадлежала Крысакову. И удивительно, что мы — поднимавшие бесконечные споры по поводу выбора номера в гостинице или места в вагоне — в этом случае никогда не возражали и не спорили.
      — Вы хотите выпить? Пойдем.
      — А вы разве не хотите?
     Все мы сразу делались чрезвычайно предупредительны к Крысакову, оставляя в забвении собственное желание и настроение.
      — При чем тут мы? Раз вы хотите — пойдем.
      — Да мне неудобно, что вы из-за меня идете.
      — Ну, вот глупости. Отчего вам и не доставить удовольствия.
     Иногда от меня исходило предложение «кой-чего перекусить». И в этом случае — наша дружба разыгрывалась в полном блеске.
      — Отчего же вы не обедали вместе с нами?
      — Я тогда не хотел, а теперь хочу.
      — Эх, ну что с вами делать. Придется пойти с вами.
      — Вы можете посидеть. Я скоро закушу.
      — Да чего там... Вы не спешите. Я тоже чего-нибудь глотну.
     Покорные желанию Крысакова, мы уселись, и нам подали четыре кружки прекрасного пенистого пива. Крысаков отхлебнул и благодушно сказал:
      — Не люблю я, чивой-то, Тироля. Отчего у них, братцы, колени голые? Что это за обычай?
     После недолгого раздумья я нерешительно сказал:
      — Я думаю — это в целях сохранения тирольской нравственности...
      — При чем тут нравственность?
      — А как же? Местность у них гористая, мужчины же при объяснении девицам в любви обязательно становятся на колени.
      — Ну?!
      — Ну, а в гористой местности на голые колени не очень-то встанешь...
      — Это вздор! Нет ничего нелепее ваших теорий.
      — А у вас никаких теорий и вообще-то нет.
      — Вы думаете? А моя теория причины приливов и отливов? Это не мысль, а молния!
      — Воображаю!
      — Вы знаете, господа? По-моему — на земном шаре не хватает воды. Все дело в том, что два противоположных берега океана можно сравнить с головой и ногами спящего человека, прикрытого коротким одеялом — океаном. Теперь: если натянуть короткое одеяло на голову, обнажаются ноги, натянуть на ноги — обнажается голова. Так и океан — если тут прилив, там должен быть отлив. Понятно?
      — Садитесь! Два!
      — Не два, а четыре.
      — Идея. Кельнер! Еще четыре кружки.
      — Я не хочу пива, — неожиданно сказал Сандерс, глядя на нас помутневшими глазами. — Мне нездоровится.
     Мы засуетились, а больше всех Крысаков:
      — Ну, вот! Говорил я, что вам не нужно было есть яиц утром.
      — Да при чем тут яйца?
     Крысаков не медик, но у него своя стройная система распознания болезней и лечения их; кроме того, у него собственное, ни у кого не заимствованное представление о человеческом организме.
      — Как при чем яйца? У вас еще вчера была немного повышена температура. Крутые яйца при повышении температуры являются бродильным ферментом и, давя на печень, производят отлив крови от сердца.
      — Вот-то чепуха. Крысаков рассвирепел.
      — «Чепуха»? Сначала не слушаете меня, а потом — чепуха?! Говорил я вчера, чтобы вы взяли холодную ванну? Говорил?
      — Говорили.
      — Ну, вот. А вы не взяли. У меня, батенька, отец доктор.
      — Наверное, прекрасный доктор, — вежливо поддержал я. — Я думаю, тысяча его бывших больных возносят на том свете за него молитвы.
      — Сандерс! Сейчас же в постель! Мы поднимемся на фуникулере на гору, посидим с полчасика и потом займемся вами.
     Опечаленные, поднимались мы по головоломной дороге в хрупком вагончике на вершину горы.
     Крысаков рассеянно смотрел на зеленеющий скат, сбегавший к серебряной реке, и несколько раз бормотал про себя:
      — Да, несомненно... Типичный брюшной тиф. Без впрыскивания кокаина не обойтись. Гм... Ножные ванны.
     Его красивое лицо с орлиным носом было сумрачно.
     Чтобы отвлечь его от печальных мыслей, я спросил:
      — Интересно, какой силой этот вагончик поднимается в гору.
      — Очень просто, — пожал плечами Мифасов. — Один вагончик ползет вверх, другой вниз. Тот, который ползет вниз, подымает своей тяжестью первый, то есть идущий вверх.
      — Я не техник, — возразил я, — но здравый смысл подсказывает, что это не так. По твоей теории выходит, что вагон, ползущий вниз, должен быть всегда в несколько раз тяжелее ползущего вверх.
      — Он и тяжелее.
      — А как же тогда следующая очередь, когда тяжелый должен ползти вверх, а легкий вниз?
      — Очевидно, перекладывают какую-нибудь тяжесть.
      — Как же перекладывать, когда вагончики ни разу не сходятся вместе внизу или вверху.
      — Ну, это уже дело техники. Я говорю только то, что знаю наверное.
      — А я думаю, что тяга электрическая...
      — Что?!! Ха-ха! Ну и скажет же, ей-Богу. Немного спустя выяснилось, что тяга, действительно, электрическая.
      — Ну что? — безжалостно спросил я Мифасова. — Кто был прав?
      — Что? Ну, милый мой — мне, вообще, ни тепло, ни холодно, какая там тяга. Вообще, не приставай ко мне.
     Через час Сандерс с термометром под мышкой сидел, окруженный нами, и говорил:
      — Ну, ребятки, плохо мне. Ужасно не хотелось бы умереть в Тироле.
     Сердца наши разрывались от тоски и жалости.
      — Подумайте, господа, — сказал я. — Четыре иностранца, сыны бедной России, заброшены судьбой в далекую тирольскую дыру. И вот один умирает... Как раз тот самый, который хоть и не спеша, но разговаривал по-немецки. Остаемся мы... Трое... Надо его хоронить, обычаев мы не знаем, положение отчаянное. Идем в лесок, срубаем дерево, выдалбливаем гробик и кладем туда Сандерса... И вот тирольцы видят странную, щемящую душу процессию. Три весельчака, понурив головы, в черных шапках, плетутся за гробом четвертого, влекомого равнодушной ко всему тирольской лошадью.... Это сатириконцы хоронят своего товарища... Опустили гроб в могилу... «Прощай, товарищ! Недолго ты прожил среди нас... Спи спокойно...»
     Крысаков всхлипнул, Мифасов сделал вид, что рассеянно глядит в окно; он махнул перед лицом рукой, будто сгоняя с него назойливую муху. Было тихо... Только слышалось тяжелое дыхание Сандерса.
      — Да... вернемся мы втроем... Первый раз втроем! Придем в свои комнаты. У стены сиротливо лежит чемоданчик Сандерса. Он ему уже не нужен! «А что, господа, — скажет тихо Крысаков, — ведь в этом чемоданчике лежат деньжонки, которые Сандерсу уже не нужны. Не поделиться ли нам? Жаль, что он такого маленького роста, а то бы можно было и одежонкой его воспользоваться...»
      — Я бы пива выпил, — неожиданно сказал больной. Поднялась буря протестов.
     Решили сделать так: мы с Мифасовым уезжаем немедленно прямо в Штейнах, до которого час езды, а Крысаков остается с больным в Инсбруке.
      — Я его вылечу! — сурово обещал Крысаков.
      — Он на меня все время кричит, — пожаловался больной. — В Дрездене чуть не поколотил меня...
      — Как же вас не бить? Представьте себе, господа, я ему говорю: у вас ангина, вам нужно есть для очищения горла орехи, а он не хочет.
     С тяжелым сердцем уехали мы с Мифасовым, оставив за своей спиной эту странную пару.
     Крупный дождь... ветер гнул деревья, шумел, метался и выл в тесных горах. У подножия одной из них приютился Штейнах.
     До сих пор мы все не можем выяснить, почему, по каким соображениям дремлющий Сандерс включил Штейнах в наш маршрут. После громадного, чудовищного Берлина, веселого красивого Мюнхена — эта таинственная дыра с вымершим населением в несколько десятков человек — показалась нам тюрьмой, тем более, что горы со всех сторон окружили ее, стеснили ее, сдавили ее.
     Помню крохотный вокзал, у которого поезд приостановился на одну минуту, помню черный, как вакса, вечер, мокрую от дождя землю и абсолютное страшное безмолвие.
     Мы выползли со своими чемоданами, постояли минут пять и наконец в ужасе завыли:
      — Треге-е-ер!!
      — Здесь нет трегеров, — ответил нам откуда-то с неба неизвестно чей голос.
      — О, черт возьми! Изво-о-озчик!!
      — Здесь нет извозчиков, — ответил тот же беспощадный голос с неба.
      — Швейцар из гостиницы!!
      — Швейцаров нет.
      — Дайте нам какого-нибудь человека.
     И прозвучало похоронное:
      — Здесь нет людей.
      — Да вы-то кто? Не человек?
      — Я начальник здешней станции.
      — Где вы?
      — Наверху. Во втором этаже.
      — Посоветуйте, как нам найти гостиницу?
      — Идите прямо.
      — Да тут забор!
      — Идите влево.
      — Тут тоже забор!
     Проклятый начальник станции неожиданно замолчал, будто ему заткнули платком рот.
      — Эй, вы-ы! Как вас!! Тут забо-о-ры!
     Дождь обливал нас сверху, грязь хлюпала внизу под ногами... Молча взвалили мы на плечи чемоданы, перелезли через забор и наткнулись на какую-то дверь.
      — Это что?
      — Гостиница.
     Так мы приехали в Штейнах. Приезд был невеселый, житье наше печальное и отъезд угрюмый.
     Все мы ко дню отъезда перессорились в самых разнообразных комбинациях: Крысаков с Сандерсом, я с Сандерсом, Сандерс с Мифасовым.
     
     Вообще, должен признаться, к стыду нашему, что ссорились мы частенько. При этом ссора кого-нибудь из нас с товарищем вызывала необычайное повышение симпатии в поссорившемся — к остальным. Другими словами, если X разрывал отношение с Y, то к Z он относился настолько повышенно нежнее, насколько это чувство расходовалось раньше на Y.
     Ничто в мире не пропадает, и ничто вновь не появляется.
     Самая тяжелая ссора случилась в Берлине, когда Крысаков оказался на одной стороне, а мы трое — на другой.
     Впечатлительный Крысаков выносил такое положение вещей только сутки... На другое утро он взял свой незакрывающийся чемодан, ящик с красками и, скорбно понурившись, сказал Мите (единственному, с кем отношения были хороши):
      — Митя! Проведи меня до вокзала... Я уезжаю. Что уж там... Пожили! Эх, эх...
     Я не выдержал:
      — Вы с ума сошли! Куда вы уезжаете?
     Он опустился на чемодан и, ни на кого не глядя, под журчание Митиных слез сказал:
      — Уеду... Что ж, и без меня проживете. Не бойтесь, а поездку не бросаю... Только эти четыре дня, что вы проживете в Берлине, — я посижу в том благословенном местечке, которое приглядел еще давеча.
      — Какое местечко! Что вы задумали?!
      — Такое... Я думаю, там будет тихо... Ни криков, ни попреков. Посижу там один. Может, когда меня не будет, вы поймете.
      — Ну, слушайте, это черт знает что! Какое там вы местечко выбрали, не зная языка, с вашим «битте-дритте»? Мы вас не пустим!
      — Нет уж, что уж там. Митенька, бери чемодан. Тебе не тяжело, милый Митя... дорогой Митечка?
     По принятому обыкновению, вся любовь и приязнь изливалась теперь на единственного человека, который был с ним в хороших отношениях — на Митю.
      — Извини меня, Митенька, что я тебя затрудняю... Может быть, мне самому лучше понести чемодан, а ты, Митя, отдохни.
     Вокзал был в двух шагах, и поэтому берлинцы могли любоваться диковинной, нелепой процессией: впереди шагал плачущий, растроганный слуга с чемоданом, сзади барин с видом погребальной лошади, нагруженный ящиком для красок, а сбоку бежали три друга, умоляя непреклонного Крысакова одуматься, уговаривая и успокаивая его.
      — Нет уж... не уговаривайте. Уеду... Не поминайте лихом!
      — Ну, куда? куда вы едете? В какое местечко?
      — Сейчас узнаете.
     Он подошел к билетному окошечку и грустно сказал кассиру:
      — Битте-дритте, эйн билет! В Фаркартен!
      — Куда? — ахнули мы.
      — В Фаркартен. Это, вероятно, такое местечко под Берлином. Я тут на доске прочел. С указательным пальцем. Туда и поеду. Уж вы не удерживайте. Раз я облюбовал.
      — Вы знаете, что такое фаркартен? — зловеще спросил Сандерс.
      — А что? Может быть, очень болотистое место?
      — Нет. Фаркартен значит — «дорожные билеты».
      — Митечка! — сказал Крысаков, помолчав: — Берика, тащи назад чемодан. Битте-дритте!
     Мы подхватили его под руки и с заискивающим смехом повлекли обратно.
     К сожалению, впоследствии частенько случалось, что у каждого из нас поочередно мутился разум, и он, забыв дружбу, «собирался в Фаркартен»...
     Заканчивая эту главу, искренно хочу крикнуть:
      — Да здравствует дружба! Долой проклятый Фаркартен!
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015