[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Виль Владимирович Липатов. Капитан "Смелого"

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  Глава первая

  Глава вторая

  Глава третья

Глава четвертая

  Глава пятая

  Конец последней главы

<< пред. <<   >> след. >>

     Глава четвертая
     
     1
     
     Начальник Чичка-Юльского сплавного участка Ярома с полудня сидит на берегу Чулыма.
     Свечерело. Надоедно жужжат комары. Над похолодавшей водой висит предвечерняя сизая дымка. Издалека доносится гул моторов, — тяжело сминая сырые бревна, работает сплоточная машина. Чулым в тальниках разговаривает по-своему, к вечеру притихший и неопасный. Солнце оставило небу розовенькую тонюсенькую полоску, а по земле скользят наперегонки длинные, прохладные тени. Их все больше и больше, бегут, сливаясь в безлунный вечер.
     Ярома достает кисет, бумагу, толстыми, заскорузлыми пальцами с въевшимися в мясо короткими ногтями вертит самокрутку, В темноте ярко вспыхивает спичка, на миг освещает крупное, волосатое лицо с седыми островками бровей. Ярома несколько раз затягивается, потом огонек папиросы замирает. Прислушиваясь к тайному дыханию ночи, старик ловит звуки парохода.
     Вдруг над зубцами тальников пролегает широкая светлая полоса, точно в воздухе просыпали муку. Скользнув по небу, она опускается к реке, бежит неровными, нащупывающими зигзагами. Это пароход ищет прожектором путь в протоку. На воде полоса светит зеленым.
     Ярома мнет самокрутку, поднимается. На фоне потемневшего неба видна высокая сутулая фигура, на ногах раструбами топырятся пудовые бродни. Луч прожектора, упав на берег, осыпает Ярому мукой.
      — А ну не балуй! — сердито кричит Ярома.
     Луч скользит дальше. Он выхватывает из темени крутой яр, фигуры сплавщиков, дома с высеребренными стеклами окон, провал оврага, затем гаснет, и наступает непроглядный, густой, как сусло, мрак. Ярома быстро идет по берегу, изредка оглядываясь на пароход, нащупавший ход в протоку. Туго, торжествующе гудит «Смелый», поравнявшись с поселком.
     Ярома проходит сквозь толпу. Узнав начальника, сплавщики расступаются. Пароход, еще раз вскрикнув сиреной, приближается к берегу. Ярома наклоняется вперед, всматривается, но никак не может узнать человека у машинного телеграфа. Потом капитан встает рядом с лампочкой бортового освещения. Ярома, ни к кому не обращаясь, требует:
      — Папиросу!
     Кто-то протягивает папиросу, зажженную спичку; затянувшись, Ярома кашляет: «Трава!» Бросает и тянет из кармана кисет.
      — Еще спичку!
     Минут через десять начальник сплавного участка поднимается на пароход, протиснувшись в палубный люк, подходит к капитану. Несколько секунд они молча рассматривают друг друга — капитан грустно и немного печально: «Вот и опять встретились! Я очень рад!» Взгляд Яромы хмур, недоверчив, точно он проверяет, тот ли человек стоит перед ним, который нужен. Над лицом Яромы много поработали ветер и мороз. Высекли на нем глубокие морщины, задубили медно-красным оттенком кожу. Трудно догадаться по такому лицу, о чем думает начальник сплавного участка.
      — Ну, здравствуй! — говорит капитан. — Чего уставился?
      — Кто это уставился? — ворчливо отвечает Ярома. — Совсем слепнешь, старый черт, не можешь раз глядеть, куда человек смотрит... Ну а так, вообще, здорово! — И жесткими пальцами хватает руку капитана.
     Все сильнее сжимают они руки друг друга, и Ярома чувствует в маленькой руке капитана прежнюю цепкость и уверенную силу.
      — Ослабел ты страсть как! — говорит Ярома, отпуская руку капитана. — И тягаться с тобой не хочется...
      — Да, не та у тебя сила, — серьезно отвечает капитан. — Жмешь, стараешься, взмок даже... Устарел, Степа, устарел!
     Они отворачиваются друг от друга, смотрят в разные стороны. Начальник сплавного участка притворно зевает, стучит каблуком бродня по палубе:
      — Плохо, поди, отремонтировали посудину-то!..
      — Ничего, тянет!.. — тоже зевнув, отвечает капитан.
      — Идем, что ли! — ворчливо приглашает Ярома.
      — Идем.
     На берегу темно. Капитан то и дело спотыкается о бревна и карчи, проваливается в невидимые колдобины. Ярома останавливается, насмешливо фыркает и, по-кошачьи разбираясь в темноте, ведет чистыми от карчей и бревен местами. Оба молчат.
     В большой, по-городскому обставленной квартире Яромы ярко горит электричество, ковровые дорожки скрадывают шаги, смазанные петли дверей бесшумны. Все знакомо здесь капитану — пузатый комод, огромный шифоньер с ручками из фарфоровых роликов, запашистый лимон в деревянной кадке, и только одно незнакомо — большая медвежья шкура над диваном. Ярома перехватывает взгляд капитана, сдвигает клочки бровей: уж не думает ли капитан, что Ярома повесил в квартире шкуру зверя, убитого другим?
      — Петровна! — зычно кричит Ярома.
     Появляется невысокая пожилая женщина, чем-то очень похожая на Ярому: то ли лицом, то ли резкими уверенными движениями, сказать трудно, — такое сходство бывает у людей, которые прожили вместе много лет. Увидев капитана, Петровна всплескивает руками, бросается к гостю.
      — Борис Зиновеевич, вот радость-то! Да что я — и поздороваться-то забыла! С приездом, Боря, милости просим! — Она тянется к капитану и трижды — крест-накрест — целуется с ним. Ярома исподлобья смотрит на жену, досадливо морщится.
     Закончив с поцелуями, Петровна опять всплескивает руками:
      — Ведь не ждали тебя нынче, Борис! Приезжал какой-то с рейду неделю назад, так рассказывал: уходит, говорит, Борис Зиновеевич на пенсию, так что не ждите дружка...
      — Петровна! — грозно вскидывается Ярома. — Петровна!
     Она подбоченивается:
      — Ну, ну! Не очень-то! — И капитану: — Ты с ним, со Степаном, характерней будь!
     Петровна убегает. Капитан делает вид, что рассматривает медвежью шкуру, но Ярома замечает, как он правой рукой быстро лезет в карман, но спохватывается и вынимает. «Бросил курить!» — печалится Ярома, злясь на жену, на себя, не зная, что сказать. Он вспоминает твердое пожатие руки капитана и думает, что это могло ему показаться, что и в его, Яроминой, руке нет прежней силы, и капитан, наверное, не шутил, когда сказал об этом.
      — Сам убил? — наконец спрашивает капитан.
      — Соседа нанял, — усмехнулся Ярома. Только сейчас он верит в то, что рассказывал начальник ближайшего рейда. — Правда, значит?
      — Правда! — отвечает капитан. — Только на пенсию... Слушай, что ты привязался?
     С большим медным подносом входит Петровна. Ярома кашляет и угрожающе двигает бровями. Чертыхнувшись, Петровна выходит в кухню и возвращается с пузатым графинчиком:
      — Запретили старому врачи, не верит... Куда ему сегодня ее пить: не обедавши на берег уплелся... Он ведь тебя, Боря, с обеда ждет...
      — Ах, будь ты неладна! — стучит кулаком по столу Ярома, но осекается — по-детски вздрагивая всем телом, капитан смеется и вытирает глаза рукавом форменного кителя.
      — Сроду он такой — взгальный! — говорит Петровна о муже и наливает друзьям по рюмке водки. — Пейте ее, проклятущую!
     Наступает молчание — капитан и Ярома косятся на рюмки, думают: верно, и впрямь состарились они, коли перед тем, как выпить рюмку, прикидывают, раздумывают, не чувствуют радости. Не так бывало смолоду: литр водки зараз выпивали капитан и Ярома, съедали горы пельменей, мороженых стерлядок, по кус-меню сала и прямо из-за стола — не брала водка! — шли на работу.
      — По рюмке, пожалуй! — вздыхает Ярома.
      — Добро!
     Петровна присаживается, подперев подбородок рукой, пригорюнивается... Прибелило время густые Яромины волосы, когда-то смолевые, каракулевой завивки, а уж про Бориса и говорить нечего — закуржавел головой, плечами ссутулился, в глазах попритухли светлячки, опасные в молодости для девок. Хорошо помнит Петровна молодого капитана — жаден был до жизни, как и Степка, черпал ее полной пригоршней. Одно сохранилось у Бориса с молодых лет — улыбка: набежит на лицо, и мнится — солнечный зайчик сверкнул.
      — Ешьте, мужики, пейте! — по-старинному напевно потчует Петровна.
     Хорошо едят мужики. Капитан пристроился к копченому осетру, уминает за обе щеки, и Петровниных грибов вкус не забыл Борис — похрустывают в зубах, солодкие, ядреные, словно только уторканы в бочку. Пахнет летом и покосом от них, да и от стола, от Яромы, от Петровны. Детством пахнет! Оттого так и хорошо капитану в Яромином доме, где средь городской обстановки неожиданно для глаза торчат из углов пучки высохшей, дурнопьянистой травы.
     Украдкой вытирает Петровна кончики глаз расписным платком.
     После ужина, завернув вершковую папиросу, Ярома пускает причудливые завитки, кольца, спирали; сидит, согнувшись, выставив крупные, мосластые лопатки. Задумчиво говорит:
      — Может, и та пуля свое сказала...
      — Непременно, Степан. Ничего не проходит бесследно...
     Вспоминают они, как тридцать с лишним лет назад капитан лежал на печи в Яромином доме, навылет простреленный колчаковской пулей. Стонал — молод был тогда, слаб костью. «Не дай помереть, Степан!» Жить хотелось молодому телу. Три ночи длинных, как вечность, просидел рядом с Борисом Степан, сбивал жар холодными компрессами...
     Опять Петровна прижимает к глазам расписной платок.
     Капитана тревожит мягкое теплое чувство; от комнаты, от мягких движений Петровны веет молодостью, чистотой, домашней теплотой и радостью.
      — Что в деревне, Степан? Я за зиму из поселка носа не высовывал...
     Ярома понимает его вопрос и те мысли, которые скрываются за ним. Все понимает старый друг Ярома.
      — Хорошо, Борис... Расправляется деревня. До хоромов, может, еще далековато, а зажили... У меня сплавщики уходят обратно в колхоз...
     Пуповиной многих поколений связаны капитан и Ярома с деревней. Мерещится покосившаяся избенка над стремниной Оби, изволочь дыма под потолком, шуршанье тараканов за печкой — родное, детское, саднящее душу неповторимой свежестью впечатлений. До боли хочется пасть грудью на порожек родной избенки, дохнуть разнотравьем, черемухой, счастливыми и терпкими запахами детства; прижаться телом к земле, ожидая, что вернет навеки утерянное — молодость. Но нет — невозвратное осталось за деревенской околицей прощальным перебором гармошки, неоглядным стремлением парней в широко распахнувшуюся перед ними жизнь.
     Три года назад приехал капитан в родную деревню Волкове и чуть не заплакал от досады, от разочарования — плугом пятилеток разворошила Советская власть вековой устой волковчан, понастроила водонапорные и силосные башни, вымахнула двухэтажную школу, каменный магазин, а на том месте, где стоял домик капитанова детства, не было ничего — ребятишки гоняли гулкий мяч. И впервые в жизни обиделся капитан на Советскую власть — что угодно строй, но оставь старому- человеку местечко, к которому можно было бы притулиться душой, вернуть на мгновенье молодость. И только за деревней отошел Борис Зиновеевич: встретил старого знакомого — древний осокорь на берегу. На него и пролил грусть капитан...
      — Может, квасу выпьешь, Боря? — спрашивает Петровна.
     Ярома и капитан смеются.
      — Давай квасу!
     
     2
     
     Над Чулымом день начинается рано.
     В третьем часу восточный край неба светлеет, точно густую синь разбавляют водой; потом в тальниках, цепляясь за ветви, ластясь к земле, плывут простынями туманы, все ниже и ниже прилегая к воде. Немая стоит тишина! За пять километров слышно, как в лодке скрипит металлическая уключина... Река медленно катит беляки — холодная, неприветливая, однообразная в своем стремлении вперед, к волнам Ледовитого океана.
     Ярома и капитан выходят на берег. Возбужденные разговором, воспоминаниями, бессонной ночью, стоят они, поеживаясь от утренней прохлады. У обоих такое чувство, словно признались друг другу в том, что жизнь прожита, и прожита как-то незаметно. Дни шли за днями в сутолоке дел, из них складывались годы, десятилетия, и вот они уже состарились, а сделано мало, и не сделано что-то главное, наполняющее жизнь ожиданием самого значительного, самого большого.
      — Пятый час, — говорит капитан.
      — Пошли! — Сплавщик поворачивается и идет вдоль крутого яра. Они минуют контору, сплоточную машину, крайние дома, «Смелый», приткнувшийся на берегу. Наконец Ярома останавливается.
      — Смотри!
     Под яром, в клочках тумана проглядывает мокрое и темное тело гигантского плота; конец его не виден — скрывается в тумане, уходит змеевиной за яр, за тальники.
      — Вот! — тычет пальцем Ярома и отворачивается от капитана, чтобы не видеть восторженных, округлившихся изумлением глаз.
      — Ой-ей-ей, Степан! Да как же ты!.. Сколько в нем?
      — Двенадцать тысяч четыреста!
     Над плотом клубятся клочки тумана, плывут точно над берегом. И туман прилегает на бревна, обнажает золотую кору. Выше плота висит пыльный осколочек месяца.
     «Вот он, вот!» — думает капитан, дивясь обидной будничности обстановки, в которой видит давнишнюю мечту — плот в двенадцать тысяч кубометров древесины, тот самый, который вставал во тьме домика на краю Моряковки. В жизни все по-иному: зачинается серенький рассвет над серенькой протокой; безлюдно, тихо, не бегут толпой люди, не падает с треском на землю небо. Рядом притворно скучает Ярома, делает вид, что ничего особенного не произошло. Снисходительно думает о себе капитан: «Борька, Борька, неисправимый ты романтик!» А с Яромой что-то творится — вытянувшись стрелкой, чутко прислушивается, раздувает ноздри.
      — Гребнев, немедленно сюда! Гребнев! — кричит сплавщик на весь берег и грозит кулаком в сторону сплоточной машины.
     Зычный Яромин голос слышен, наверное, во всем поселке. На сплоточной машине суетливо двигаются фигуры — серые и маленькие в прореживающемся тумане; одна спрыгивает на берег; скользя и спотыкаясь на карчах, человек бежит к Яроме. Это мастер сплава — Гребнев. Он высок, крупнолиц, но перед Яромой виновато втягивает голову в плечи, терпеливо ждет, пока начальник, перекипев, начнет говорить.
      — Это что такое, а? — сдавленно, хрипло спрашивает Ярома и показывает рукой на реку, где между плотом и берегом разбросаны молем сосновые бревна. — Не молчи, отвечай!..
     Гребнев мнется, переступает с ноги на ногу. «Вымуштровал их Степан!» — думает капитан и косится на Ярому с неосознанной опаской: не перепало бы под горячую руку.
      — Ну!
      — Недоглядел, Степан Григорьевич! Видать, вышли из гавани...
      — Видать, вышли! — передразнивает Ярома. — У меня небось не выходят! Почему, отвечай!
      — Исправим оплошку...
      — Благодарствуем! — насмешливо кланяется начальник. — Еще бы — не исправили! Три шкуры бы спустил!.. Немедля бери ребят — и чтобы полный порядок!
     Гребнев уходит под грозным взглядом Яромы. Он тяжело несет на спине этот взгляд до тех пор, пока не скрывается в тумане.
      — Видел фрукта? — сердито спрашивает Ярома. — Замучился с ними! Сам недоглядишь — пропало! Намедни три плитки чуть не упустили, спасибо, вовремя оказался на сплотке...
     Капитан молчит.
      — Не молчи! — сердится Ярома. — Знаю твою песню... Ворчать будешь! Не я виноват, что у молодежи основательности мало!..
     И опять ничего не отвечает капитан. Сплавщик скисает, наводит крупные морщины у мясистого носа, и от этого лицо кажется нерешительным, обиженным.
      — Я, брат, не умею как ты, — тускло говорит он. — Уговорчики, разговорчики, разная там массово-разъяснительная работа... У меня, брат, дисциплина так уж дисциплина!
     Из дощатой будки на головке плота выходит рослый сплавщик, оборотившись к востоку, кинув руки за голову, зевает. Красив он. На фоне неба фигура человека скульптурно четка, рельефна, словно стоит она на этом месте испокон веков. За ним выходят другие, нагнувшись, плещутся холодной водой, выгоняя сладкий зоревой сон.
      — Н-да! Вятская! — говорит капитан.
      — Вятская! — в тон отвечает Ярома. — Гвоздь. Зловредная протока! Прямиком не заведешь, Борис.
      — Нечего и думать!..
      — Присядем! — хрипловато предлагает Ярома и опускается на замшелую коряжину. На выдубленном лице сплавщика застывает болезненная гримаса. Понимает капитан Ярому: аршином собственных бессонных ночей, своими сомнениями постигает немой вопрос в глазах Степана. Вспоминаются его давешние слова: «Опустею я, как плот уведешь. Уведешь — заскучаю, словно дитя лишусь!» Борис Зиновеевич поднимает с земли прутик, чертит на песке змейку, прилаживает к ней вторую, на месте встречи рисует крутой завиток — так встречаются Вятская протока и Чулым.
      — Похоже?
      — Похоже.
      — А теперь вот так! — Капитан рисует на песке плот, изгибает его тоже змейкой, но в другую сторону. — Если середина плота будет здесь, то где будет головка?
      — Середина плота никогда не будет здесь! — сердито возражает Ярома и крест-накрест перечеркивает положение головки. — Никогда!
     Борис Зиновеевич терпеливо восстанавливает чертеж.
      — Ты ответь все-таки, где будет головка, если середина тут?
     Досадливо, нетерпеливо подергивает бровями Ярома, выпячивает нижнюю губу, но капитан настойчиво требует:
      — Ты ответь!
      — Головка уйдет от протоки, — отмахивается сплавщик. — Вернее, ушла бы, если бы...
      — Если бы «Смелый» тянул плот вот сюда... — быстро доканчивает его мысль капитан и рядом с правым берегом Чулыма проводит короткую черточку — это «Смелый».
      — Буду буксировать плот сюда!
     Капитан поднимается, ждет, что скажет Ярома. Сухие пальцы застегивают и расстегивают пуговицу бушлата. Лицо нахмурено и немного сердито. В молчании проходит несколько длинных секунд. Потом Ярома вскидывается.
      — Борис, Борис!.. — невнятно говорит он и больше ничего не может прибавить.
     «Ярома понял, Ярома одобрил!.. Сам Ярома!» — рвется что-то в груди капитана. Он отворачивается от Степана, чтобы не выдать взволнованного блеска глаз, нервного подергивания рук. Немного погодя за спиной слышен ворчливый голос Яромы:
      — Оботри коленки-то! Все в песке... Как маленький, право слово!
      — Действительно!
     Капитан старательно обметает песок с форменных брюк.
     
     3
     
     Учалка заканчивается пополудни. Совсем крохотным кажется «Смелый», припряженный к громаде плота; по сравнению с ним пароход выглядит мальком, притулившимся к киту.
     Ярома и капитан в последний раз осматривают учалку. Здесь же, на чурбачке, отдыхает механик Уткин. Скрестив темные руки на груди, жадно дышит смолевым воздухом.
     Десятки лет плавает капитан с Уткиным, и десятки лет с точностью машины механик перед грузовым рейсом выходит на часок проветриться на берег. Борис Зиновеевич несказанно удивился бы, если бы этого не произошло.
     Перед Яромой и капитаном толпятся сплавщики, которые пойдут на головке.
      — Смо-о-о-отрите!.. — грозит пальцем Ярома. — Секунда промашки — все к черту полетит! Не спать, не пить! Упреждаю — кто выпьет, беги на Обскую губу, а все одно найду и спущу шкуру!.. От зари до зари дежурить у ворота и на сигналах... Ты, Федот, особливо смотри — спать здоров. Смо-о-о-о-три!
     Сплавщики — неловкие, скованные одеждой, — мнутся, басят:
      — Это так!.. Сполним в точности!
     Здоровы, сильны, опытны ребята — не впервой идут на плоту, но и они озабоченно покряхтывают, оглядывая небывало громадный, щукой завернувший хвостину за яр двенадцатитысячный плот.
      — Велик, что сказать, оно, конечно... А так довести должны бы! — говорит старшина плотовщиков.
      — Ну, давайте, ребята, на головку! — разрешает наконец Ярома. — По местам! И блюди, чтоб ни одной зацепки!
     По-медвежьи переваливаясь, подхватив на широченные плечи мешки с провизией, теплой одеждой, уходят сплавщики. Их окружают жены, ребятишки, провожают до самого плота. Толпа на берегу смолкает. Раздаются голоса: «Хорошо подзаробят ребята!.. Шутка ли — двенадцать тысяч четыреста!» — «Н-да, и на четушку небось останется!» Под веселый разговор, под благоговейное молчание и вздохи родных сплавщики ступают на головку плота — серьезные, солидные, крепкие.
     Считанные минуты остаются до отхода «Смелого».
     Прямо с борта парохода, минуя трап, спрыгивает на берег Валька Чирков. Выскакивает на яр, гикнув, прыгает с карчи на карчу, бежит к капитану — открытый ветру, солнцу, людям. Радость бьет из Вальки, как пар из котлов готового в рейс «Смелого».
      — Борис Зиновеевич! — кричит Валька, хотя стоит уже рядом с капитаном. — Борис Зиновеевич! Готов к отправлению.
      — Тише ты, труба иерихонская! — морщится Ярома.
      — Есть тише! — по-прежнему счастливым голосом орет Валька.
      — Хорошо, Валентин! — кивает капитан. — Иди на пароход... Я сейчас!..
     Ярома насмешливо цыкает, махнув рукой, говорит так, словно приляпывает печать:
      — Мальчишка! Какой это помощник — шантрапье!
      — Валька? — вздергивает брови капитан.
      — Он! — охотно подтверждает Ярома, и тогда раздается тихий голос Уткина, который молчал час кряду:
      — Прирожденный капитан! — замечает Уткин и, не интересуясь реакцией Яромы, принимает прежнюю позу — спокойную, созерцательную, точно и не он неожиданно вступил в разговор. Ярома хмыкает.
      — Спиридон прав! — серьезно поддерживает капитан. — Чирков рожден речником. От отцов и прадедов унаследовал моряцкую жилку.
      — Умишко у него, наблюдаю, безвычурный! — не сдается Ярома.
      — Зря, Степан! — уже ревниво говорит капитан. — Валентин — моя надежда! В полночь разбуди парня — скажет, что под днищем «Смелого».
     Не слышит Валька Чирков этих разговоров — врывается на пароход, дергает рычаг сифона, сквозь густой рев «Смелого» кричит в машинное отделение: «Товсь! Побежим скоро!», тем же стремительным аллюром выскакивает на причальный мостик, становится рядом с машинным телеграфом. И чудное дело происходит с Валькой — успокаивается штурман, унимает сумятицу рук, ног, гонит с лица восторженную улыбку. Руки твердо и властно ложатся на медные поручни, ноги находят устойчивую позу, глаза наполняются начальственной влагой, а крутой юношеский подбородок задирается вверх, показав две твердые складки. Мелко вздрагивающая под ногами палуба вливает в Вальку уверенность, солидно округляет движения, взрослит двадцатидвухлетнего парня, отняв наносный разухабистый шик, расхлябанность.
      — На корме! Не зевать! — покрикивает Валька, и капитан незаметно для Яромы улыбается: в голосе Чиркова он слышит свои, капитанские, интонации, да и фраза — его.
      — Надо бежать! — обращается к Яроме капитан.
      — Отваливай! — хрипит Ярома.
      — До свиданья! — Капитан протягивает руку.
      — Отваливайте, отваливайте! — Ярома хватает руку капитана, судорожно сжимает и сейчас же отпускает. — За лежнями приглядывайте.
      — Добро, Степан! Речники спускаются под яр...
     Снова ревет «Смелый» — один длинный гудок, три коротких и еще один длинный. С деревянным грохотом падают трапы, змейками уползают на пароход швартовы. Торопливые слова команды, крики, звон меди, первые звуки поршней доносятся до Яромы. На причальном мостике стоит Валька Чирков и, прижав к губам рупор, командует сплавщиками. Капитан рядом с ним, облокотился о поручень, посматривает, как на плоту отдают швартовы.
      — Немного попридержать! — гремит рупором Чирков.
     В воздухе снова мелькают канаты, плот скрипит; булькают, падая в воду, комки глины с яра, у берега завиваются глубокие воронки. Медленно, нехотя передняя часть плота двигается за пароходом, а сам плот точно пристыл к берегу. «Смелый» натуживается, яростно бьет плицами, буксирный трос тревожно звенит. «Зачем держит швартову?» — сердито думает Ярома, торопливо затягиваясь папиросой. Он собирается крикнуть капитану, чтобы освободил швартову, но Валька опережает его:
      — Отдать левую!
     Плот отдирается от берега, крутой извилиной выходит в протоку. Капитан что-то говорит Вальке, и штурман нагибается над переговорной трубой. Над «Смелым» гаснет черный столб дыма, машина передыхает, но плот, уже взяв разгон, плавно струится из узкой гавани. Точно живой, идет плот по протоке.
      — Так держать! — командует Валька.
     Капитан отрывается от поручней, переходит на корму парохода, с которой лучше виден Ярома, стоящий рядом с кривой ветлой. Капитан машет рукой. Ярома отвечает. Он хорошо еще видит маленькую фигуру капитана, рубку, султан дыма, разноцветные колесики спасательных кругов. Потом яр заслоняет пароход, видны только мачты, а еще через мгновенье — не видно ничего, лишь плывет плот — далекое продолжение «Смелого». А потом и плота нет — быстро мелькают головка, сплавщики у ворота и маленький красный флаг.
     Ярома остается один. «Все!» — бормочет он, когда головка скрывается за яром. Убежал капитан! Тяжелое предчувствие охватывает сплавщика... Представляется Яроме, как на будущий год прибежит на сплавной участок капитан Валька Чирков, рассеянно поздоровается с Яромой и пойдет распивать пузатый графинчик водки с дружком Гребневым, и будут говорить они о своих, непонятных Яроме, делах, смеяться и совсем забудут о капитане и о нем, старом сплавщике Яроме. Пройдет еще год, два, и принесет Ярома справку на серой бумаге, где сказано, что износился он. А по сплавному участку станет бегать новый начальник, такой же молодой и суматошный, как Валька Чирков.
      — Товарищ начальник! — слышит позади голос Ярома. Старик оборачивается, недовольно смотрит на Гребнева.
      — Собрали лес, Степан Григорьевич... — виновато, смущенно говорит Гребнев, — оплошка вышла...
      — То-то! — отвечает Ярома и с непонятным любопытством разглядывает Гребнева. У парня крепкое обветренное лицо, широко поставленные серые глаза, маленький пухловатый рот очерчен твердо; на виске розовый шрам — царапнуло до кости бревном года два назад, когда в половодье разбирали затор на реке. Хорошее, смелое лицо у парня, а смотрит в сторону, виляет взглядом, чтобы не встретиться с глазами Яромы.
     Начальник сплавного участка проводит ладонью по усталому, посеревшему лицу. Словно наяву встает перед ним сияющий, счастливый Валька Чирков... Бежит навстречу капитану, лучится смехом, радостью, любовью к Борису. «Моя надежда!» — произносит ревнивый голос капитана, затем Ярома слышит себя: «Мальчишка!» От этого голоса на душе становится муторно, тревожно. Затем перед глазами опять Валька Чирков, стоящий на мостике «Смелого», кричащий в рупор начальственно, уверенно. И фигура капитана рядом с ним — спокойная, доброжелательная...
      — Собрали лес... — повторяет Гребнев, немного удивленный молчанием начальника, рассеянностью его обычно сурового взгляда. — Собрали...
      — Хорошо, хорошо! — говорит Ярома.
     Гребнев молчит. Он не понимает, что случилось с Яромой.
     Майское солнце светит на сутулую спину Яромы. Идет он неровно – останавливаясь, раздумывая.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015