[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Виль Владимирович Липатов. Шестеро

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  2

  3

  4

  5

6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

<< пред. <<   >> след. >>

     6
     
     На рассвете машины подошли к деревеньке, глубоко утонувшей в снегу.
     Ни человека на улице — вьется из низких труб синий дымок, голубые тени затаились у плетней: на скворечниках, как тюрбаны, — белые шапки снега, просвечивающего розовым. Лениво опустив хвост, прошел по улице лохматый, видимо, чем-то недовольный пес, оглянулся на тракторы, разинул пасть, зевнул. Из скрипучей калитки выскочила женщина в полушубке, в валенках на босу ногу; подбежала к колодцу, наклонилась и, подхватив ведра, обернулась к трактористам, исподлобья разглядывая их.
      — Привет, хозяюшка! — закричал Гулин, на ходу выпрыгивая из машины. Он подбежал к женщине, склонился в шутливом поклоне. — Не напоишь ли господ трактористов чайком?
     По снегу плыли голубые тени. На щеках у женщины — яркий румянец, словно кто-то мазнул акварелью. Улыбается женщина, поводит плечами — не холодно ей, голоногой, в расстегнутом полушубке: много тепла накопило за длинную зимнюю ночь молодое, здоровое тело.
     Улыбнулась женщина, подражая Гулину, склонилась в полупоклоне:
      — Я согласная. Вы проходите...
     Трактористы высыпали из машин, разминая затекшие ноги, приплясывали, гулко хлопали рукавицами друг друга по спине. Заглушив машины, гурьбой пошли за женщиной в дом — прошли в скрипучую калитку, стали сбивать с валенок снег, слушая, как Гулин любезничал с хозяйкой, рассыпался бисером:
      — Дело у нас, гражданочка, серьезное, областного масштаба. Так ли я говорю, начальник? Вот видишь, хозяюшка, начальник головой машет: дескать, согласен... Я тебе прямо скажу, начальник у нас строгий, баловства не позволяет.
     Свирин, старательно обметавший валенки, покачал головой.
      — Сама видишь, хозяюшка, — подмигнул Гулин и первым вошел в избу. — Принимайте, люди добрые, незваных гостей!
     Пахнуло горячим, застоялым запахом свежего хлеба, овчины, детских пеленок и еще чего-то знакомого, родного, повеявшего далекими воспоминаниями уюта, непритязательной мальчишеской радости. Посредине комнаты крепкий длинный стол на толстых ножках, вокруг скамейки; левую сторону комнаты занимает печь, выкрашенная подзелененной известкой, на трех стенах окна, между которыми в простенках висят портреты, репродукции, вырезанные из журналов. Пол сложен из толстых широких половиц яично-желтого цвета. В нарымских деревнях пол не моют, а скоблят широким острым ножиком, после чего он блестит, как навощенный. У стены, выходящей на улицу, скамейка, на ней притихшие и испуганные трое ребятишек в одинаковых синих рубахах. Над столом висит большая, красивая и, видимо, дорогая люстра, поблескивающая стеклянными подвесками. В левом углу маленький столик, заваленный книгами и тетрадями: здесь занимаются ребятишки.
     Хозяин дома, мужчина в поношенной гимнастерке и ватных брюках, степенно поднялся навстречу:
      — Бывайте гостями... Видел, видел, как Зинаида людей морозила...
     Хозяин сдержанно улыбнулся серыми серьезными глазами. Был он невысок, но строен, подтянут и красив по-своему — неяркой красотой матового лица с хрящеватым носом, широким, синеватым от частого бритья подбородком. Смотрел он спокойно, углубленно, точно прислушиваясь к чему-то происходящему вне того мира, в котором он сейчас находился. Плавные движения его рук, тела, взгляд серых глаз вызвали у трактористов одинаковое чувство умиротворенности; таким же уютом и чистотой, как от дома, от веселой покладистой женщины, веяло от хозяина.
      — Так прохаживайте, загостюйте, — пригласил хозяин трактористов, снова немного наклоняя голову. Они стояли у порога неподвижные и молчаливые. Поблагодарили:
      — Спасибо! Мы пойдем! Снега б не натащить!
     И снова чувство покоя, простой понятной радости охватило трактористов. Легко и радостно было видеть улыбку хозяина, следить за стремительными движениями молодой женщины, прислушиваться к шепоту ребятишек на скамейке — все это было родным, знакомым, близким каждому, словно давно, много лет назад они побывали в этом доме и долгие годы скучали по нем.
     Свирин присел на порог, натужась, стащил с ног валенки, аккуратно сложил в них портянки и поставил в уголок к умывальнику. То же самое сделали и другие, оставшись в толстых шерстяных носках. Потом опять замерли на месте, ожидая вторичного приглашения хозяина, который зорко следил за гостями и не заставил ждать:
      — Да и снимать бы пимов-то не надо, грязно в избе, ребятишки с утра понатоптали.
     Молча выслушали это трактористы, украдкой покосились на хозяйку, ревниво и зорко оглядывавшую до блеска выскобленный пол, а ребятишки на скамейке опустили глаза на свои чистые босые ноги, давно потерявшие летний загар.
     Свирин выступил вперед:
      — Полы чистые, хозяин, а на пимах снег, мазут. Хозяйке лишняя работа.
      — В такой пол смотреться можно, — весело проговорил Гулин.
     Мягко ступая в шерстяных носках, трактористы прошли к столу. Хозяйка уже хлопотала — руки так и мелькали. На скатерти появилась жаровня с картошкой и мясом, соленые огурцы, одетые в тусклую пелену засола, грибы, капуста с яркими точечками брусники, сало, нарезанное толстыми ломтями, и любимое блюдо нарымчан — сырая мороженая стерлядь, разделенная на дольки, — чуш.
     Чинно, в полном молчании расселись трактористы по местам и, словно по команде, оглянулись на ребятишек.
      — Это чего же хозяева не садятся за стол? — спросил Свирин и, порывшись в кармане, достал горсть конфет в розовых просвечивающих бумажках. — Мы и угощение припасли.
      — Гостям мешать будут. Народ беспокойный! — ответил хозяин как бы равнодушно.
     Трактористы запротестовали:
      — Как так: хозяева по лавкам, гости за столом?
      — Непорядок, хозяин!
      — Вали за стол, громодяне!
     Этого только и ждали ребятишки — приглашения гостей, — как воробьи с ветки, спорхнули со скамейки, но расселись по своим местам тихо и так же чинно, как взрослые, сложили руки в коленях.
     Вежливые улыбки застыли на лицах трактористов, радушно-хлебосольная — на лице хозяина. Наконец он обернулся к жене:
      — В бутыли ничего не осталось? Она ответила словно мимоходом:
      — Да посмотреть надо. Вроде бы оставалось...
     Юркнула к печке и мигом брякнула на стол мутную четверть. Трактористы и бровью не повели, только запламенели глаза у братьев Захаренко, смешливо выпятил нижнюю губу Гулин. Хозяин разлил вино в стаканы, заботливо следя за тем, чтобы всем досталось поровну.
      — Бывайте здоровы, товарищи трактористы!
     Гости выпили. Зазвенели вилки.
     Трактористы по очереди поддевали огромные куски капусты, звучно жевали. Словно не бывало усталости, бессонной ночи на качающемся тракторе. Хозяин первым полез в сковороду, за ним гости — начали таскать жирные куски мяса с картошкой. В комнате тишина. Только бренчат ложки о дно сковородки.
     Когда аппетит был потушен, ложки стали двигаться медленнее, чаще замирать на весу. На сковороде оставались небольшие горки картошки без мяса — для приличия. Первым положил ложку Свирин, за ним братья Захаренко. По рукам пошла пачка «Беломорканала». Прикурив, хозяин начал разговор:
      — Из Асино машины?
      — Они самые. До. Зареченского леспромхоза идем...
     Хозяин задумался, пуская дым, сочувственно покачал головой.
      — Закат вчера нехороший был — сумеречный, зябкий. Не запуржило бы часом. Утром в хлев вышел — овцы жмутся друг к другу, гоню на улицу — не идут... Трактора-то новые?
      — Только с завода.
      — Эт-т-то хорошо. Дизеля к тому же...
     Интересен, необычен разговор нарымских старожилов; он так же нетороплив и плавен, как длинные дымки папирос, как медленные и чинные движения собеседников. Велики паузы, многозначительны на первый взгляд ничего не значащие фразы, бесстрастны лица беседующих, напевен тон. Заезжему человеку без привычки трудно разговаривать с нарымчанином — не уловишь хода его мысли, потеряешь нить — пропало: говорит уже человек о другом и удивленно смотрит на пришельцев — неужели непонятно?
      — Бывали в тех местах-то? — спросил хозяин у Гулина. Он с самого начала беседы чаще всего смотрел на него, обращался к нему.
      — Карта есть! Не заблудимся, — ответил Гулин. — Ребята как на подбор! — Он широким движением обнял рядом сидевшего Сашку. — Правильно я говорю, тракторюга? Смотри, хозяин, ребята какие!
     Сашка Замятин смутился, беспокойно задвигался под тяжелой и сильной рукой Гулина.
      — Я ничего, — бормотал он. — Я как все!
      — Вот именно! — подхватил Гулин. — Молодцы все! Боевой народ!
     Трактористы улыбнулись искренней и веселой похвале Гулина, и еще больше смутился Сашка, увидев, как смотрят на него ребятишки — напряженно, с любопытством, как на человека из другого, интересного и непонятного им мира.
      — Карта картой, — продолжал хозяин, — места надо знать. По карте и спутаться можно!
      — Бывал я в этих местах, — сказал Свирин и тоже почему-то смутился. — Кедровский я... — Подумал мгновенье и спросил: — Ты, хозяин, не Демида ли Сопыряева сын?
      — Он самый...
      — А я Свирин буду, Федор...
     Сомкнулись их взгляды, замерли на секунду, и оба облегченно вздохнули, узнав друг в друге один знаменитого на всю область охотника Илью Сопыряева, другой фронтового товарища отца Федора Свирина. Узнали, но ни капли не удивились: тесен мир нарымских старожилов, по имени-отчеству многие знают друг друга, связаны дальним родством, одной судьбой. И все чем-то неуловимым похожи друг на друга — то ли неторопливой веской речью, то ли уверенно-спокойными движениями, то ли характерами.
      — Знаю, — ответил хозяин, кивнув головой жене, подошедшей к столу и с интересом смотревшей на Свирина. — Она вот дяде Истигнею племянницей приходится. Зинаида Анисимова в девках была.
      — Ну, ну, — ответил Свирин и тоже с интересом посмотрел на Зинаиду Анисимову — родственницу по жене. — Истигней-то помер?
      — В прошлом годе похоронили...
     И все — больше ни словом не обмолвились они.
      — Чего там в международном масштабе слыхать? Третий день газеты не получаем, — обратился хозяин к трактористам.
     Водители переглянулись: а ну как не найдется знающего человека? Калимбеков незаметно толкнул Сашку ногой под столом, вращая глазами в сторону хозяина: «Давай, Сашка, объясняй», — но Сашка и рта разинуть не может, сидит смущенный неожиданной похвалой Гулина. Тогда младший Захаренко торопливо оглянулся на брата, быстро смял папироску в пальцах, откашлялся:
      — На Ближнем и Среднем Востоке пока без перемен. — Младший Захаренко говорил, взмахивая рукой, лекторским голосом, словно стоял на трибуне перед сотнями людей, и тон у него был уверенный, знающий. — В Сирии мирно. В Египте Насер проводит политику. Ну, что касается ООН — брехня идет о разоружении. Американцы на старой кобыле до рая ехать собираются. Да не подохла бы кобыла, вот о чем балачка!
     Благодарно, весело захохотали трактористы, победно смотрели на хозяина — знай наших! Хозяин смеялся солидно, сдержанно, а ребятишки взвизгивали; прикрывшись фартуком, хохотала молодая хозяйка. Старший Захаренко озабоченно чесал за ухом.
     Пришла пора двигаться в путь.
      — За угощение большое спасибо! Вам, хозяин, вам, хозяюшка! — Трактористы по очереди пожимали руки хозяевам, не пропустив и ребятишек, которые протягивали сложенные лодочкой пальцы.
     Хозяин вышел проводить гостей, накинув на плечи полушубок, но хозяйка крикнула вслед:
      — К тракторам пойди! Воды там принести или еще чего. Вон и ведра возьми.
     Хозяин послушно вернулся в дом и вскоре вышел с двумя ведрами, подпоясанный красным поясом, стройный, подтянутый. Он помог натаскать воды, завести машины, очистить гусеницы от путаницы хвороста и веток. Потом они отошли со Свириным в сторону и долго разговаривали, рисуя на снегу хворостиной карту водораздела. Свирин кивал головой, задавал вопросы, а потом слушал хозяина, который озабоченно показывал пальцем на северный край неба — ясный, прозрачный и солнечный. Его лицо было встревоженно. Свирин умоляюще сложил руки на груди, но хозяин помотал головой; сбегал в дом и вернулся с двумя булками хлеба и большим куском сала, которые почти насильно сунул в руки Свирина.
      — Ну, прощевайте, — сказал хозяин, — будете на нашем пути, заходите!
     Взревели моторы, заклубилась снежная пыль. Замахали шапками деревенские ребятишки, пошли рядом с тракторами по деревенской улице, взбудораженной гулом машин. Выглядывали в окна женщины, выскакивали на улицу, смеялись, судачили. Вся деревня провожала машины — каким-то чудом узнали все, что тракторы держат путь на север, к новому Зареченскому леспромхозу. Качали головами мужики: не запуржило бы, не замела бы метель! Тогда не то что на тракторе — на вездеходе не пройти, не преодолеть тайги.
     На небе краснел солнечный диск, отороченный прозрачным радужным кругом, синело все вокруг. И было так тихо, так спокойно, что думалось: да бывают ли метели, не выдумка ли это? Лежал, искрясь под солнцем, снег, пересеченный синими тенями, в кружеве кутались сосны; спала тайга, набиралась сил перед великим пробуждением, а в небе, словно кто нарочно бросил кусок ваты, висело легкое облачко, да такое, какое можно увидеть только летом, — воздушное, розовое по краям. И розовым светом отливая снег на холмах.
     В кабине головного трактора молчание. Перед выходом из деревни Гулин отрывисто спросил Свирина:
      — Моя очередь?
      — Твоя, — ответил Свирин, закутываясь в тулуп и закрывая глаза.
     После сытного горячего обеда и стакана вина клонило ко сну, тело слабло в истоме. После разговора с хозяином Свирин успокоился: не забыл дорогу, верным путем вел машины на север. Если не будет оттепели и не поднимется пурга, через два дня колонна — в Зареченском леспромхозе. Как на ладони видит Свирин далекий путь — извилистые речушки, трещины оврагов, снежный блеск колеи. Все хорошо!
     Он еще теплее закутывается в тулуп, сонно говорит Гулину:
      — За тобой полчаса долга... Придется отсидеть.
     Свирин не видит лица Гулина, но чувствует: тракторист оборачивается к нему и долго смотрит на тулуп, скрывающий небольшое тело Свирина.
     Мотор с каждой секундой гудит все сильнее, машина мелко дрожит. Судя по тому, что кабина поднимается вверх, трактор идет на подъем, и Гулин до отказа выжимает газ. Надсадно, захлебываясь, работает мотор — в судороге металлический каркас трактора. Свирин с удивлением прислушивается к голосу мотора. «С ума сошел! — думает он о Гулине. — Сорвет мотор!» Он откидывает воротник тулупа.
      — Убавь газ! — властно приказывает он Гулину. — Ну, слышишь?
     Гулин рывком переводит рычаги скорости — захрустели шестеренки, машина пошла медленнее. Сбавив газ, он, прищурившись, обертывается к Свирину: под желтой кожей щек упруго ходят желваки, а зубы стиснуты, как клещи, но отчетливее всего видит Свирин, как дрожит мелко, судорожно левое веко. С каждой секундой лицо Гулина наливается кровью, злобой и кажется страшным.
      — С-с-у-у-ка! В начальника играешь! — с хрипом выдавливает слова Гулин.
     Словно завороженный смотрит на него Свирин, затаив дыхание приподнимается на сиденье; на секунду в памяти возникает лицо соседа, больного эпилепсией: он так же дрожал и метался, закатывая глаза, судорожно изгибался в позвоночнике.
      — Что?.. Что?.. — пробормотал Свирин, но Гулин, скрипнув, зубами, протянул к нему, к самому горлу, руки с растопыренными пальцами.
      — Задавлю!
     Машинальным движением Свирин перехватил руки, потянул их вниз.
      — За машиной смотри, уйдет в сугроб! — запоздало крикнул он.
     Гулин задел ногой рычаг правой стороны, и трактор круто полез влево; мотор задыхался на малых оборотах, а движение вправо все продолжалось.
      — Машину разобьешь! — исступленно закричал Свирин, сжимая руки Гулина, завороженно глядя в его бешеное лицо, в налитые кровью глаза.
     На какое-то мгновенье он утратил ощущение реальности: показалось, что все это происходит во сне, который вот-вот прервется, стоит только перевести дыхание, сделать какое-то резкое движение. Но это ощущение быстро прошло. Изогнувшись, Свирин правой ногой надавил на рычаг газа и держал до тех пор, пока мотор не остановился, несколько раз сильно встряхнув трактор.
     Ощущение тишины показалось гулким, как выстрел. Слышалось только тяжелое дыхание Гулина.
      — Гулин, Гулин, — говорил Свирин, раздвигая его руки, толкая назад. — Опомнись, Гулин!
     Руки Гулина расслабли, он встряхнул головой и вдруг услышал, что мотор заглох. Змеиным движением он отпрянул от Свирина, выскочил из кабины. К машине уже бежали трактористы, запыхавшиеся, испуганные.
      — Управление заклинило? Что случилось? — кричал на ходу Калимбеков.
     Прижав руки к туловищу, подбежали братья Захаренко — сердитые, недовольные вынужденной остановкой.
     Все еще тяжело дыша, Гулин стоял на гусеницах машины, повернувшись к подбегающим трактористам. С каждой секундой он становился спокойнее, а когда водители подошли к машине, уже улыбался — немного криво и неуверенно.
      — Карамболь, граждане, маленькая неувязочка. — Он немного помедлил, словно ждал, покажется ли из кабины Свирин, и продолжал весело: — Все в порядке, ребята! Давай по машинам! Время нечего тратить! Давай, давай!
     Это уже был прежний Гулин — тот, что шутил с молодой женщиной, рубил завал, толково и умело распоряжался на стоянке: опять весело щурились его глаза, смеялся рот, стройная фигура полна энергии, движения, ловкости.
      — Давай, ребята, по машинам!
     И трактористы послушались его, завернули назад, посмеиваясь над случившимся. Надо же так! Чуть не завалились в овраг, было бы работы всем. Старший Захаренко ворчал:
      — Як маленькие, а мы потом расхлебывай. Легка работа — дизеля из оврага таскать. Тросы размотай, зацепи, зачокеруй да потом обратно — собери, сверни.
      — Заснули, та и вся недолга, — вмешался младший брат. — Горилка в голову ударила. Этот Гулин насчет горилки не приведи боже! Наверное, еще бутылка была спрятана.
     Снова на север двинулись тракторы.
     Прикрыв глаза, дремлет Свирин, но Гулина не обманешь — видит, как у соседа изредка вздрагивают ноздри, дыхание неровное, тяжелое. Напряженно думает Свирин, согнав на лбу две глубокие вертикальные морщины, но просвета нет, нет определенности, к которой привык он за сорок лет жизни.
     Вчера все было ясно: начальник отдела снабжения треста поручил ему провести колонну машин в Зареченский леспромхоз, долго расспрашивал, знает ли дорогу, а когда убедился, что знает, еще раз заглянул в какую-то бумажку и облегченно вздохнул. «Так, значит, и будет!» Простым, понятным казалось Свирину дальнейшее: поведут они машины по тайге логами, веретями, полями; будут мерзнуть, если ударит мороз, бороться со снегом, если разгуляется пурга, — все как обычно. Знакомо это Свирину, как половицы родного дома.
     Теперь же сумятица мыслей. Сидит рядом чужой, незнакомый человек, перекатывает в зубах папироску, то и дело косится на Свирина: не открыл ли глаза, не повернулся ли? Неизвестно, какими путями забирает этот человек его, свиринскую, волю в свои руки. Не верится теперь Свирину, что всего десять минут назад невозмутимо-спокойное лицо Гулина плясало в гримасе бешенства.
      — Слушай, Свирин, — вдруг тихо говорит Гулин. — Ты не психуй. Я, брат, погорячился. Да брось представляться — проснись!
     Он шевелит Свирина за плечо. Ласково это прикосновение, но в то же время требовательно, нетерпеливо. Быстро, точно захлебываясь, Гулин продолжает:
      — С детства я такой... Через свой характер много перенес. Не люблю, когда надо мной командуют. Так не люблю, что сил нет. Я правду говорю, Свирин, ты мне верь... — В голосе Гулина задушевность и печаль. Словно жалуется он родному, близкому человеку и ждет от него таких слов, которые сразу помогут, облегчат боль. — Я ведь себя не помню! Вот от души говорю, Свирин. Себе не рад.
     Он помолчал и добавил:
      — Я ведь тебя и вправду мог задушить... — Ив этих словах прозвучала новая нотка, как будто Гулин удивляется своей исключительности, но эта нотка тонет в дружеской, требующей сочувствия жалобе: — Ты, брат Свирин, забудь это. Чего нам с тобой делить? Довести машины до места, а там — ¦ опять врозь. Ни ты мне, ни я тебе. Ладно, что ли, Свирин?
     Свирин во все глаза глядит на соседа, старается сообразить, что сказать, что сделать; слушает торопливый, захлебывающийся голос Гулина и понимает только одно: Гулин просит прощения, хочет, чтобы Свирин забыл это перекошенное лицо, судорогу пальцев. От этого Свирину становится неловко, стыдно за то, что взрослый человек должен просить у него прощения. Румянец пробивается сквозь неровную кожу лица Свирина, и оно становится таким, словно он только что из парной.
      — Да ладно, — говорит Свирин, — я уже и забыл. Мало ли что бывает! — Он непроизвольно протягивает руку к Гулину, берет его за рукав телогрейки. — Оно и верно, с каждым бывает. Чего нам делить. Я ли начальник, ты ли — все едино!
      — Значит, по рукам! — Гулин хлопает Свирина ладонью по руке, находит его пальцы и крепко сжимает. — Забыли?
      — Забыли! ...Тракторы идут на север.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015