[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Виль Владимирович Липатов. Капитан "Смелого"

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  Глава первая

  Глава вторая

Глава третья

  Глава четвертая

  Глава пятая

  Конец последней главы

<< пред. <<   >> след. >>

     Глава третья
     
     1
     
     Утро началось размашистым росчерком солнечных лучей. Во второй половине ночи ветер стих, тучи поднялись вверх, и казалось, что корявый плес Чулыма кто-то сгладил огромным утюгом и там, где прошло горячее днище, усмиренные, опали волны. Потом на черные тальники неторопливо пролилась розоватая струйка, подмалинила верхушки и растеклась на много километров по тальниковому горизонту. Чулым подождал немного, побушевал еще и тоже — исподволь, словно стыдясь, — зарумянился.
     На Чулыме родился весенний день.
     
      — Товарищи, товарищи, гля-я-я-дите.
     Стоит Петька Передряга в палубном пролете, тычет в темный угол пальцем и заливается. Сквозь шум машин, звон меди доносится его голос до машинного отделения, до палубы.
      — Гля-я-я-ди-те-е!
     Речники бегут на Петькин крик, врываются в пролет, в темноте не могут разобрать, куда показывает матрос. Потом в полумраке различают непонятное, темное, живое.
      — Дайте свет!
     В металлической сеточке вспыхивает лампа, и в пролете наступает изумленная тишина, — в углу, отряхиваясь и мотая бородой, стоит молодой козел. Лизанув острым языком сизый бок, козел смотрит на людей торчком стоящими зрачками, громко бекнув, наклоняет рогатую голову и, с вызовом постукав черненькими копытцами о железную палубу, смело бросается на Петьку Передрягу. Парнишка пятится, но движение козла быстрее, чем движение Петьки: утробно икнув, парень падает под ударом крепких загнутых рогов. Козел пружинисто отскакивает назад, поворачивается и направляет рога на Вальку Чиркова. Увидев это, штурман по-козлиному наклоняет голову вниз и опасливо подбирает живот: в глазах Вальки плещется страх. Но это на секунду — в следующую Валька взмахивает руками и вскрикивает: козел ударил в коленную чашечку.
      — Товарищи! — обиженно, тонко кричит Валька. — Что же это делается, товарищи?!
     А козел, пританцовывая, уже целится в Луку Рыжего.
      — Ой, чуваки, помру! Помру! — вдруг раздается в пролете.
     Высунувшись из машинного люка, Иван Захарович грудью падает на железную ступеньку и хохочет так, что заглушает и машину, и скрип переборок, и плеск волны за бортом. Рядом похохатывает механик Уткин.
     Смех кочегара задерживает стремительный рывок козла — он сгибается хлыстом и одновременно задними ногами взбрыкивает в воздух, защищая себя сзади. Потом комком мускулов бросается к люку. Ивана Захаровича и Уткина как ветром сносит.
     Первым приходит в себя Валька Чирков. Он изнемогает от смеха, хватается руками за металлическую стойку, вращается вокруг нее. Петька Передряга катается по палубе, Лука Рыжий от смеха начинает икать. Козел смотрит на все это дурацкими глазами, трясет бородой, жует мягкими губами и для безопасности прислоняется хвостом к стене, поводя рогами из стороны в сторону.
     Минут пять на пароходе гремит смех. Люди отдаются ему всей душой, всем телом. Взрывы смеха выгоняют из радиорубки Нонну Иванкову. Позевывая, идет она вдоль борта, покачивает упругими бедрами. Заглянув, но не входя в пролет, Нонна видит смеющихся ребят и бодливого козла. «Обрадовались невесть чему! Делать больше нечего!» — говорят ее глаза. Передернув плечами, радистка уходит обратно в рубку.
     Рывком открывается дверь капитанской каюты, высовывается сонное лицо капитана.
      — Что такое?
      — Ой, ой! — качается Валька Чирков.
      — Ко-ко-зел! Ик! — стонет Лука Рыжий.
      — Какой козел? — недовольно спрашивает капитан и совсем высовывается из двери.
      — Действительно, козел! — недоумевает капитан. — Что за наваждение!.. И в самом деле козел! — удивленно продолжает он, выходя из каюты. Он босиком и поэтому по металлическому полу идет на цыпочках.
     Капитан молчит, почесывает шею, соображает. Ноги переступают и быстро синеют. Наконец облегченно выдыхает воздух:
      — Все понятно! Бородатый черт забрался в Луговом... На дворе было холодно, вот его и потянуло к теплу... У машины спал?
      — У нее.
      — Так и есть! — веселеет капитан. — Ах ты, бородатый зверь! Что же с тобой делать?
     Холод мурашками пробегает по ногам, леденит, и капитан обнаруживает, что стоит босиком на железной палубе; недовольно сморщившись, поворачивается и уходит в каюту, сердито пристукнув дверью. Но она скоро опять открывается.
      — Козла накормить, а в Луговое дать радиограмму, да чтобы без смеха!
      — Есть! — отвечает Лука Рыжий. — Есть накормить!
     
     2
     
     В тридцать пять метров от носа до кормы, в четырнадцать — от борта до борта «Смелого» тесно уложена жизнь речников. На долгие месяцы пароход для них — дом, улица, театр, место работы и отдыха.
     Вспомнив Чулым, «Смелый» бежит вверх по реке. Обская чайка — баклан — взлетает косо над пенистым гребнем волны, открывает ветру белое брюшко и, сложив острые крылья, падает в воду. Обочь парохода — полузатопленные тальники, как вытеребившиеся метелки. На берег нет и намека: вода и тальники, тальники и вода. Овальной чашей висит над Чулымом небо... Бежит «Смелый». Двое суток нигде не останавливаясь, будет идти к Чичка-Юлу. Двое суток беспрестанно биться машине, звенеть якорным цепям, крутиться штурвалу.
     Три часа дня. Послеобеденное время; окончились уборочные работы, аврал, смена вахт, обед. По старому обычаю во время порожнего рейса всем, кто свободен от вахты, можно находиться на палубе. И теперь здесь оживление. На высоком стуле с подлокотниками, в меховом пальто, в зимней шапке сидит капитан с книгой в руках. Временами он отрывается от книги, быстро оглядывает сквозь очки плес, мимоходом бросив штурвальному несколько слов: «Держи, Лука, левее, на кривую ветлу...» или «Не рыскай, не рыскай!..» — опять читает, то пришептывая, то едва приметно улыбаясь.
     Ветер перелистывает страницы книги, но капитан приспособился: прочитанное скрепляет бельевой прищепкой.
     Вдоль лееров на скамейках устроились ребята. Высунув язык, боцман Ли вырезает из замшелого березового корня небольшую модельку «Смелого». Два года занят он этим и теперь прилаживает на носу миниатюрную паровую лебедку. Костя Хохлов насвистывает, Иван Захарович пристроился у теплого вентилятора. Он держит в руках губную гармошку и молчит, неподвижный, скучный.
      — Иван Захарович! — говорит Костя. — Дунул бы в гармошку.
      — Иди-ка!.. — лениво отвечает кочегар.
      — Вот именно! — обрадовавшись, вступает в разговор Валька Чирков. — Шел бы ты, Костя... куда-нибудь...
     Лука Рыжий протягивает руку к сигналу, жмет: над рекой разносится тоненький свисток «Смелого». Гремит рулевая машинка, слышно, как по борту ползет, царапая дерево, штуртрос. Пароход слегка покачивается, сваливается на борт.
     Солнце, повернувшись, светит сбоку. Костя щурится, зевает и вдруг, так и не успев зевнуть до конца, соскакивает со скамейки, перегибается через леер и, прикрыв губы руками, чтобы не услышал капитан, зовет:
      — Петька! Передряга, на палубу!
     Из палубного люка появляется Петька, останавливается перед капитаном, ждет приказаний.
      — Товарищ Передряга, сюда! — подмигивает Костя.
     Валька Чирков заинтересованно поворачивается к матросу. Парнишка одет смешно — на нем замызганные брюки галифе, рыжие сапоги, а вместо фуражки — зимняя шапка из собачины. Матрос Петька Передряга бережет новую матросскую форму: надевает ее только перед выходом на берег.
      — Матрос Передряга, отвечай! — тихо говорит Костя, когда Передряга отходит достаточно далеко от капитана.
      — Ну!
     Костя подбоченивается, вздергивает голову, один глаз прижмуривает.
      — Отвечай!.. Что должен предпринять часовой, если к вверенному ему объекту приближается неизвестный?
      — Ну! — мнется Петька.
      — Не нукай! Что должен делать часовой?
     Боцман Ли отрывается от кораблика, морщинисто улыбается Петьке:
      — Не стесняй, Петька, отвечай... Хорошо отвечай!
      — Отвечай, матрос Передряга!
     Духом выпаливает Петька:
      — Стрелять из ружья.
     Валька Чирков тихонько хохочет. Иван Захарович переворачивается с боку на бок, подносит гармошку к губам, издает протяжный мелодичный звук. Боцман укоризненно покачивает головой:
      — Неправильно! Сначала надо сказать: «Кто идет?..» Сразу стрелять нельзя. Своего убьешь, товарища убьешь. Надо говорить: «Кто идет?» Потом надо сказать не ружье, а винтовка.
      — Повтори! — требует Костя. — Так! Теперь отвечай, что нужно сделать с часовым, если на вверенный ему объект пробрался шпион?
      — Судить... — колупая палубу сапогом, отвечает Петька.
      — Правильно! А теперь скажи, матрос Петька Передряга, что мы должны сделать с тобой, который пропустил на судно козла?
     Петька Передряга вскидывает длинные ресницы, оторопело открывает рот. От обиды, от неожиданности он начинает шмыгать носом и сопеть. Боцман Ли видит это и соскакивает с леера, взмахивает маленьким сухим кулачком.
      — Костя, большой матушка! Чего привязался к Петьке, отставай! — Щелочки глаз боцмана блестят сердито, и, вероятно, от этого на палубе становится еще веселее. Петька Передряга переступает с ноги на ногу, томится.
      — Валентин! — обращается к штурману капитан. — Присматривай за курсом...
     Отложив книгу, капитан сдвигает на лоб очки, неторопливо массирует уставшие веки пальцами.
      — Иди сюда, Хохлов! — приглашает он, найдя взглядом Костю.
     Речники замирают. Штурвальный, незаметно подмигнув Вальке Чиркову, идет к капитану.
      — Слушаю! — по-уставному вытягивается Костя, а сам старается сообразить, что сделает капитан, как будет «снимать стружку».
     Обычно Борис Зиновеевич делает так: сперва легкая проработка с глазу на глаз, потом — в случае необходимости — общее собрание, на котором капитан тяжело вздыхает и поговаривает насчет того, что, пожалуй, на берегу он легко терпел бы подобное, но на судне, где дисциплина превыше всего, склонен к тому, чтобы... В общем, он пока удерживается от выводов, пусть их делают товарищи... Говорит в это время капитан скучными, незнакомыми словами: «Превыше всего... Выводов я не делаю! Есть поступки и проступки!» Костя предпочитает разговор с глазу на глаз, когда Борис Зиновеевич со смаком, точно от арбуза откусывает, произносит любимую ругань: «срамец». Совсем хорошо, когда капитан накричит, тогда можно ходить с обиженным видом, ожидая, что Борис Зиновеевич, устыдившись, начнет замаливать грехи. «Ладно, Костя, оба виноваты. Покричали, и будет!» — «Да ведь как кричать! Ежели напрасно, то оно обидно!» — всегда говорит в таких случаях Костя. «Как напрасно! Ты же вышел на вахту в грязной робе!» — «Пятнышко — не грязь!» — упирается Костя, но тон сбавляет, — как бы снова не рассердить капитана упоминанием о пятнышке, которое во весь воротник. Сбавляет тон, и наступает мир... Хорошо! Самое же страшное — общее собрание.
     Раздумывает и капитан. И сквозь шум и гам слышен сердитый голос капитана:
      — Марш, Костя, с палубы! Чтоб я тебя, зубоскала, здесь сегодня не видел!
     На палубе взрывается второй раз за день здоровый, ошеломляющий, громкий хохот ребят. Иван Захарович наяривает на губной гармошке «Камаринскую», трясет от восторга длинными ногами. Кричит боцман Ли:
      — Правильно, капитана. Большой матушка, Костя Хохлов!
     Матрос Петька Передряга заливается колокольчиком.
     И все так же сердито, из-под выпуклых очков, но с зажатой в краешках губ усмешкой капитан грозит пальцем:
      — Вы тоже, срамцы, выкамаривать здоровы! Смо-о-от-ри-те у меня!
     Затем командирским голосом:
      — Матрос Передряга, замените штурвального Луку Рыжего.
     Как слива солнцем, наливается радостью лицо Петьки. Кидается парнишка в рубку, в нетерпении оттолкнув Луку локтем, дрожащими пальцами хватается за штурвал. Осторожно, понимающе улыбаясь, Лука выходит из рубки.
     Перед острым Петькиным взглядом двоятся, мечутся из конца в конец плеса белые столбики створа. Секунду назад были на одной линии, а вдруг раздвинулись, поплыли в стороны с бешеной быстротой. «Расходятся!» — задыхается в тревоге Петька.
      — Лево руля! Еще... Еще! Так держать! — слышит Петька капитана. Он скатывает штурвал, и «Смелый», сам «Смелый», послушно поворачивается!
      — Так держать!
     Сердце рвется из Петькиной груди.
     
     3
     
     Сквозь тугой напор Чулыма и ветра бежит «Смелый» к Чичка-Юлу. Пенный след за кормой набухает синью, темнеет, маслянится вода. Река к вечеру спокойно и плотно укладывается в земляное ложе, уютно пошевеливается в нем, как усталый человек в кровати. Поблекшее солнце еще висит над зубчатыми тальниками.
     На палубе тишина. Предвечерний час на пароходе молчалив и задумчив. Кругом ни домика, ни огонька. Вода и «Смелый» — ничего больше на свете, а темнеющее небо все больше походит на реку, смыкается с ней.
     Лодка на вечерней реке — неожиданность. Невесть откуда выныривает она, пересекает реку далеко от парохода; движется медленно — то ли очень велика, то ли перегружена. За лодкой река пылает багрянцем, и от этого не разобрать, обласок ли, завозня ли, а по черточкам взлетающих весел трудно узнать, сколько человек гребет.
      — Сено плавят, — говорит Валька Чирков. Только зоркие глаза штурмана могут увидеть груз.
     Лодка в воде по самые борта. Капитан теперь отчетливо видит гребцов, надутую ветром синюю рубаху кормчего, белую копну волос гребца. «Совсем мало запаса!»
     Капитан переходит к носовому лееру. В это время беловолосый гребец вдруг останавливается, смотрит на «Смелого» и бросает весла. Рулевой машет руками, видимо, кричит что-то, а беловолосый падает на дно лодки и замирает. Сквозь шум машины парохода слышится его тонкий звенящий голос. Еще не сообразив, что может случиться, повинуясь инстинкту, капитан бросается к рубке.
      — Стоп! Задний.
     Шипит пар. Завалившись на борт, «Смелый» вздрагивает, как от толчка в берег, и эту кутерьму звуков и движений перекрывает протяжный щемящий крик Петьки Передряги.
      — О-о-о-о! Пе-еревернулись!
     Длинным, неловким, как в замедленном кинофильме, движением поворачивается капитан к лодке и сначала ничего не может понять: вместо нее на волнах покачивается что-то белое, веселое. Потом, вглядевшись, догадывается, что это непросмоленное дно, а рядом с ним вспухают два розовых фонтанчика — барахтаются в ледяной весенней воде люди. Над рекой несется крик:
      — По-о-о-о-моги-те-е-е-е!
     И с капитаном происходит то, что всегда случается с ним в минуты опасности: время останавливается. Проходят секунды, минуты, а ему кажется — события разворачиваются медленно, словно на ленте, которую осторожно развертывают перед ним. Странное и непонятное это ощущение: у капитана невероятно много времени, чтобы раздумывать, командовать.
      — Шлюпку на воду! Чирков, Рыжий, Ли — в шлюпку! — приказывает он.
     Летят в Чулым спасательные круги, завизжав блоками, падает шлюпка, прыгают в нее Чирков, Лука, боцман Ли и Петька Передряга.
      — Сено, сено спасти! — кричит вслед капитан. Лента разворачивается дальше... С носовой части парохода, вытянувшись свечкой, косой дугой ныряет в Чулым Костя Хохлов. А там, где стоял он, торопливо рвет с себя одежду радистка Нонна Иванкова. В одной шелковой рубашке, стройная, сложив руки ласточкой, летит в пенную волну Нонна. Чулым ласково принимает ее тело, подержав немного, выбрасывает на поверхность. Захлебнувшись водой и холодом, радистка плывет к лодке.
     Шлюпка возвращается на пароход, волоча лодку с сеном.
     Первой поднимается на борт Нонна Иванкова — посиневшая, съежившаяся. Она на цыпочках пробегает по холодному железному полу и ныряет в радиорубку.
     За Ионной выскакивает Костя Хохлов.
      — Все в порядке! Пьяных нет!
      — Марш переодеваться! — ворчливо говорит капитан, и штурвальный на редкость серьезно кивает головой, соглашаясь, но в это мгновенье он замечает соболезнующий, напряженный взгляд Ивана Захаровича и преображается: кивнув на дверь радиорубки, Костя ядовито говорит:
      — Жена-сибирячка, такой, как она, нигде не видал шахтер...
     Тяжело отдуваясь, на палубу поднимается старик с мокрой бородой, прилипшей к синей сатиновой рубахе. Он щерит желтые, изъеденные зубы, озирается маленькими, острыми глазками. Став на палубу, старик быстро и мелко крестится. За ним — испуганный, вытаращив глаза — карабкается парень с соломенными волосами. Старик делает шаг, затем, изогнувшись, опускается на палубу. Боцман Ли и Лука подхватывают его.
      — В машинное! Обогреть!
      — Они из Ковзина, товарищ капитан. Мы их подбросим до места, — докладывает Лука Рыжий.
      — Вперед! Полный!
     Заметно вечереет. Восточный край неба уже совсем темен; проклюнулась и горит, не мигая, большая светлая звезда — самая ранняя. Чулым окрашен пестро: рядом с пароходом темно-синий, немного дальше — голубоватый, еще дальше — розовый, а на горизонте, там, где круто опадает в воду небо, — бордовый.
     Двоится, расплывается Чулым в глазах капитана. Холодная лапа берет за сердце, сжимает. Дымной полосой поднимается и подрагивает река. Звезда полукругом скользит по небу, расплывшись; точно сквозь слезы видит ее капитан. Он поднимает руку к виску, вытирает холодный пот и не чувствует ни пальцев, ни виска. Дрогнув коленями, Борис Зиновеевич садится на скамейку...
     Болен капитан «Смелого». Очень болен!
     
     4
     
     В машинном, где тепло, где ярко светит электричество, в чужом белье и накинутых на плечи матросских бушлатах греются старик и парень. Старик безостановочно трясет головой, руками, пожевывает провалившимся ртом; парень уже освоился, временами удивленно хлопает себя по коленям. «Ах, батюшки! Бывает же!» Потом успокаивается и мигает длинными белыми ресницами.
     Против старика и парня полукругом расположились речники. Костя Хохлов с ногами забрался на слесарный верстак и насмешливо наблюдает за спасенными; рядом с ним облокотился на тиски Иван Захарович. Спиридон Уткин на корточках примостился перед стариком. Он вертит из большого куска бумаги козью ножку. Скрутив, протягивает старику:
      — Затянись, батя, облегчает...
      — Спаси Христос!.. — подрагивает рукой старик. — Пропали бы мы... Спаси Христос, сынки! Время холодное, не дай бог, змей-судорог схватит... Сено опять же при месте...
      — Рискованно, батя! — журит Уткин. — Лодку перегрузили! Нельзя так.
      — Этто-о-о верно... Сплоховали!
     Старик мелко крестится, парень оборачивается к нему, глядит, возится, и кажется со стороны — не будь крестящейся руки, парню стало бы легче, перестал бы подрагивать губами, но рука суетится, и парень молчит.
      — С сеном нынче плохо! — раздумывает Уткин. — Я в плаванье ушел, жинке початый прикладок оставил. Не знаю, дотянет ли до новой травы.
      — Плохо, сынок, ох, как плохо!.. Тоншает скотина.
     Старик уже не крестится, а говорит о сене. Он рассказывает о том, что ковзинские мужики апрелем привозили три машины сена, что на двор пришлось порядочно, но старика обделили, не дали ни клочка, и от этого завелась на дворе нужда. Глазки старика востренько поблескивают.
     Парень вдруг торопливо затягивается самокруткой, начинает медленно, натужно краснеть.
      — Было не утопли! — срывается на крик парень. Машет кулаком перед носом старика, хрипит. — Не верьте ему... не верьте! Барыга он! Сеном торгует!.. У него и коровы нет! Нету-т-т-т-у!
     Среди капитановых хлопцев, среди блестящей стали странно звучит его голос.
      — Барыга! — надрывается парень.
     И хотя кричит он с ненавистью, а лицо перекошено гневом, в складках губ, в белесых бровях проскальзывает боязливое, приниженное.
      — Митрий, Митрий! — тихо говорит старик. — Ты бы потишей!
     Высохшая борода старика остро поднимается над крутым подбородком, взгляд яснеет, вспыхивает голубоватым огоньком.
      — Сядь, Митрий! В ногах правды нет... Обсохни, отсядись! — ласковым голосом упрашивает старик, но в нем зазубринкой, тоненько проглядывает грозная нотка приказа.
      — Не хочу сидеть!
      — Сядь! — вдруг коротко, с придыханием приказывает старик и, схватив парня за локоть узловатыми пальцами, садит на скамейку.
      — Нервеный паренек! — обращается старик к речникам и мелко, рассыпчато смеется. — Спужался очень...
     Машина «Смелого» поет: «Че-шу я плес! Че-шу я плес!» Летят по стенам электрические зайчики от шатунов, весело разговаривает металл с металлом.
      — Вы родственники? — раздается голос капитана, который давно стоит в пролете двери и слушает разговор.
     Сразу признав в капитане главного на пароходе, старик рассыпается голоском, улыбкой, морщинками:
      — Племянничек он мне... Сестрин сын...
      — Почему шли навстречу пароходу?
      — Торопились... — отвечает старик и, видимо, хочет назвать капитана «сынок», но не решается. — Торопились, товарищ начальствующий...
     Капитан обводит взглядом речников.
      — Какого черта вы тут расселись! — сердито говорит он. — Дела нет? Марш наверх!
     Резко повернувшись, капитан лезет в люк. Когда видны только ноги, приказывает:
      — Этих... утопающих... накормить...
     Ноги замирают, после паузы раздается весело, насмешливо:
      — Да не забудьте еще раз козла накормить... Как следует!
     Иван Захарович проводит пальцами по губам. Хохочущий голос саксофона раздается в машинном отделении. Ленивой раскачкой проходит кочегар мимо старика и парня и даже не оглядывается. Снова хохотнув, скрывается в люке. Торопливо убегает вслед за ним боцман Ли. Спиридон Уткин яростно трет маслянистую сталь. Последним поднимается с верстака Костя Хохлов. Играя щелочками глаз, останавливается против старика и парня — сутулый, руки в карманах, жуликоватый.
      — Вы того человека видели? — спрашивает Костя и показывает плечом на люк.
      — Однакость, ваш капитан... — понимает старик. — Строгий человек... Справедливый... Дай ему бог!
      — Вот, вот... — мечтательно произносит Костя. — Молите бога!
     Костя нагибается к старику и парню, грозно-весело говорит:
      — Я бы вас, как щенят, побросал за борт, если бы его не было на свете! Вопросы будут?
     Парень испуганно мигает, отшатывается; старик пожевывает губами и молчит.
     
     5
     
     Под шинелью и ватным одеялом, свернувшись уютным комочком, греется Нонна Иванкова. Высохшие каштановые волосы рассыпались по подушке, свежее лицо Нонны, как в рамке, — красиво оно, задумчиво.
     Нонна подкладывает под щеку мягкую ладошку, счастливо вздыхает. Похожа она на здоровяка мальчишку, проснувшегося утром в мягкой постели с той же самой улыбкой, что осталась на лице с вечера, когда засыпал счастливый от усталости. Неподвижно лежит Нонна, потом открывает тумбочку, достает фотографию в резной фанерной рамке, вздыхает и подносит к глазам. Обняв Нонну и весь мир, из-под стекла смотрит узколицый, широкобровый лейтенант. Маленькой, затерявшейся кажется рядом с ним радистка в погонах старшего сержанта; словно не верит она, что на ее плече, неумело обняв, лежит рука широкобрового. Да как и обнять ловко, если лейтенант стоит рядом с Нонной уставной свечкой, вытянув по шву левую руку. И только в губах лейтенанта, в бровях таятся и нежность, и удивление, и мужская твердость, защищающая плечи девушки неловкой рукой. В углу фотографии надпись: «На память дорогой и любимой Нонне. 1945 год. Дрезден».
     Время безжалостно. Год от года тускнеют лица на фотографии, покрываются серой пленкой. Старится фотография. Старится и радистка эскадрильи пикирующих бомбардировщиков Нонна Иванкова. Раньше, бывало, на зорьке, когда приемник нетерпеливо зовет позывными, быстро соскочит Нонна с кровати, второпях забудет надеть бюстгальтер, и ничего — упругим, литым с ног до головы чувствует она тело под мягкой материей рубашки, а теперь... Безжалостно время! Бег его не круговоротом солнца, а числом морщинок и седых волос считает радистка.
     Как тупая боль в старой ране, привычны эти мысли Нонне. В самый дальний угол тумбочки прячет она фотографию в резной фанерной рамке. Опять свертывается уютным комочком, охваченная теплом согревшейся постели. В памяти свежо холодное прикосновение Чулыма, раздирающий барабанные перепонки удар о загустевшую воду.
     В дверь стучат. Нонна натягивает шинель, пальто, одеяло, прячет голые руки. Просовывает голову Иван Захарович и, помигав, спрашивает:
      — Могу?
      — Заходи, коли пришел! — отвечает радистка и под ворохом одежды передергивает плечами — недовольно, небрежно.
     Кочегар входит, притуляется в уголке, и кажется, что каюте вернули привычный, десятилетие стоявший на своем месте предмет. Это впечатление с каждой минутой усиливается, переходит в уверенность — тут и должен сидеть молчаливый кочегар. И он сидит неподвижно, точно говоря: «Вот я пришел. Вот я сел. Вот и сижу. И буду сидеть».
     Нонна выпрастывает руки из-под одеяла.
      — Здравствуйте! — насмешливо говорит она.
      — Бывайте здоровы! — отвечает Иван Захарович.
      — Дай папиросу!
     Нонна затягивается дымом, лицо становится злым и решительным. Кочегар задумчиво говорит:
      — А знаешь, Нонна, в Альпах есть такие растения, что в холодную ночь их цветы совсем замерзают, превращаются в ледышки. А солнце взойдет — они оттаивают и начинают цвести...
      — Еще что скажешь?
      — Ничего!.. В энциклопедии читал...
      — Ой-ой! — качает горящей папиросой Нонна и снова глубоко затягивается. — Ну что с тобой делать?
      — Я посижу да уйду! — отвечает кочегар после паузы.
     Минут через пять, приподнявшись на локте, Иван Захарович спрашивает:
      — И чего ты в воду кинулась?
     Злыми, решительными движениями тушит радистка папиросу, мнет мундштук.
      — Хоть полчасика настоящей жизни почуяла! — гневно говорит она. — Скиснешь тут с вами! Понятно?
     Она отворачивается к стене. Иван Захарович смотрит на сердитую спину Нонны, на пряди каштановых волос, разметавшиеся по подушке, на маленькое розовое ухо, и на левой щеке кочегара мягко пролегают две глубокие и нежные складки — точно такие, когда Иван Захарович прижимается щекой к звучному дереву скрипки. Помолчав, кочегар тихо произносит:
      — Чудо! Ночью замерзнут, а утром цветут...
     В дверь отрывисто стучат.
      — Войдите! — отвечает радистка, не поворачиваясь. Вваливается Костя Хохлов, водит носом, словно принюхивается.
      — Дай телеграмму, Нонна, — говорит Костя. — Капитан велел предупредить Ковзинский сельсовет о старике... Пусть разберутся, чье сено, откуда...
      — Положи на стол.
     Костя кладет и подмигивает Ивану Захаровичу:
      — Иван, а Иван? Хочешь, по спине поглажу?
      — Зачем это? — недоумевает кочегар.
      — Замурлыкаешь! — отвечает штурвальный и убегает на палубу. За тонкой переборкой слышен насмешливый голос Кости:
      — В березку был тот дуб влюблен...
     Помолчав, глухо, недовольно Нонна говорит:
      — А и правда дуб... настоящий!
     Иван Захарович опять уютно и покойно притуляется в уголке. Он думает.
     

<< пред. <<   >> след. >>

Для вас эпиляция волос не составит большого труда.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015