[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Буало-Нарсежак. Смерть сказала: может быть.

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

Глава 2

  Глава 3

  Глава 4

  Глава 5

  Глава 6

  Глава 7

  Глава 8

  Глава 9

  Глава 10

  Глава 11

  Глава 12

<< пред. <<   >> след. >>

      Глава 2
     
     Лоб ослабил галстук. Безукоризненная аккуратность, которой он неукоснительно придерживался, старания противопоставить другим свой безупречный вид, постепенно укоренившаяся в нем привычка, порою даже болезненная, беспрестанно смотреть на себя как бы со стороны — все это разом пошло прахом.
      — Нужно постараться определить, откуда звонят, — предложил он.
      — Только не через телефонную станцию, — предупредил Флешель. — И потом, даже если мы, допустим, и узнаем адрес... Я приезжаю. Выясняю номер комнаты. Меня спрашивают, почему я, собственно, интересуюсь. Я отвечаю, что речь идет о попытке самоубийства. Можете себе представить, какую реакцию это вызовет? Дежурный меня сопровождает в номер. Стучит, а за дверью разъяренный голос посылает нас ко всем чертям... На кого я буду похож? Три-четыре подобных опыта — и нам в официальном порядке запретят являться в отели. Это ясно как Божий день.
      — Ну а если за дверью никто не шелохнется? — возразил Лоб.
      — Тогда мне заметят, что прислуга еще спит, и попросят спуститься, чтобы не тревожить постояльцев.
      — Вы можете сослаться на звонки.
      — Где взять доказательства, что мне звонили? И потом: не забывайте, что Ницца — город туристов, а люди, которые находятся в городе проездом, нередко ведут себя странно. Я погублю наше дело, навлекая на него слишком много нареканий.
      — К все-таки нужно что-то предпринять! — отчаявшись, вскричал Лоб.
      — Согласен, — сказал Флешель. — Ждать!
     Лоб чуть не вспылил. Ничего, он отыграется в отчете! Сделает упор на бессилии этих служб, скудости их материальных средств, безразличии городских властей. Прежде всего следует покончить с этой жалкой кустарщиной. Один номер телефона при том, что взывать о помощи могут несколько отчаявшихся одновременно... Он повернулся к Флешелю.
      — А что, если вам сейчас кто-нибудь позвонит и займет ваш номер на час? Что станет с этой девушкой?
     Флешель метнул на Лоба такой острый взгляд из-под мохнатых бровей, что заставил его почувствовать себя неловко.
      — Не бойтесь, мы ее не потеряем.
      — Тем не менее... вообразите себе...
      — Я лишен воображения...
      — Будь у вас три-четыре телефонных номера...
      — И мы превратились бы в контору по внешнеторговым связям.
     Лоб предпочел выйти на улицу. То был час, когда предутренняя свежесть уже возвещала об окончании ночи. Перед полицейским участком потягивался со сна инспектор в рубашке с закатанными рукавами. С соседнего цветочного рынка доносился слабый аромат, напоминающий запах парикмахерской. «Собственно говоря, — подумал Лоб, — какое мне дело до этой девушки?» Алкоголики, наркоманы, люди, склонные к самоубийству, — все, кого он относил к «группе риска», — внушали ему какое-то отвращение. Они были грязные. Вульгарные. Лоб терпеть не мог с ними сталкиваться. Он тщательно привел в порядок галстук, приглаживая волосы, провел ладонями по вискам и, успокоившись, вернулся в дежурное помещение. Флешель пил вторую чашку кофе.
      — Не беспокойтесь, господин Лоб. Она перезвонит... Теперь я в ней разобрался. В прошлом году я имел дело с девчушкой... семнадцати лет... Так вот она держала нас в напряжении три дня кряду... Три дня!
      — И вам удалось ее спасти?
      — Разумеется! Ее отец, видите ли, женился вторично. Она ревновала.
      — И только поэтому?..
      — Представьте, да. Только поэтому из-за какого пустяка!
     Лоб снял с крючка куртку, по привычке проверил, все ли на месте: носовой платок — в правом кармане, сигареты и зажигалка — в левом, бумажник, расческа в футляре... Самое время распрощаться. Ночь миновала. Он увидел все, что хотел. Тогда почему он мешкает?
     Привыкший за собой наблюдать, запрещать себе какие-либо увертки, строго следовать своим принципам, Лоб вынужден был себе признаться, что оставался из интереса к Флешелю, желая посмотреть, выпутается ли тот из создавшейся ситуации. Ему не нравился непререкаемый тон Флешеля. Сам он, возникни у него желание покончить с собой, предпочел бы идти до конца без всяких проволочек, без этих жалких доверительных признаний, этой манеры выворачивать наизнанку перед кем-либо душу! По счастью, мысль о самоубийстве ему никогда не придет в голову. О том, чтобы оставить после себя окровавленный труп, нечего и думать! Женщины, да. Такие толстяки, как Флешель, да. Они слишком эмоциональны и полнокровны!
     Мысли Лоба перебил телефонный звонок. Он без спросу взял вторую трубку и узнал голос, как только Флешель взял свою.
      — Не бойтесь, малышка, — увещевал Флешель. — Вы не одна. Ну поделитесь со мной своими невзгодами.
     Она подыскивала слова, что-то бормотала, и Лоб задался вопросом: а не находится ли она уже под действием таблеток? У Флешеля явно создалось такое же впечатление, поскольку он поспешил ее спросить:
      — Вы ничего такого не глотали?
      — Нет.
      — Истинная правда?
      — Да, правда.
      — Ну тогда еще не все потеряно. Послушайте, давайте рассуждать здраво... У вас совсем нет денег?
      — Нет.
      — Я вам их раздобуду. Нет больше работы?
      — Нет.
      — Я вам ее найду.. Что вы умеете делать17
      — Я умею...
     Она примолкла, задыхаясь, потом закричала:
      — С меня хватит... всего... Вам не понять... Никто не может меня понять! Все, что бы я ни делала оборачивается против меня... Я слишком несчастна.
      — Вы не больны? — спросил Флешель.
      — Нет... Не то чтобы больна... У меня нет сил жить — вот и все.
     Накрыв микрофон ладонью, Флешель быстро зашептал:
      — Если она пускается в объяснения, значит, наша взяла!
     Потом он продолжил, прикрыв глаза и словно напрягая все силы, чтобы представить себе эту молодую женщину, перенести ее образ в эту комнату.
      — Почему? — спросил он. — Вы утратили желание жить, если я вас правильно понял?
      — О-о! Что вы! Мне бы так хотелось жить! Но мне не дают.
      — Вам кто-нибудь угрожает?
     Из трубки все еще доносилось ускоренное, лихорадочное дыхание, мучительно отзывавшееся у Лоба в душе.
      — Нет.
     Голос нащупывал ответ, как это бывает после нескончаемых споров с самим собой, когда создается впечатление, что докопаться до истины невозможно. Лобу это было так знакомо!
      — Нет... Врагов у меня нет... Виной всему складывающиеся обстоятельства. Жизнь стала для меня невыносимой.
     Она присовокупила несколько слов по-немецки, которые Лоб сразу же мысленно себе перевел, но от Флешеля их смысл ускользнул. Сморщив лоб от усилия понять, он выпрямился.
      — Что она сказала?
      — Что ей не везет.
     Флешель покачал головой. Лоб почувствовал, что это выше его понимания. Несомненно, он привык иметь дело с бедными девушками без затей. Но вот стоило обратиться к нему девушке с натурой более тонкой... А на сей раз он столкнулся с существом неординарным. Голос, акцент, тон — все звучало изысканно, свидетельствовало об образованности. Случай явно не для Флешеля. Лоб вытянул руку.
      — Позвольте мне продолжить?
     Но Флешель, дернув подбородком, велел ему молчать.
      — Везенье, — сказал он, — приходит и уходит. Какое-то время на тебя обрушиваются жестокие удары судьбы, а потом, без видимой причины, наступает просвет...
     Незнакомка слушала, несомненно разочарованная такими банальностями. Она ожидала иного — Лоб был в этом уверен. Следовало найти более интимный, доверительный тон, сказать о своего рода бегстве от счастья, отравляющем всякую радость, делая любовь смехотворной. Следовало создать атмосферу некоего соучастия в покорности судьбе. Флешель же обращался с ней как с горничной.
      — Ваши родители... — начал он.
      — У меня нет родителей. «Поделом ему», — подумал Лоб.
      — Ваши друзья?
      — У меня нет друзей. « Поделом!»
      — Ну что ж, тогда я, — взорвался Флешель, — я запрещаю вам делать глупости, слышите? Сироты, одиночки — я знаю множество примеров. Я даже знаю девушку, которая живет в стальном легком, как рыба в аквариуме, что не помешало ей сдать экзамены...
      — ...и рожать детей, — вдруг в сердцах сказал голос.
     Флешель стиснул зубы и переложил трубку в другую руку. Он спросил со всей мягкостью, на какую только был способен:
      — Послушайте, мадемуазель, когда вы мне позвонили, у вас была какая-то цель, не правда ли?
      — Да...
     Пауза. Лоб почувствовал, что она заплакала.
      — Алло! — кричал в микрофон Флешель.
     Щелчок в аппарате, когда собеседник вешает трубку, прозвучал в их ушах ударом гонга. Флешель, тяжело вздохнув, в сердцах ударил трубкой по руке.
      — Как же это глупо получилось! Нет, да неужели...
     Он виновато смотрел на Лоба.
      — Я впервые вышел из терпения, господин Лоб. Мне не следовало... разумеется... Но эти юные создания с их воображаемыми горестями... Временами так и хочется их отшлепать!
     Он снова водрузил телефон на подставку и встал, тыча пальцем в Лоба.
      — У меня был сын... Возможно, мадам Нелли вам рассказала... Он покончил с собой в девятнадцать лет... Я находился далеко — служил в Порт-Саиде... И так никогда и не доискался, почему он пустил себе пулю в лоб... Если бы я был с ним построже, если бы я муштровал его, как муштровали меня... — Он нервно сжимал и разжимал кулаки. — Вот почему я оказался здесь. И уже шесть лет выслушиваю их разглагольствования, бредни, колкие замечания. «Невезенье»! — Он усмехнулся. — Что значит «невезенье»?.. Как будто человек заслуживает сплошного везенья.
     «А что такое "заслуживает"?» — чуть было не парировал Лоб, но предпочел хранить молчание перед этим старым человеком, который только что проиграл партию и силился сохранить лицо.
     Флешель открыл шкаф и достал общую тетрадь в твердой обложке, ручку и чернильницу.
      — Мой судовой журнал, — пояснил он. — Я заношу сюда все ночные происшествия. Привычка моряка. Однако это полезно, сами убедитесь!
     Он тяжело сел за стол и раскрыл тетрадь, продолжая вполголоса диктовать себе:
      — Три часа пятьдесят минут... Вторично звонила девушка, не назвавшись по имени... Возраст: двадцать три года... Круглая сирота... Без средств к существованию ...
     Лобу хотелось добавить: «Блондинка, хорошенькая». С минуту он шестым чувством воображал себе ее именно такой, и, будь перо в руке у него, он уточнил бы: «Умница, образованная, впавшая в отчаяние по мотивам, достойным уважения».
      — Еще не доказано, что она не позвонит в третий раз, — заметил Флешель. — Она еще не все выложила. В конце концов, возможно, я и имел основания говорить с ней резко.
      — Сожалею, — сказал Лоб, — я вам мешаю. Я пошел.
      — Останьтесь, господин Лоб. Сделайте одолжение. Присаживайтесь и выпейте кофейку. Вам это нужно не меньше, чем мне. А вдруг она снова заговорит по-немецки...
     Лоб сел, но так и не притронулся к крышечке с кофе, от которого шел пар. Никакого желания пить из нее после толстяка.
      — Мне бы и в голову не пришло, что она немка, — продолжал Флешель.
     Он дописал: «Возможно, немка по происхождению».
     Следуя ходу своих мыслей, он скрестил руки и заглянул Лобу в глаза.
      — Уверен, что она еще объявится... Есть слово, которого она не смогла произнести. Может, ее сковывает стыд... или удерживает желание, в котором она не решается признаться. Понимаете, если бы мы могли в последний момент подарить им... ну, не знаю... скажем, зверька, котенка, канарейку, что-нибудь живое и хрупкое... это могло бы их удержать.
     «Он добрый, — думал Лоб. — Великодушный. И я его глубоко обижу, если не выпью предложенный кофе. Ну почему так получается, что я всегда делаю то, чего бы мне не хотелось?» Лоб отпил обжигающую жидкость. Он устал. Внезапно он почувствовал, что с него довольно Флешеля и этой девушки, которая никак себя не убьет. Скорее бы вернуться к себе в отель — горячая ванна, час сна на террасе и ни о чем не думать. Но ему не удавалось отрешиться от воспоминания о голосе. В особенности ему запомнился крик души: «О-о! Я так хотела бы жить!» Неужели можно до такой степени любить жизнь! Это непристойно!
     Лоб замаскировал зевок ладонью и заставил себя пройти несколько шагов. За окном в бледном свете утра начали проступать, напоминая зарисовки углем, выдержанные в итальянском стиле фасады домов. Со стороны моря взмыл в небо «боинг» — пронзительный свист, заполнив собой пространство, растаял. Лоб подумал, что еще ни разу в жизни не видел умирающего. Его мать... Он был слишком молод. Отец... Он жил тогда в интернате. А когда приехал, гроб уже закрыли. Он отказался от ночного бдения при покойнике, скомпрометировав себя в глазах слуг. Но он часто силился вообразить себе мертвое лицо. В музеях он мечтательно простаивал перед посмертными масками. Почему? А теперь он ожидал конца — конца спектакля! Еще немного — и он бы прошептал: «Поскорей бы уж!»
     Он рассеянно прочитал на прикрепленном к стене листке фамилии коллег Флешеля: «Филипп... Меркюдье... Дотто...»
      — Она не заставит себя ждать, — как бы извиняясь, произнес Флешель.
     Лоб оглядел комнату. Теперь он мысленно ее переоборудовал, обставлял офисной мебелью — вращающиеся на стержне картотеки, коммутатор, крупный план города... И сказал себе: нет, это помещение все равно никуда не годится. Оно расположено в неподходящем месте; следовало бы подыскать что-нибудь поприличней, попросторней, посолидней, с помещениями для консультаций, службой аттестации. Зачем спасать людей от смерти, если впоследствии не снабжать их средствами к существованию? Возьмем эту девушку. У нее наверняка имелись веские причины расстаться с жизнью, но такие причины возникают из-за неудовлетворенных потребностей! Будь у нее деньги и работа — она не сочинила бы целый роман. Лоб терпеть не мог людей из романов!
     Если он, отторгая их от себя, все же сюда пришел, то главным образом из-за предчувствия, что сумеет проникнуть в отталкивающий мир слез, признаний, жалоб и заклинаний. Эта убогая комнатушка идеально подходила для откровенных излияний. Переменить обстановку и изгнать слащавое сюсюканье! Построить благотворительность на прочном фундаменте. В сущности, кто такой кандидат в самоубийцы? Перемещенное лицо. Достаточно подыскать ему новую родину. Компьютер с успехом заменил бы нескольких Флешелей. Во что все это станет?.. Лоб уже перебирал в уме цифры, когда зазвонил телефон. Флешель тут же положил руку на аппарат.
      — Что я вам говорил?! — прошептал он. — Алло? Слушаю вас.
     Лоб бесшумно завладел второй трубкой.
      — Вы хотите мне что-то поведать? — продолжал Флешель. — Я готов прийти вам на помощь... С какой целью вы мне позвонили?
     Она молчала, возможно испытывая проницательность Флешеля.
      — Знаете, мы о вас ничего не спрашиваем... А с другой стороны, располагая всякого рода возможностями, могли бы негласно прийти вам на помощь...
      — Цветы, — сказала она. Флешель удивленно переспросил:
      — Цветы?
      — Я прекрасно знаю, — еле слышно прошептала она, — меня закопают, как собаку.
      — Полноте!
      — Конечно. Так уж заведено. Священники отворачиваются от самоубийц. Никто меня не проводит на кладбище. Но я ушла бы из жизни менее несчастной, если бы знала, что на мою могилку станут класть цветы... какое-то время... я так люблю цветы... Обещайте... Вот видите... вы не хотите даже пообещать...
     Флешель бросил отчаянный взгляд на Лоба, который потупил взор.
      — Обещаю, — строго сказал Флешель. — Но в таком случае сообщите свой адрес и назовитесь.
      — Вы и сами сумеете навести справки.
      — Не кладите трубку, — взмолился Флешель. — Я буду...
      — Прощайте, — шепнул голос. — И спасибо... спасибо.
     Лоб осторожно повесил трубку на место и отошел от Флешеля. Он хотел было уйти на цыпочках.
     Позади него Флешель выдохнул так, как человек, разбитый усталостью.
      — Ну конечно же, я провожу ее на кладбище, — сказал он. — Я их всех провожаю. Что она себе думает?.. Ну, а пока...
     Теперь небо окрасилось в розовые тона. Скоро начнется праздник радужного света над недвижным городом. Флешель набрал номер.
      — Вы вели себя бесподобно, — сказал Лоб, не оборачиваясь.
      — Алло... Центральная полиция? Говорит Флешель... Да, спасибо... Нам только что звонили... Девушка, которая, вероятно, сейчас покончит жизнь самоубийством... О-о! Я этого страшно боюсь... Знаете, когда они решают идти до конца... Нет, никаких данных у нас нет. Двадцать три года... Возможно, студентка. Дайте мне знать сразу, как получите сообщение... Да нет! Достаточно соседу услышать что-либо подозрительное... Так уж бывало не раз. И еще, доложите об этом случае комиссару, когда он появится... Пожалуйста, держите меня в курсе.
     Он положил трубку и объяснил Лобу:
      — Комиссар Моруччи — друг и оказывает нам немало услуг.
     Потом Флешель в свою очередь подошел к порогу и, прищурившись, глянул на предрассветное небо.
      — Прими она какое-нибудь зелье, — пробурчал он, — у нас еще оставались бы шансы. А вот если у нее револьвер...
     Первые голуби, распрямив крылья, падали с крыш посреди стада припаркованных машин. Воздух был приторный до тошноты.
      — Если я вам понадоблюсь, — сказал Лоб, — вы знаете, где меня найти. Так или иначе, я зайду днем поработать в ваших архивах.
     Он протянул руку Флешелю, который ее рассеянно пожал, и перешел через дорогу к своему «вольво». Флешель снова уселся за свою писанину. Лоб видел, как он раскрыл тетрадь. Наверняка допишет недостающую строку отчета: «Скончалась на рассвете». Лоб включил сцепление и медленно выехал на Приморский проспект. Перед его глазами открывался вид, как с почтовой открытки. Но и вся Женева с ее озером походила на яркую почтовую открытку. А сам он в своей красной машине выглядел ее деталью, статистом из рекламных роликов, которые позируют перед камерой, застыв то в одной позе, то в другой. Реальной была лишь девушка в предсмертной агонии со слипшимися от пота волосами, в убогом номере отеля. Лобу все еще слышался ее голос, и он не переставал отвечать ей, как если бы ему было жизненно необходимо оправдаться; как если бы незнакомка в смертной муке презирала именно его, Лоба, кого, между прочим, тоже особо не баловала судьба. Есть, размышлял он, разочарование громогласное, с фальшивым пафосом, к примеру, на почве страсти, болезни, веры; разочарование, репетируемое, как роль перед зеркалом; есть и другие — мелкие разочарования, будничные, переживаемые из-за безразличия, неверия. Они проступают на лице маской смерти. Но разве такие не в счет? Вот разве он сам приемлет себя таким, какой есть? А между тем продолжает жить и не закатывает истерик! Идиотка!..
     Лоб повернул назад к порту, еще издали высматривая свой отель, окна своего номера. Ему нравился его старинный, благородный фасад над недвижным зеркалом залива. По вечерам он любил выкурить на балконе тонкую голландскую сигару, наблюдая движение катеров или следя за теплоходом «Наполеон», идущим к причалу с грузом туристов. Отражение вспыхивающих на воде огней, скрип якоря, глубокое дыхание моря в листве платанов — все это на мгновение звучало нежной мелодией скрипки, мелодией счастья. Главное — остерегаться поверить в возможность счастья. Быть всегда начеку. Чтобы не остаться в дураках!
     Лоб остановил машину на набережной, прямо напротив подтянутых к берегу лодок. Сердце у него екнуло, когда с соседних улиц до его слуха донеслись две ноты сигнала кареты «скорой помощи». В этом городе сирена «скорой помощи» давно стала самым привычным звуком, заменившим крик петуха. Он вовсе не означал, что девушку удалось обнаружить.
     Лоб пересек улицу, вошел в отель. Ночной дежурный дремал в приемной. Несмотря на вентиляторы, воздух был влажный, липкий. В лифте еще держался пряный запах духов, усиливая грусть Лоба. В комнате стояла жара, металлические перила балкона уже нагрелись. День явно обещал быть знойным. В котором часу им что-либо станет известно? Может быть, и никогда! Возможно, в последнее мгновение она одумалась. И потом, какое это имеет значение? Лоб вспомнил статистические данные по Франции: около семи тысяч самоубийств ежегодно, что составляет примерно двадцать в день. В эту самую минуту в Париже, Лионе, Кемпере на носилки укладывают трупы самоубийц. Двери открываются, люди перешептываются. Эта девушка — всего лишь один из таких обломков ночного кораблекрушения и достойна жалости не более, чем другие. У Лоба не было времени на то, чтобы обременять себя ее случаем. Он наполнил ванну, поставил на стол пишущую машинку. В этом отчете ему не следует задевать чьи-либо чувствительные струны, и прежде всего супругов Нелли. Нельзя забывать, что Мари-Анн Нелли — одна из тех, кто щедро жертвует на благотворительные цели. Готовясь побриться, Лоб заказал себе в номер чашку чая и сдобные рогалики. Его вновь охватила потребность работать, организовывать, руководить, которая еще немного — и приведет его в кресло, столь продолжительное время занимаемое его отцом. Однако он не удовольствуется скромным местом управляющего... Тихонько зазвонил телефон.
      — Алло?
     Лоб узнал голос Флешеля — ворчливый, потрясенный.
      — Свершилось! Наконец-то мы ее отыскали... Я только что перевез ее в клинику... Успели в последний момент... Вены на запястьях вскрыты... Прошу прощения... Я торопился... Ее спасут.
      — Чем могу быть полезен? — спросил Лоб.
      — Ну что ж... Вы ведь хотели ее видеть, не так ли? Для вашего... статистического отчета...
     Теперь, когда на душе Лоба полегчало, у него пропало всякое желание заниматься этой девицей. Желая потянуть с ответом, он спросил:
      — Как ее зовут?
      — Зина Маковска. По происхождению она полька.
      — И конечно же блондинка?
      --Да.
     Зина! Какое нелепое имя!
      — Ну так что? — настаивал Флешель. — Вы поедете?
      — Ладно, — согласился Лоб. — Заезжайте за мной.
     Он закрутил краны в ванной, критически посмотрелся в зеркало над умывальником. «Я вполне созрел для Армии спасения!» — подумал он.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015