[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Буало-Нарсежак. Смерть сказала: может быть.

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  Глава 2

Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

<< пред. <<   >> след. >>

      Глава 3
     
      — Я звонил в клинику, — сообщил ему Флешель, — но мои надежды не оправдались: до вечера нас туда не пустят.
      — Положение очень серьезное?
      — Нет, не очень, она не успела потерять много крови. Но порезы глубокие — хватила через край. Прямо-таки чудо!.. И самое удивительное заключается в том, что бедняжка остановилась вовсе не в заштатном отеле, а в приличном, трехзвездном, на бульваре Виктора Гюго. Туда уже приехал инспектор. Сейчас мы с ним и повидаемся.
     Лоб искоса наблюдал за Флешелем. Толстяк был явно сильно взволнован. У него не нашлось времени побриться, и наверняка он не завтракал. Как он жил в те дни, когда не дежурил? Среди каких воспоминаний? Какова в нем доля великодушия и доля любопытства — того жадного, настырного, пронырливого любопытства людей, переставших жить собственной жизнью? Лобу совсем не улыбалось присутствовать на полицейском расследовании. В конце концов, эта Зина знала, что делала! Ее смерть принадлежала ей одной! Флешель быстро ехал по улицам, которые не спешили просыпаться. Он ворчал, тщетно отыскивая место для парковки.
      — Что ж, придется немного пройтись!
      — А я совсем не против, — ответил Лоб.
     Он опять становился несносным. Визит в отель был ему неприятен. Он досадовал на то, что приходится тащиться с Флешелем, быть при нем то ли в качестве подчиненного, то ли туповатого посетителя, которому приходится все растолковывать. Перед отелем был разбит цветник. Разбрызгиватели орошали лужайки. Лоб пошел в обход, тогда как Флешель врезался в самую середину водяного облака, не обращая на это ни малейшего внимания.
      — За все про все, — объяснил он, — в разгар сезона с нее брали, почитай, минимум шестьдесят франков в сутки. Сущее разорение! Наверняка она жутко задолжала.
     Молодой инспектор ожидал их в гостиной.
      — Менго, — представил его Флешель, — помощник комиссара.
     Лоб представился сам, желая побыстрее покончить с формальностями.
      — Ну и как? — спросил Флешель.
      — О-о! — ответил Менго. — Ничего особенного. Предполагаю только один мотив, да и тот кажется не вполне ясным. Ее никогда не видели с мужчиной... Она никого не принимала у себя, никуда не ходила по вечерам — словом, будем считать... часам к одиннадцати-двенадцати она уже поднималась к себе.
      — И долго она проживала в этом отеле? — спросил Флешель.
      — Недели две... Судя по записи в журнале, она родилась в Страсбурге 23 июля 1941 года... Дата точная, я сверился с удостоверением личности.
      — Нам она сказала, что ей двадцать три года, — уточнил Флешель. — А выходит — двадцать шесть.
      — Француженка. Должно быть, ее родители обосновались во Франции после Первой мировой войны. Маковски... Это имя ассоциируется у меня с художником или композитором, а у вас?
      — Погодите-ка, — сказал Лоб. — Да ведь это же фамилия физика, и даже знаменитого. Возможно, однофамилец.
      — Наверняка, — сказал Менго. — Не представляю себе, чтобы дочь известного ученого работала гидом на туристических автобусах Гугенхейма [1]... А впрочем... В конце концов, это не существенно. Такая уж у нее профессия. Сейчас я звякну в Страсбург и запрошу подробности... Может, она находилась в отпуске, хотя сейчас разгар сезона, и меня бы это весьма удивило. Скорее она бросила работу по причине, нам пока неизвестной.
     
     [1] Крупное европейское туристическое агентство. (Примеч. перев.)
     
      — А где ее постоянное местожительство? — поинтересовался Флешель.
      — В Страсбурге.
      — И как все это произошло?
      — У нее оказалась безопасная бритва. Она вскрыла себе лезвием вены на обоих запястьях, а при этом еще и порезала пальцы. Ей потребовалось большое мужество. Дело это нелегкое и болезненное. Потеряв сознание, она потянула за провод, и телефонный аппарат отключился. Дежурный послал горничную поглядеть, в чем дело; та открыла дверь запасным ключом. Кровотечение было не особенно обильным, но все-таки... Если желаете, мы могли бы подняться в номер.
     Он находился на пятом этаже. Неубранная кровать. Палас, в мокрых от чистки пятнах, уже начал подсыхать. Личные вещи аккуратно сложены на столике у двери. Возможно, днем номер сдавали какой-нибудь парочке, которая на этой же кровати... «Все мы кочевники», — промелькнуло у Лоба.
     Менго открыл дорожную сумку из искусственной кожи.
      — Немного белья, как видите... Туалетный несессер... сандалеты, купальник...
     Лоб отвернулся. Если бы тут распоряжался он сам, он не разрешил бы рыться в ее вещах.
      — В сумочке, — продолжал инспектор, — всех денег три франка тридцать сантимов. Она осталась совсем без средств.
      — Счет, конечно, не оплачен, — заявил Флешель.
      — Оплачен. Вчера вечером. По-моему, она поистратила здесь все свои сбережения, и хоп!.. Вы передадите ей эти вещи, или же мне переправить их в клинику самому?
      — Беру на себя, — поспешил бросить Лоб. — Я располагаю временем.
     Он еще толком не знал, почему принял такое решение, но чувствовал, что, начиная с какого-то момента, стал на сторону Зины, как если бы смертельная опасность грозила им обоим. Из открытого окна веяло запахом влажной травы, теплой земли. Перед ним росла пальма, которую вечером, должно быть, освещали фонари бульвара. Лоб обвел взглядом казенную мебель, сероватые обои. Комната, навевающая мысли о смерти. Да и сам город навевал такие мысли. Лоб подхватил чемодан и сунул под мышку сумочку.
      — Пойду навещу ее, — сказал он.
      — Постарайтесь узнать причину ее поступка, — напутствовал его Менго. — Нам недостает только этой детали. Так или иначе, случай вполне заурядный!
      — Я угощаю, — предложил Флешель. — Теперь, когда все обошлось, я чувствую себя разбитым. Перейдем на террасу. Там нам будет приятнее.
     Он заказал три кофе. Еще одна вещь, отвергаемая Лобом, — болтовня в бистро, переливание из пустого в порожнее в тот момент, когда дел по горло! Но в Ницце это больше, чем обычный ритуал. Он оставил вещи в приемной.
      — Один звонок, — извинился он.
     Он вызвал клинику. Ему пришлось вести долгие переговоры, вновь и вновь объяснять одно и то же...
      — Да... Маковска или Маковски, как вам угодно... Это малышка, которая вскрыла себе вены...
     Наконец к телефону подошло именно то административное лицо, которое могло сообщить ему новости...
     «Состояние здоровья удовлетворительное... большая слабость и нервный шок... Придется еще несколько дней держать ее под наблюдением врача... Да, она содержится в общей палате...»
      — В том-то и проблема, — сказал Лоб. — Я хочу, чтобы ее перевели в отдельную палату.
      — Но дело в том...
      — За мой счет.
      — Вы являетесь ее...
      — Нет. Ни мужем, ни любовником. Я заеду в течение дня, чтобы уладить формальности.
     Он сухо прервал разговор. Разумеется, ему было плевать на мнение других, но как бы по милости этой дурочки его, чего доброго, не приняли бы за олуха какого-нибудь. Тем не менее он позвонил знакомому продавцу цветов, раз уж она такая их любительница!.. Он в деталях описывал желаемый букет — не потому, что цветы его очень трогали, просто букеты являлись элементом его воспитания. Он преподносил их без счета и четко различал нюансы — свадебные, на день рождения, на Новый год или просто в качестве знака внимания, — и ему доставляло удовольствие вперемежку с возмущением составлять букет для девушки, вознамерившейся умереть.
      — Никакой карточки, — распорядился он. — Направьте счет мне.
     Он вернулся к честной компании в тот момент, когда Флешель объяснял инспектору, как он спас пожилую даму, потерявшую все свои сбережения в лопнувшем банке недвижимости. Он все-таки перебарщивал с рассказами из личной практики. Лоб пил кофе стоя, давая понять, что ему некогда.
      — Подождите! — сказал Флешель. — Подождите! Я вас подвезу.
     «Подождите» — ключевое слово, употребляемое здесь к месту и не к месту. А еще: «Да у вас уйма времени!..»
     Лоб спросил себя, следует ли объявить им о своем намерении нанести визит мадам Нелли. Это стало бы новым поводом для болтологии, а ему не терпелось остаться наедине с самим собой. Он потянулся к карману, чем сразу вызвал бурю протестов, — чего и опасался. Менго тоже пожелал расплатиться. Флешель сделал вид, что обижается. Лоб закурил сигарету и повернулся к ним спиной. Единственное средство поставить эту девушку после выздоровления на прочные рельсы, — конечно же, подыскать для нее интересную работу, и Мари-Анн Нелли не откажется принять участие в ее судьбе... На ее парфюмерной фабрике заняты десятки женщин. Наверняка найдется возможность пристроить и Зину.
     Эта идея осенила его в тот момент, когда он звонил в цветочный магазин, и показалась ему лучшим выходом из сложившейся ситуации. Он глянул на часы и прикинул время. Пожалуй, он сможет заехать на фабрику около десяти, что придало бы его визиту характер срочности и лучше всяких объяснений подчеркнуло бы драматический характер происшествия. Требуется безотлагательное решение. А когда он появится в клинике, у него уже будет что предложить Зине — нечто определенное и надежное. Словом, проект для обсуждения! Таким образом, девушка не удивится, не станет делать неуместные предположения. Только не это!
     Менго откланялся, а Флешель с Лобом вернулись в машину по тенистому тротуару. Голубые горы уже заволакивало знойное марево.
      — В этом сезоне у нас тут прямо вторая Африка! — сказал Флешель.
     Потом заговорил о Менго. Но Лоб его не слушал. Ему не терпелось попасть в Зинин номер, чтобы рассмотреть фото на удостоверении личности. В годы студенчества он сталкивался с польками. Как правило, они довольно красивые, живые, развязные, полноватые, на его вкус, немного простоватые, что ли, и слишком фамильярные с первых минут знакомства. Он сторонился крупных особ с пышными формами, про себя называя их «мясистыми». В этом было нечто сродни его отвращению к молоку, ко всему липкому. Кузов его малолитражки раскалился на солнце, и Лоб вытер вспотевшие ладони. Чего он не прощал этим местам, так именно этого свойства — делать липким все, чего ни коснешься. Каждое рукопожатие становилось для него пыткой. Что же тогда говорить о любви?..
     В тот момент, когда они уже были готовы расстаться, Флешель удержал Лоба за рукав.
      — Не проговоритесь, что вы были прошлой ночью в дежурке, — попросил он. — Вранье не по мне. Уж лучше скажите, что вас послала мадам Нелли.
      — Именно это я и собирался сказать. Разумеется, я стану держать вас в курсе.
     Флешель все еще пребывал в растерянности. Лоб догадывался, что старик ощущал себя обделенным, так как в известном смысле эти жертвы кораблекрушения принадлежали ему и он не хотел бы уступать свое право на них постороннему. «Я несправедлив к старику, — попрекнул себя Лоб. — Благодарность — вот и все, что остается на долю этого бедняги!»
      — Все это не совсем правильно, — вздохнул Флешель и захлопнул дверцу.
     По здравом размышлении, Лоб предпочел бы подождать в его машине. Он не горел желанием пересечь вестибюль отеля с вещами Зины. В ее сумочке лежало немного мелочи, губная помада, пакетик гигиенических салфеток «Клинекс» и бумажник, содержимое которого Лоб быстро осмотрел. Он нашел удостоверение личности. Фото плохого качества — вероятно, сделано в кабинке-автомате универмага, но резкому свету вспышки не удалось стереть с лица девушки его природное обаяние. «Интересная! — подумал Лоб. — Нос коротковат. Плохо подстрижена. Но глаза красивые, чуточку трагичные, как у кошки при ярком свете... Прелестный рот с вызывающей усмешкой...»
     Фотография на водительских правах сильно отличалась от первой: жесткие черты лица, ввалившиеся щеки, высокие скулы. Мечтательное, почти грустное выражение глаз. «Хороша! — подумалось ему. — Я вполне могу ее рекомендовать, не рискуя попасть в смешное положение».
     Он развернул план окрестностей Ниццы и, стараясь запомнить маршрут, тронулся в путь. Потерянный день! По счастью, к вечеру все будет улажено, и коль скоро ему выпало побездельничать, то лучше уж делать это с приятным чувством. Дорога была не слишком запружена, и у Лоба появилась возможность поглазеть по сторонам. Он был неприятно поражен. У него создалось впечатление, что он — жертва крупного надувательства. Да, море тут ласкало взор, но оно не сумело обзавестись пляжами. Горы затейливо расположены, но из-за отсутствия перспективы похожи на театральные декорации. В этом пейзаже было что-то условное, поддельное; в нем проступала вульгарность итальянского бельканто. К счастью, стоит углубиться в горы, как, несмотря на обилие цветов, вновь обретаешь суровую, дикую красоту альпийских лугов; местами в лесу виднелись черные проплешины — следы пожаров, нередких в этих ущельях, изобилующих туристами.
     Супруги Нелли жили вверх по дороге за Грассом. Здание парфюмерной фабрики, постройки XVIII века, больше походило на крупную ферму. Оставив его слева, Лоб поехал по аллее, которая после нескольких зигзагов среди сосен и кедров выводила к современной вилле «Ирисы», названной так потому, что, как он недавно прослышал, здесь уже свыше ста лет специализировались на переработке корней этого цветка.
     Он попросил доложить о своем приезде старую горничную-корсиканку в черном, походившую на сестру-привратницу какого-нибудь монастыря. Мари-Анн Нелли вышла из своей конторы, и Лоба, как всегда, поразила ее холодноватая элегантность, которая поначалу приводила его в робость. Темно-зеленый костюм, нефритовые бусы, тонкий золотой браслет, необычный зачес волос наверх, открывающий уши и лоб, придавал ей вид прилежной ученицы; взгляд карих глаз слишком, пожалуй, пристальный или, скорее, застывший, словно в глубоком раздумье. Мари-Анн улыбнулась любезной светской улыбкой. Лоб поцеловал ей руку. Он чувствовал себя с нею на равных, хорошо защищенный условностями жестов и слов. Она проводила его в гостиную, где широкие проемы окон открывали взору горизонт с голубыми холмами, словно сошедшими с полотен художников Возрождения. Со вкусом расставленные повсюду цветы дополняли изысканность меблировки. Тут царили хороший вкус и не выставляемое напоказ богатство. Лоб молча оценил обстановку. О Зине он говорил отстраненно. Он ничего не добивался. Он описывал случай, как таковой, а Мари-Анн реагировала на каждую подробность кивком головы.
      — Сколько она зарабатывала в качестве гида? — спросила она.
      — Не имею понятия.
      — Не более тысячи двухсот франков, включая чаевые. Это средняя ставка. У меня она будет получать меньше. Я не совсем представляю себе, куда ее пристроить. Может быть, в секретариат — она ведь знает немецкий. Как, вы сказали, ее зовут?
      — Зина Маковска.
      — Я вам ничего не обещаю, господин Лоб. Вы мне ее пришлете. Мне надо ее увидеть, поговорить с ней. Взбалмошная девчонка мне не требуется. О! Вот и мой муж.
     Она пошла открывать дверь.
      — Филипп!.. У вас найдется минутка? Я хочу познакомить вас с мсье Лобом.
     Когда Нелли вошел, Лоб едва не выдал своего удивления. На нем были серые вельветовые брюки и пестрая рубашка, широко расстегнутая на груди, на ногах — разношенные мокасины. Ниже жены ростом, он выглядел здоровяком; четкие черты массивного лица напоминали одну из тех римских масок, какие можно увидеть в музеях Италии, — прямой нос, тяжелый подбородок, чувственный рот. Быстрое сильное рукопожатие.
      — Прошу прощения, — сказал он. — У меня работа в самом разгаре.
      — Филипп пытается изобретать духи, — объяснила Мари-Анн, как бы снисходительно подтрунивая над ним.
     Затем, повернувшись к мужу, добавила:
      — Господин Лоб приехал поговорить со мной насчет девушки, которая прошлой ночью пыталась наложить на себя руки. Мы постараемся ее пристроить.
      — Куда?
      — К нам на фабрику, разумеется.
      — Значит, — глядя на Лоба, сказал мсье Нелли, — вы тоже подвизаетесь в спасении утопающих!
      — Мой муж убежден, что мы только попусту теряем время.
      — Терпеть не могу неврастеников, — отрезал Нелли. — Направлять проституток на путь истинный — еще куда ни шло. Если они сошли с него — не их вина. Но признайтесь, дорогая, что с вашими подопечными вам не везет.
     Почувствовав, что лучше сменить тему, Лоб признался, что является профаном по части парфюмерии.
      — Если я вас правильно понял, выходит, изобретать духи возможно еще и в наше время?
      — Да хоть каждый день, — заверил его Нелли.
      — Может быть, мсье Лобу хочется пить? — прервала его Мари-Анн.
      — В самом деле! — воскликнул Нелли. — Где же моя голова? Вы пообедаете с нами? Да? Разумеется, да. Прежде всего мне требуется время на то, чтобы просветить вас... насчет духов.
     Мари-Анн подняла брови и закатила глаза, давая понять Лобу, что ему придется смириться, после чего, извинившись, удалилась. Лобу ничего не оставалось, как вежливо слушать.
      — Мари-Анн в это не верит, — продолжал Нелли. — Она признает один-единственный запах — натуральный. Под тем предлогом, что здесь с незапамятных времен изготовляют натуральные эссенции, мы тоже должны уважать традицию... Виски? «Чинзано»? Порто?..
      — Капельку «чинзано».
     Нелли позвал старушку горничную, открывая шкатулку с сигаретами.
      — Угощайтесь, господин Лоб. Традиция! По мне, так просто рутина... У вас хорошее обоняние?
      — Думаю, да.
      — Тем лучше. Я покажу вам свою лабораторию в Ницце... Здесь у нас тоже есть лаборатория, но мне в ней не работается. Я использую ее во время своих наездов. А там у меня полностью развязаны руки. Увидите: я разработал несколько марок, за которые не приходится краснеть. Ведь духи — та же музыка! Я вовсе не против Баха. Но вправе предпочитать ему Армстронга. Миллионы современных молодых людей предпочитают Армстронга. Так вот, я ориентируюсь на их вкус. Фиалки, жасмин — все это отошло в прошлое, годится лишь на потребу престарелых дам. Сейчас нужны духи, гармонирующие с мини-юбками, — такие, что заявляют о себе, прилипают к коже, возбуждают самца, как это происходит у животных по весне... У меня нюх на современность. Мари-Анн этого не приемлет. Разумеется, я могу ее понять... Она предпочитает не рисковать. Возможно, будь я наследником такой именитой фирмы — я бы тоже поступал благоразумно. Но будущее за вонью, а не за благовонием. Будущее вот тут!..
     Он медленно провел по носу и рассмеялся.
      — Прошу прощения! — сказал он. — Надеюсь, у вас тоже есть конек. Жизнь — все равно что лошадь. Ее надо насильно оседлать и гнать во весь опор!
     Он утомлял Лоба, который подкарауливал удобный момент, чтобы задать мучивший его вопрос. Он спросил как бы невзначай:
      — А у вас возникали какие-нибудь трения с Делом?
     Нелли расхохотался, приоткрыв хищный оскал белых зубов.
      — Ну, это хобби моей жены. Бывалочи опекали бедняков. А нынче — самоубийц. Это ее манера идти в ногу с модой. И вот всякий, кто не умеет держать в руках пистолет или не способен утонуть, в одно прекрасное утро выплывает к нашему берегу и тут же напускает на себя оскорбленный вид, как будто промашка дает право докучать всему миру. Разумеется, все они ни для чего не пригодны. И разумеется, их вешают мне на шею. Вот и вашу дамочку сбагрят мне, как только она опять станет ходить без посторонней помощи. Чем она занималась до этого?
      — Работала гидом... сопровождающей, если это вам больше нравится. Правда, мне бы не хотелось ее вам навязывать.
     Нелли наклонился и по-свойски положил ему руку на кисть.
      — Шутка, — сказал он. — Мы займемся ею. Ежели бы еще она обладала хоть каким-то обонянием! Мне требуется ассистентка с такими данными. Да только это чувство у людей атрофировано. Они разучились нюхать. Вот и приходится изобретать запахи, бьющие в нос.
     За обеденным столом Нелли оживлял беседу. У него оказался просто неисчерпаемый запас анекдотов и несбыточных замыслов. Жена рассеянно слушала его, улыбаясь парадоксам, когда видела, что Лоб улыбается. А тот говорил о Деле, указывая, в каком направлении ему следует развиваться.
      — Вот видите, — ликовал Нелли, — вы тоже живете будущим. Мари-Анн! Слышите, что говорит Лоб? Очень рад, что я больше не одинок.
     Она пропустила его намек мимо ушей и перевела разговор на их ферму в Антрево.
      — Ферма? — удивился Лоб.
      — Настоящая ферма, — подтвердил Нелли. — С коровами, курами, навозом... Там есть все!
      — И вы там живете?
      — Мы живем по соседству, — сказала Мари-Анн. — Мы отреставрировали хутор. И поскольку не имеем возможности выезжать к Лазурному берегу, проводим там уик-энд и отпуск. Надеюсь, вы нас навестите. Это в получасе езды от Ниццы.
      — Значит, у вас есть и фермеры?
      — А как же! Целое семейство из Пьемонта с выводком ребятни. И все это замечательно грязное...
      — И замечательно трудолюбивое, — мягко добавила Мари-Анн.
     Они пили кофе на террасе под большим тентом. Внизу располагалась фабрика. Грузовики доставили партию голубых цветов.
      — Первая лаванда, — пояснила Мари-Анн. Теперь Лоб почувствовал, как он выдохся после бессонной ночи. Он не любил поддаваться усталости и предпочел распрощаться, пообещав вскоре вернуться вместе с этой Зиной, которую общими усилиями они попытаются вызволить из беды. Лоб был не прочь снова остаться наедине с самим собой. В глазах у него запечатлелась картина: рабочие, поднимающие на вилы, как сено, охапки цветущей лаванды. Ему еще не случалось видеть цветы в роли сырья, и он как-то болезненно это воспринял. Дорога была забита транспортом, так что он добирался до клиники более двух часов.
     Медсестра повела его через раскаленные солнцем дворики.
      — Больной уже лучше, — сообщила она. — Но слабость еще не прошла. Вам разрешается пробыть в палате не дольше пары минут.
     Она остановилась у двери и тихонько ее приоткрыла. Лоб заблаговременно приготовил купюру, которую стеснительно сунул сестре в руку, и вошел в палату. Зина сидела в подушках с открытыми глазами, но их взгляд был мутным, как если бы она находилась в наркотическом забытьи. Лоб так и замер у изножья кровати. Девушка смотрела на него, не шевелясь, потом вдруг стала медленно сползать с подушек под простыню, так и не отрывая от него глаз, как будто подозревала его в злых намерениях.
      — Здравствуйте, — поздоровался Лоб. — Как я рад узнать, что вы уже вне опасности!
     Зина отвернулась и закрыла глаза.
      — Попытаюсь заново, — пробормотала она.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015