[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Оноре де Бальзак. Урсула Мируэ

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  продолжение

  продолжение

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  продолжение

продолжение

  продолжение

  Комментарии

<< пред. <<   >> след. >>

     
     
     Почтмейстер, запершийся для пущей безопасности в спальне жены, не медля ни секунды схватил фосфорическую трутницу, но Господь дважды послал ему знамение — две спячки не загорелись. Только третья наконец зажглась. Почтмейстер сжег в камине письмо и завещание и, хотя предосторожность эта была совершенно излишней, разворошил золу, чтобы прикрыть остатки бумаги и сургуча. Потом, вне себя от возможности завладеть тридцатью шестью тысячами франков ренты втайне от жены, он чуть не бегом бросился в дом дяди, движимый лишь одной мыслью, мыслью простой и ясной — единственной, какая могла родиться в его неповоротливом уме. Почтмейстер ни на секунду не задумался над тем, что делает; его волновали только способы обойти препятствия — ведь три семейства, наконец Ощутившие себя хозяевами положения, уже полностью заняли дом.
      — А вы что здесь делаете? — спросил он Массена и Кремьера. — Неужели вы думаете, что мы позволим разграбить дом и бумаги? Мы — законные наследники, мы не можем сидеть сложа руки. Вы, Кремьер, бегите к Дионису и скажите, чтобы он пришел засвидетельствовать смерть. Я, конечно, помощник мэра, но не могу же я подписывать свидетельство о смерти собственного дяди... Вы, Массен, позовите Бонграна, чтобы он наложил печати. А вы, сударыни, — обратился он к Зелии и женам Массена и Кремьера, — присмотрите за Урсулой. Тогда все будет в целости и сохранности. А главное, закройте калитку, чтобы никто не мог выйти!
     Дамы, поняв, что почтмейстер прав, побежали в комнату Урсулы и нашли это благородное создание, эту девушку, которую подозревали в стольких грехах, коленопреклоненной; с залитым слезами лицом она молилась. Предчувствуя, что наследницы недолго пробудут наверху, и опасаясь подозрительности своих сонаследников, Миноре, не мешкая, бросился в библиотеку, отыскал нужную книгу, вынул из нее три облигации на предъявителя, а из соседнего тома — десятка три банковских билетов. Как ни груба была натура великана, кража далась ему нелегко; в ушах зашумело, кровь застучала в висках. Хотя на дворе было холодно, спина у почтмейстера взмокла. Ноги у него подкашивались, и в гостиной он рухнул в кресло, словно оглушенный.
      — Слыхали, как наследство развязало язык толстяку Миноре? — спросил Массен у Кремьера, выйдя на улицу. — Подите туда, подите сюда! Во всем-то он разбирается.
      — Да, для такого увальня он выглядел вполне... — Постойте! — вдруг встревожился Массен. — Но ведь там осталась и его жена! Двое Миноре — это уж чересчур! Делайте, что он сказал, а я бегу назад.
     Поэтому не успел почтмейстер опуститься в кресло, как увидел у калитки разгоряченного секретаря суда, который с проворством куницы спешил в дом покойника.
      — Ну, что еще стряслось? — спросил почтмейстер, впуская сонаследников во двор.
      — Ничего, я вернулся посмотреть, как будут накладывать печати, — ответил Массен, бросив на почтмейстера взгляд дикого кота.
      — Скорее бы их наложили — тогда мы сможем разойтись по домам.
      — Нет уж, надо непременно оставить здесь сторожа. Старуха Буживаль ради девчонки способна на все. Мы позовем Гупиля.
      — Гупиля! — воскликнул почтмейстер. — Ему дашь палец, так он всю руку откусит!
      — Там поглядим, — продолжал Массен. — Дом опечатают через час, а ночь наши жены проведут возле покойника — вот заодно и посторожат. Похороны завтра в полдень. Опись начнут не раньше чем через неделю.
      — Однако, — усмехнулся великан, — если выставить отсюда девчонку, можно будет позвать служителя из мэрии — он приглядит и за печатями, и за домом.
      — Отлично! — воскликнул секретарь. — Возьмите это на себя, вы ведь теперь глава рода Миноре.
      — Сударыни, сударыни, — сказал Миноре, — прошу вас, оставайтесь в гостиной; тут не до обеда — надо проследить за тем, как будут наложены печати, чтобы ничего не пропало.
     Потом он отозвал в сторону свою жену и поделился с нею планом Массена насчет Урсулы. Все три наследницы, давно мечтавшие расправиться с "девчонкой" и отомстить ей, с восторгом ухватились за идею выгнать ее из дома. Зелия и госпожа Массен попросили Бонграна как друга покойного передать Урсуле, чтобы она покинула дом. Бонгран возмутился:
      — Выгоняйте ее сами из дома ее отца, крестного, дяди, благодетеля, опекуна! Идите и вышвырните ее на улицу на глазах у всего города — вы, обязанные получением этого наследства только благородству ее души! Вы считаете ее способной обокрасть вас? Так поставьте сторожа при печатях, вы имеете на это право. Кстати, знайте, что я не стану опечатывать ее комнату, — это ее жилище, и все, что там находится, принадлежит ей. Я извещу девушку о ее правах и попрошу собрать в этой комнате все ее имущество... Не бойтесь, в вашем присутствии, — добавил он, услышав ропот наследников.
      — Ну? — спросил сборщик налогов у почтмейстера и дам, изумленных гневной отповедью Бонграна.
      — Ай да судья! — воскликнул почтмейстер.
     Урсула в полуобмороке сидела на маленькой козетке, запрокинув голову; волосы ее разметались по плечам, к горлу то и дело подступали рыдания. Глаза девушки затуманились от слез, веки покраснели, одним словом, она была в полном изнеможении, и вид ее смягчил бы кого угодно, даже диких зверей — но не наследников.
      — Ах, господин Бонгран, после моего праздника — смерть и траур, — в словах Урсулы звучала поэзия, неразлучная с прекрасными душами. — Вы ведь знаете, каким он был; за двадцать лет я не слышала от него ни одного резкого слова! Я думала, что он будет жить до ста лет! Он был мне матерью, — вскрикнула она, — и какой прекрасной матерью!
     Она разрыдалась и снова бессильно откинулась на спинку козетки.
      — Дитя мое, — сказал мировой судья, услышав шаги наследников на лестнице, — оплакивать его вы сможете всю жизнь, а делом нужно заняться немедленно; соберите все принадлежащие вам вещи, и пусть они хранятся в вашей комнате. Наследники требуют, чтобы я наложил печати...
      — О, пусть берут все, что хотят! — гневно воскликнула Урсула, поднявшись. — Все, что у меня есть драгоценного, "ранится здесь, — и она ударила себя в грудь.
      — Например? — спросил почтмейстер, чья отвратительная физиономия показалась в эту минуту в дверях.
      — Воспоминание о его добродетелях, о его жизни, обо всех его речах, память о его небесной душе, — гордо сказала девушка, воздев руку; глаза и все лицо ее сияли.
      — И еще ключ! — воскликнул Массен, и поднявшийся наверх вместе с почтмейстером; с кошачьим проворством он метнулся к ключу, выпавшему из-за корсажа Урсулы, и схватил его.
     Девушка покраснела.
      — Это ключ от его кабинета, он послал меня туда перед смертью.
     Обменявшись зловещими улыбками, двое наследников посмотрели на мирового судью; в глазах их было написано оскорбительное подозрение, деланное у почтмейстера и неподдельное у Массена. Урсула поняла, что скрывается за этими взглядами, и вскочила; в лице ее не осталось ни кровинки, глаза метали молнии; охваченная одним из тех порывов, которые могут стоить жизни, она сказала сдавленным голосом: "О господин Бонгран, всем, что находится в этой комнате, я обязана крестному, пусть забирают все, одежда моя на мне, я уйду отсюда и никогда не вернусь". Девушка скрылась в спальне своего опекуна и, несмотря на уговоры слегка сконфуженных наследников, не соглашалась ее покинуть. Она велела тетушке Буживаль снять две комнаты на постоялом дворе при старой почте, а затем подыскать в городе какое-нибудь жилье для них обеих. Потом зашла к себе за молитвенником и до утра молилась и оплакивала покойного вместе с кюре, викарием и Савиньеном. Молодой дворянин пришел вечером, после того как мать его легла спать, и молча преклонил колена рядом со своей возлюбленной, которая печальной улыбкой поблагодарила его за то, что он верен ей и разделяет ее горе.
      — Дитя мое, — сказал мировой судья, передавая Урсуле объемистый сверток, — одна из наследниц вашего дядюшки собрала все, что может вам понадобиться в первое время, а остальное ваше имущество вы сможете получить только через несколько дней, когда снимут печати. В ваших интересах я опечатал и вашу комнату.
      — Спасибо, сударь, — ответила девушка, пожав ему руку. — Посмотрите на него — правда ведь, он как будто спит?
     Лицо старика обрело ту недолговечную красоту, какая отличает лишь лица людей умерших без мучений; оно словно излучало свет.
      — Не говорил ли он вам чего-нибудь по секрету перед смертью? — шепотом спросил мировой судья у Урсулы.
      — Нет, — ответила девушка, — он, правда, поминал какое-то письмо...
      — Превосходно! оно не пропадет, — обрадовался Бонгран. — В таком случае очень кстати для вас, что они потребовали наложить печати.
     На рассвете Урсула попрощалась с домом, где протекло ее счастливое детство, со скромной комнаткой, в которой к ней пришла любовь и которая была ей так дорога, что, забыв на мгновение о своем безутешном горе, она заплакала оттого, что ей приходится покидать этот тихий и мирный приют. Бросив последний взгляд на свои окна и на окна Савиньена, она вышла со двора и направилась на постоялый двор в сопровождении тетушки Буживаль, которая несла узел с ее вещами, мирового судьи, который вел ее под руку, и своего нежного покровителя Савиньена. Так сбылось пророчество недоверчивого юриста, чьи мудрые предостережения не возымели действия: Урсулу ждала бедность и Притеснения наследников.
     Под вечер весь город явился на похороны доктора Миноре. Узнав о том, как обошлись наследники с приемной дочерью покойного, немурцы в большинстве своем нашли их поведение естественным и законным: дело шло о наследстве, покойник был таимник, Урсула могла вообразить, что вправе на что-то претендовать, наследники защищали свое добро, да и вообще они немало унижений хлебнули от девчонки при жизни доктора, который их ни в грош не ставил. Дезире Миноре, который, как говорили злые языки, в новой своей должности не хватал звезд с неба, прибыл к началу заупокойной службы. Урсула не смогла присутствовать на похоронах — смерть крестного и оскорбления наследников так потрясли ее, что у нее началась горячка.
      — Посмотрите только на этого лицемера! Он еще плачет, — говорили наследники о Савиньене, глубоко опечаленном смертью доктора.
      — Весь вопрос в том, есть ли у него причина плакать, — ответил Гупиль. — Смеяться пока рано, печати еще не сняты.
      — Ладно, — сказал Миноре, которому нечего было бояться, — вечно вы нас пугаете зазря.
     Когда похоронная процессия двинулась из церкви на кладбище, Гупиль испытал жестокое разочарование: он хотел взять Дезире под руку, но помощник прокурора не дал ему руки, отрекшись таким образом от старого товарища на глазах у всего Немура.
     "Не стоит ссориться, иначе я не смогу отомстить", — подумал старший клерк, чье черствое сердце наполнилось обидой, как губка водой.
     Чтобы снять печати и начать опись, Бонграну требовалось получить от королевского прокурора, в чьем ведении находилась по закону опека над сиротами, право представлять его. Через десять дней печати наконец были сняты, и Мировой судья начал, строго соблюдая формальности, описывать наследство Миноре. Дионису это дело, сулило доходы, Гупиль любил творить зло, поэтому опись затягивалась. В перерыве между своими трудами нотариус, клерк, наследники и свидетели завтракали, как правило, в доме покойного доктора, попивая превосходные вина ив его погреба.
     В провинции, а особенно в маленьких городках, где каждый живет в собственном доме, нелегко найти жилье. Поэтому всякое заведение продается здесь обычно вместе с домом. Мировой судья, которому прокурор поручил защищать интересы сироты, не нашел иного способа переселить ее с постоялого двора, кроме как купить маленький домик, стоящий на пересечении Главной улицы и моста через Луэн. С улицы вы попадали в прихожую, а оттуда — в единственную комнату первого этажа; за ней располагалась кухня, дверь которой выходила в маленький внутренний дворик площадью не больше тридцати квадратных футов. Оба окна комнаты смотрели на улицу. Узкая лестница, куда свет падал из крохотных окошек, выходящих на реку, вела на второй этаж; там было три комнаты, а над ними — две мансарды. Мировой судья взял взаймы две тысячи франков у тетушки Буживаль, чтобы уплатить первый взнос за этот дом, стоивший в общей сложности шесть тысяч франков, и уговорился с владельцем о рассрочке. Поскольку Урсула хотела выкупить у наследников библиотеку доктора, Бонгран приказал сломать перегородку между двумя комнатами второго этажа, чтобы разместить там длинные книжные шкафы с улицы Буржуа. Савиньен и мировой судья так торопили рабочих, прибиравших, красивших и отделывавших заново новое жилище Урсулы, что к концу марта оно было уже готово, и, перебравшись сюда с постоялого двора, сирота поселилась в точно такой же комнате, как и прежде, так как мировой судья, лишь только были сняты печати, перевез в уродливый дом на Главной улице мебель Урсулы с улицы Буржуа. Тетушка Буживаль обосновалась наверху, в мансарде; молодая хозяйка могла вызвать ее, потянув шнурок звонка, висевший над изголовьем ее постели. Комната, отведенная под библиотеку, и весь первый этаж были покрашены и оклеены новыми обоями, но не обставлены, поскольку распродажа мебели покойного доктора еще не состоялась, а Урсуле хотелось приобрести его вещи. Хотя мировой судья и кюре знали характер Урсулы, они все же опасались, что девушка тяжело перенесет внезапный переход от роскоши и блеска, к которым приучил ее крестный, к жизни, полной лишений. Что же до Савиньена, то ему было больно до слез. Поэтому он тайком не раз доплачивал рабочим и обойщику, стремясь, чтобы новое жилье Урсулы, по крайней мере изнутри, ничуть не отличалось от прежнего. Однако девушка, для которой счастье заключалось в возможности видеться с Савиньеном, восприняла перемену с кротким смирением. Старые друзья Урсулы с восхищением убедились — в который раз! — что боль ей причиняют лишь страдания душевные. Горечь утраты, которую Урсула испытала после смерти крестного, совершенно заслонила от нее ее бедственное положение, а между тем положение это поставило новые преграды на пути к ее браку с Савиньеном. Молодой человек, видя, в каких условиях вынуждена жить его избранница, сделался так печален, что в день переезда в новый дом девушка, выходя из церкви после обедни, шепнула ему: "Любовь терпелива, мы подождем!"
     Как только Бонгран вывел первую строку описи наследства, Массен, по наущению Гупиля, который переметнулся на его сторону, движимый тайной ненавистью к Миноре и надеждой, что расчетливый ростовщик окажется податливее, чем прижимистая Зелия, решил потребовать от господина и госпожи де Портандюэр уплаты долга. Старая дама была ошеломлена, узнав, что ей необходимо в двадцать четыре часа заплатить наследникам сто двадцать девять тысяч пятьсот семнадцать франков пятьдесят пять сантимов с процентами за отсрочку, в противном же случае на ее имущество будет наложен арест. О том, чтобы занять такую сумму, нечего было и думать. Савиньен отправился в Фонтенбло посоветоваться с тамошним стряпчим.
     "Вы имеете дело со скверными людьми, они не пойдут на мировую и будут преследовать вас по всей форме, чтобы заполучить Бордьерскую ферму, — сказал стряпчий. — Самое лучшее было бы продать ферму добровольно, чтобы избежать судебных издержек".
     Эта безотрадная весть сразила старую бретонку, тем более что сын мягко заметил ей, что если бы она согласилась на его брак с Урсулой при жизни доктора, тот, конечно, простил бы долг мужу своей воспитанницы, и ему не грозила бы нищета. Хотя Савиньен ни в чем не упрекал мать, эти доводы вместе с мыслью о скорой и полной потере имущества произвели на нее убийственное впечатление. Узнав об этой беде, Урсула, едва оправившаяся от горячки и от удара, нанесенного ей наследниками, совершенно пала духом. Любить и не иметь возможности помочь любимому — одна из самых страшных мук для женщины благородной и деликатной.
      — Я хотела купить дом дяди — я куплю дом вашей матери, — сказала она Савиньену.
      — Это невозможно, — возразил он. — Вы несовершеннолетняя и не сможете продать вашу ренту без разрешения прокурора, а он его не даст. Да и вообще нам не выстоять. Весь город радуется разорению дворянского семейства. Эти буржуа готовы наброситься на нас, как свора собак на добычу. К счастью, у меня есть десять тысяч франков, на которые матушка сможет прожить до окончания этого злополучного дела. К тому же опись имущества вашего крестного еще не закончена, и господин Бонгран не теряет надежды найти завещание в вашу пользу. Его, как и меня, очень удивляет, что вы остались без денег. Доктор так часто рассказывал нам о той блестящей будущности, которую он вам уготовил, что мы никак не ожидали подобной развязки.
      — Не беда, — ответила Урсула, — я не ропщу; лишь бы я смогла купить книги и мебель крестного, чтобы они не пропали и не оказались в чужих руках.
      — Но кто знает, какую цену запросят эти подлые наследники за вещи, которые вы хотите приобрести?
     От Монтаржи до Фонтенбло только и было разговоров что о наследниках Миноре и о миллионе, который они разыскивают, но самые тщательные поиски, которые велись в доме доктора с того дня, как были сняты печати, не дали никаких результатов. Сто двадцать девять тысяч франков, которые предстояло взыскать с Портандюэров, пятнадцать тысяч франков трехпроцентной ренты, которая в ту пору шла по семьдесят шесть франков и давала капитал в триста восемьдесят тысяч франков, дом, оцененный в сорок тысяч франков, и его богатая обстановка составляли вместе около шестисот тысяч франков, что, по всеобщему мнению, было не так уж мало. Тем не менее Миноре в это время не раз испытывал жестокую тревогу. Тетушка Буживаль и Савиньен, которые, как и мировой судья, не могли поверить в отсутствие завещания, ежедневно справлялись у Бонграна о результатах поисков. Когда ни чиновников, ни наследников не было поблизости, у старого друга доктора вырывалось порой: "Ничего не понимаю!" Поскольку на взгляд поверхностного провинциального наблюдателя двести тысяч франков, приходившиеся на каждого наследника, были порядочной суммой, никого не заинтересовало, каким образом ухитрялся доктор жить на широкую ногу, имея всего-навсего пятнадцать тысяч франков ренты и не взимая процентов с Портандюэров. Только Бонгран, Савиньен и кюре пытались разгадать эту загадку, чем не раз приводили в трепет почтмейстера.
      — А ведь мы весь дом перевернули, они — в поисках денег, а я — в поисках завещания, которое наверняка было написано в пользу господина де Портандюэра, — сказал мировой судья в день, когда опись была закончена. — Они ворошили золу, приподнимали мраморные плиты, шарили в домашних туфлях, проткнули ножом деревянную спинку кровати, вспороли матрасы, разрезали одеяла и покрывала, перетряхнули перину, изучили каждую бумажку, обшарили каждый ящик, вырыли целую яму в погребе, а я поощрял весь этот разгром.
      — И каково ваше мнение? — спросил кюре.
      — Завещание похищено одним из наследников.
      — А деньги?
      — Ищи ветра в поле! Разве можно понять что-либо у таких скрытных, хитрых, скупых людей, как Массены или Кремьеры?! Разве можно разобраться в денежных делах такого человека, как Миноре, который скоро получит свои двести тысяч франков из наследства, а сам, по слухам, собирается продать свой патент, дом и долю в почтовой конторе за триста пятьдесят тысяч франков?! Какие суммы! И это, не считая тридцати с чем-то тысяч, которые он ежегодно получает со своих земель. Бедный доктор!
      — Может быть, завещание спрятано в одной из книг? — сказал Савиньен.
      — Только поэтому я и не отговариваю девочку от покупки библиотеки. В противном случае разве не безумием было бы позволить ей вложить всю наличность в книги, которые она никогда не откроет?
     Весь город был уверен, что у воспитанницы доктора обнаружатся огромные капиталы, когда же выяснилось, что все ее богатство сводится к одной тысяче четыремстам франкам годового дохода с ренты да старой мебели, дом доктора и его обстановка сделались предметом всеобщего любопытства. Одни полагали, что банковские билеты следует искать в стульях или диванах, другие — что старик спрятал их в книгах. Поэтому распродажа была произведена наследниками с соблюдением самых диковинных предосторожностей. Дионис, исполнявший роль оценщика, объявлял каждую вещь с оговоркой, что наследники продают только сам предмет, а не те ценные бумаги, которые могут в нем обнаружиться; перед тем как отдать вещь покупателю, наследники сообща общупывали, обстукивали и трясли ее, а затем провожали такими взглядами, какие бросает отец на единственного сына, отплывающего в Индию.
      — Ах, мадемуазель! — удрученно сказала тетушка Буживаль, вернувшись с распродажи. — Я больше туда не пойду. Правильно говорит господин Бонгран, вы этого зрелища вовсе бы не вынесли. Все раскидано. Дом, как проходной двор. Самую красивую мебель никто не бережет, они плюхаются в кресла и на диваны, а кругом такая кутерьма, что сам себя позабудешь! Как на пожаре! Одежда свалена во дворе, пустые шкафы стоят распахнутые. Бедный наш доктор, хорошо, что он умер, эта распродажа убила бы его.
     Бонгран, покупавший для Урсулы любимые вещи покойного, которые могли украсить ее новый дом, не участвовал в покупке книг. Зная алчность наследников и не желая им переплачивать, он сговорился с меленским старьевщиком-букинистом, который приехал в Немур на распродажу и уже кое-что сторговал. Поскольку наследники не теряли надежды отыскать деньги, книги продавались по одной. Наследники осмотрели и перелистали три тысячи томов, не преминув взять каждый за корешок и потрясти, а также обследовать переплеты и форзацы. В общей сложности библиотека обошлась Урсуле приблизительно в шесть с половиной тысяч франков — половину того, что ей причиталось в наследство. Книжные шкафы были проданы лишь после того, как знаменитый краснодеревщик, выписанный из Парижа, внимательно исследовал их в поисках тайников. Когда мировой судья приказал перенести шкафы и книги к мадемуазель Мируэ, наследники встревожились, но затем, видя, что девушка живет в такой же бедности, как и прежде, успокоились. Миноре приобрел дом дяди, за который сонаследники запросили целых пятьдесят тысяч франков. Они были уверены, что почтмейстер надеется найти в стенах клад, и постарались предусмотреть эту возможность в купчей. Через две недели после ликвидации имущества доктора Миноре его племянник, продавший лошадей и почтовую контору сыну богатого арендатора, обосновался в доме дяди, который он вскоре отремонтировал и обставил, затратив немало денег. Таким образом, Миноре сам обрек себя на жизнь в двух шагах от Урсулы.
      — Надеюсь, — сказал он Дионису в тот день, когда Савиньену и его матери было предъявлено требование об уплате долга, — что скоро мы избавимся от этого дворянчика с его мамашей. А потом выгоним и остальных.
      — Старуха — дворянка в четырнадцатом колене, — сказал Гупиль, — она не перенесет разорения и отправится умирать в Бретань, а заодно отыщет там жену для сына.
      — Не думаю, — ответил нотариус, который утром совершил купчую, составленную Бонграном, — Урсула только что приобрела дом вдовы Рикар.
      — Наглая тварь! Только и знает, что досаждать нам, — неосторожно воскликнул почтмейстер.
      — Да вам-то что за дело? — спросил Гупиль, удивленный гневом тупоумного гиганта.
      — Видите ли, — отвечал Миноре, покраснев как маков цвет, — мой сын имел глупость в нее влюбиться. Поэтому я отдал бы сто экю за то, чтобы девчонка убралась из Немура.
     Из этих слов явствует, насколько Урсула, безропотно сносившая нужду, досаждала богачу Миноре. Хлопоты, связанные с ликвидацией имущества доктора, продажи конторы и поездки, вызванные новыми заботами, споры с женой из-за всяких пустяков и из-за нового дома, где Зелия ради сына хотела устроить уютное гнездышко, — вся эта непривычная для него сумятица заставила толстяка Миноре позабыть о своей жертве. Но в середине мая, возвращаясь с прогулки, он услышал звуки фортепьяно, увидел тетушку Буживаль, которая сидела у окна с видом дракона, сторожащего клад, и в душе его шевельнулось неприятное чувство.
     Чтобы объяснить, почему жизнь по соседству с Урсулой, которая и не подозревала о том, что ее обокрали, сделалась невыносимой для человека такого склада, как бывший почтмейстер, почему вид девушки, мужественно сносящей невзгоды, внушил ему желание изгнать ее из города и каким образом желание это переросло в страстную ненависть к жертве, потребовалось бы, пожалуй, сочинить целый философский трактат. Быть может, Миноре не чувствовал себя полновластным хозяином тридцати шести тысяч франков ренты, пока та, кому они принадлежали по праву, жила в двух шагах от него? Быть может, ему мерещилось, что преступление его может случайно раскрыться, если ограбленные будут находиться поблизости? Быть может, присутствие Урсулы пробуждало раскаяние в душе этого грубого, можно сказать первобытного человека, который прежде не совершал ничего противозаконного? Быть может, раскаяние это мучило его особенно сильно оттого, что все прочее его добро было нажито честным путем? Сам он, без сомнения, приписывал свои мучения одному лишь присутствию Урсулы, воображая, что с отъездом девушки заживет на славу.
     Не в том ли дело, что преступление, так же как и добродетель, тяготеет к законченности, к совершенству?
     Начав творить зло, человек доходит по этому пути до конца и вслед за первыми ударами наносит удар смертельный. Быть может, воровство неизбежно ведет к убийству? Совершая кражу, Миноре не задумался ни на секунду — слишком стремительно все происходило; размышления придали позднее. Между тем, если вы хорошо представляете себе сложение и физиономию этого человека, вы поймете, как сильно должно было его переменить появление мысли!. А раскаяние — это больше, чем мысль; оно вызывается чувством столь же откровенным и властным, что и любовь. Но если Миноре без малейшего раздумья завладел состоянием Урсулы, то, почувствовав, что лицезрение обманутой невинности больно ранит его, он так же инстинктивно захотел выгнать ее из Немура. По своей глупости он не подумал о последствиях и, движимый врожденной алчностью, ринулся навстречу опасностям, словно дикое животное, которое не подозревает о ловушках охотника и надеется на свою силу и быстрые ноги. Вскоре богатые буржуа, собиравшиеся у нотариуса Диониса, заметили перемены в поведении и манерах великана, прежде столь беззаботного.
      — Не знаю, что такое с Миноре. Он прямо сам не свой, — говорила его жена, от которой он скрыл свой дерзкий набег.
     Все кругом склонялись к тому, что Миноре скучает — ибо мысль придала его лицу скучающее выражение — из-за полного безделья, из-за стремительного перехода от жизни деятельной к жизни праздной. В то время как Миноре замышлял погубить Урсулу, тетушка Буживаль всякий день напоминала своей молочной дочери о богатстве, которым та могла бы владеть, и сравнивала ее жалкую участь с тем благоденствием, о котором часто толковал с ней, тетушкой Буживаль, покойный доктор.
      — Конечно, — причитала тетушка Буживаль, — я не из корысти так говорю, но ведь покойный хозяин был такой добрый, ни за что не поверю, чтобы он не оставил мне какой-нибудь малости...
      — Но ведь у тебя есть я, — обрывала кормилицу Урсула, запрещавшая подобные разговоры.
     Она не хотела осквернять корыстными помышлениями печальные, нежные, дорогие ее сердцу воспоминания о благородном старом докторе, чей карандашный портрет, сделанный учителем рисования, украшал ее маленькую гостиную. Живое воображение девушки легко дорисовывало по этому наброску облик крестного, который беспрестанно занимал ее мысли, тем более что жила она в окружении его любимых вещей: его старинного глубокого кресла, безделушек из его кабинета, его доски для триктрака и подаренного им фортепьяно; в скорби своей она видела во всех этих предметах как бы живые существа. Двое верных друзей, аббат Шапрон и господин Бонгран — единственные, кого Урсула принимала в своем новом доме, казались среди этих вещей как бы ожившими воспоминаниями о вчерашнем дне, который связывала с сегодняшним любовь, получившая благословение крестного. Постепенно горе девушки утратило первоначальную остроту, и владевшая ею меланхолия, наложившая отпечаток на всю ее жизнь, придала окружавшим ее вещам неизъяснимую прелесть: в доме ее царили безупречная чистота и порядок; здесь не было никаких украшений, кроме небольшого букета цветов, который каждое утро приносил Савиньен, да изящных безделушек, главным же источником покоя и уюта была сама хозяйка. После завтрака она шла в церковь, возвратившись оттуда, как прежде, занималась музыкой и пением, а затем садилась у окна с шитьем в руках. В четыре часа, возвращаясь с прогулки, которую он совершал в любую погоду, Савиньен подходил к ее полуоткрытому окну и, присев на подоконник, проводил с ней около получаса. Вечером девушку навещали кюре и мировой судья, Савиньену же она запретила приходить вместе с ними. Не приняла она и приглашения от госпожи де Портандюэр, которая, сдавшись на уговоры Савиньена, предложила осиротевшей девушке поселиться в их доме. Урсула с тетушкой Буживаль тратили деньги очень экономно: в месяц у них уходило не больше шестидесяти франков. Старая кормилица трудилась без устали: она стирала и гладила, готовила только два раза в неделю, с согласия хозяйки подавала к столу холодное мясо — Урсула решила откладывать в год по семьсот франков, чтобы расплатиться за дом. Безупречное поведение, скромность и смирение, с каким она перешла от жизни в роскоши, когда малейшая ее прихоть немедленно удовлетворялась, к существованию бедному и убогому, помогли девушке завоевать расположение некоторых жителей города. Урсула добилась того, что ее уважали и не злословили на ее счет. Даже наследники, завладев своими деньгами, отдали должное мужеству девушки. Савиньен восхищался силой духа, удивительной в столь юном существе. Госпожа де Портандюэр несколько раз ласково заговаривала с Урсулой по выходе из церкви, дважды приглашала ее к обеду и оба раза сама заходила за ней. Это было если и не счастье, то хотя бы покой. Однако удача, которой Урсула была обязана мировому судье, тряхнувшему стариной и на время вновь ставшему стряпчим, обострила ненависть, дотоле дремавшую в душе Миноре. Урсула умолила мирового судью похлопотать о Портандюэрах, и, как только все дела с наследством были покончены, Бонгран отправился к старой бретонке, от которой, впрочем, не скрыл, что не может простить ей упорства, с каким она противилась счастью Урсулы, и берется защищать интересы Портандюэров исключительно по просьбе мадемуазель Мируэ. Бонгран нанял одного из своих бывших клерков, ставшего стряпчим в Фонтенбло, и тот с его помощью составил прошение о признании иска Массена недействительным. Он хотел воспользоваться отсрочкой и за то время, которое пройдет между принятием постановления о прекращении судебного преследования и новым иском, возобновить аренду из шести тысяч франков в год и получить с арендатора надбавку и плату вперед за последний год. С этих пор Бонгран, аббат Шапрон, Савиньен и Урсула снова стали по вечерам играть в вист; теперь они собирались у госпожи де Портандюэр; мировой судья и кюре заходили за Урсулой, а в конце вечера провожали ее домой. В июне стараниями Бонграна Массену было отказано в иске. Мировой судья тотчас подписал новый арендный договор на восемнадцать лет, из шести тысяч франков в год, получил с арендатора тридцать две тысячи франков, а затем, не дожидаясь, пока обо всех этих сделках станет известно в городе, отправился к Зелии, которая, как он знал, искала, куда бы вложить деньги, и предложил ей приобрести Бордьерскую ферму за двести двадцать тысяч франков.
      — Я бы тотчас согласился, — сказал Миноре, — если бы знал, что Портандюэры тогда уберутся из Немура.
      — Но чем они вам мешают? — удивился мировой судья.
      — Мы в Немуре обойдемся без дворян.
      — Кажется, старая дама говорила, что, если дело сладится, на оставшиеся деньги она сможет прожить только в Бретани. Она подумывает о том, чтобы продать свой дом.
      — Ну так пусть продаст его мне, — сказал Миноре.
      — Ты что-то слишком раскомандовался, — вмешалась Зелия. — На что тебе два дома?
      — Если мы сегодня не уговоримся с вами насчет Бордьерской фермы, — продолжал мировой судья, — весь город узнает, что мы возобновили арендный договор, через три дня на нас снова будет наложен арест, и я не смогу довести до конца это дело, хотя я в нем весьма заинтересован. Если вы не согласны, я тотчас отправляюсь в Мелен — тамошние фермеры, мои знакомцы, купят Бордьеры с закрытыми глазами. А вы потеряете возможность вложить капитал из трех процентов в землю Руврского края.
      — Зачем же вы в таком случае пришли к нам?
      — Затем, что у вас есть деньги, а моим прежним клиентам понадобится несколько дней на то, чтобы отсчитать мне сто двадцать девять тысяч франков. А я тороплюсь. — Лишь бы она убралась из Немура — и я дам вам деньги! — сказал Миноре.
      — Вы понимаете, что я не могу указывать Портандюэрам, как им поступить, но я уверен, что они не останутся в Немуре.
     Поверив Бонграну, Миноре с согласия Зелии посулил ему выдать средства, необходимые Портандюэрам для выплаты долга. Купчая была совершена Дионисом, и, к радости мирового судьи, Миноре и Зелия заметили, что деньги за последний год уже уплачены предыдущим хозяевам, лишь когда все было уже подписано. Июнь был на исходе, когда очистка счета госпожи де Портандюэр закончилась, и Бонгран принес ей сто двадцать девять тысяч франков, посоветовав вложить их вместе с десятью тысячами Савиньена в пятипроцентную ренту, что давало бы Портандюэрам шесть тысяч франков в год. Таким образом, старая дама не только ничего не потеряла, но даже получила лишние две тысячи в год, и семейство Портандюэров осталось жить в Немуре. Хотя мировой судья даже не подозревал о том, как мучительно для бывшего почтмейстера присутствие Урсулы, Миноре решил, что его обвели вокруг пальца, и острое чувство обиды лишь усилило его ненависть к несчастной жертве. Так началась подспудная, но возымевшая страшные последствия борьба двух чувств — того, что заставляло Миноре выживать Урсулу из Немура, и того, что давало Урсуле силы сносить гонения, причина которых долгое время была покрыта мраком; так создалось это странное, небывалое положение, подготовленное всеми предшествующими событиями, которые послужили немурской драме своеобразным прологом.
     Госпожа Миноре, которой муж преподнес столовое серебро и сервиз стоимостью около двадцати тысяч франков, давала каждое воскресенье роскошный обед для своего сына и его приятелей, приезжавших из Фонтенбло. Ради гостей Зелия выписывала из Парижа всяческие лакомства, так что нотариусу Дионису поневоле приходилось следовать ее примеру. Гупиль, от которого Миноре старались отделаться как от человека с дурной репутацией, недостойного находиться в столь избранном обществе, был впервые приглашен к ним в дом только в конце июля, через месяц после того, как бывший почтмейстер переменил образ жизни. Старший клерк, и без того задетый этой намеренной забывчивостью, принужден был вдобавок обращаться на "вы" к Дезире, который, вступив в должность помощника прокурора, держался церемонно и спесиво даже у себя дома.
      — Вы, значит, променяли Эстер на мадемуазель Мируэ? — спросил Гупиль помощника прокурора.
      — Во-первых, сударь, Эстер умерла. А во-вторых, мне нет никакого дела до Урсулы.
      — Что же в таком случае вы мне плели, папаша Миноре? — весьма непочтительно вскричал Гупиль.
     Уличенный во лжи таким человеком, как Гупиль, Миноре непременно смутился бы, если бы не имел видов на старшего клерка и не пригласил его нарочно, памятуя в давнем его предложении расстроить брак Урсулы с молодым Портандюэром. Поэтому вместо ответа он проворно увлек клерка в глубь сада.
      — Вам скоро стукнет двадцать восемь, дорогой мой, — сказал Миноре, — а вы все еще не пристроены к настоящему делу. Я желаю вам добра — ведь вы как-никак были товарищем моего сына. Послушайте! Если вы уговорите девицу Мируэ, у которой, кстати, есть сорок тысяч франков, выйти за вас замуж, я дам вам денег на покупку конторы в Орлеане — это так же верно, как то, что меня зовут Миноре.
      — Нет, — сказал Гупиль, — Орлеан — это слишком далеко, вот в Монтаржи...
      — Нет, — возразил Миноре, — а вот в Сансе...
      — Ладно, так и быть! — согласился старший клерк. — Там резиденция архиепископа, а святоши — это неплохо, немного лицемерия — и ты на коне. К тому же девчушка набожна, она там наверняка будет иметь успех.
      — Разумеется, — сказал Миноре, — сто тысяч франков я выложу только в день свадьбы нашей родственницы, о чьей судьбе я пекусь в память о моем почтенном дядюшке.
      — А может, из уважения ко мне? — ехидно осведомился Гупиль, заподозривший какой-то подвох. — Разве не я подсказал вам, что вы можете получить двадцать четыре тысячи франков годового дохода, скупив земли вокруг Руврского замка — несколько участков подряд, без всякой чересполосицы? С вашими лугами и мельницей на другом берегу Луэна вы могли бы прибавить к тем двадцати четырем еще шестнадцать тысяч франков! Слушайте, папаша, хотите начистоту?
      — Да.
      — Так вот, чтоб вы знали, с кем имеете дело: я торговал Рувр с парками, садами, службами и лесом для Массена.
      — Твое-то какое дело? — вмешалась Зелия.
      — Так вот, — продолжал Гупиль, с ненавистью взглянув на Зелию, — если я захочу, Массен завтра купит все это за двести тысяч франков.
      — Оставь нас, жена, — сказал великан, взяв Зелию под руку и отводя ее в сторону, — я сам с ним разберусь... Мы были так заняты в последнее время, — сказал он, возвращаясь к Гупилю, — что нам было не до вас, но я надеюсь, что вы по старой дружбе поможете нам с покупкой Рувра.
      — Между прочим, прежде владение Рувром давало право на титул маркиза, — лукаво вставил Гупиль, — а в ваших руках эти земли станут приносить пятьдесят тысяч франков в год и составят при нынешних ценах на недвижимость капитал в два миллиона франков.
      — Тогда наш помощник прокурора женится на дочери маршала Франции или на какой-нибудь родовитой дворянке и получит место в Париже, — сказал почтмейстер, открывая свою громадную табакерку и угощая Гупиля.
      — Так, значит, без обмана? — воскликнул Гупиль, потирая руки.
      — Даю честное слово, — ответил Миноре и пожал Гупилю руку.
     Хитрый клерк судил о людях по себе и решил, к счастью для Миноре, что женитьба на Урсуле лишь предлог, чтобы примириться с ним, Гупилем, и заставить его порвать с Массеном.
     "Сам бы он до этого в жизни не додумался; я узнал руку Зелии, это она его подучила. Что ж! Прощай, Массен. Не пройдет и трех лет, как я стану сансским депутатом", — подумал Гупиль, выйдя от Миноре.
     Увидев Бонграна, который направлялся в дом напротив на ежевечернюю партию виста, он бросился к нему.
      — Вы принимаете участие в Урсуле Мируэ, дорогой господин Бонгран, — сказал Гупиль, — вам не может быть безразлично ее будущее. Мой план таков: она выходит за нотариуса, имеющего контору в окружном центре. Этот нотариус, который через три года непременно станет депутатом, записывает в брачном контракте, что получил за ней сто тысяч приданого.
      — Она может рассчитывать на лучшее, — сухо ответил Бонгран. — Невзгоды подточили здоровье госпожи де Портандюэр, она дряхлеет на глазах и долго не протянет; у Савиньена останется шесть тысяч франков ренты, у Урсулы — капитал в сорок тысяч; я помещу их деньги не хуже Массена, только без обмана, и лет через десять они сколотят небольшое состояние.
      — Савиньен сделает глупость, он в любой момент может жениться на мадемуазель дю Рувр, единственной наследнице, которой дядюшка и тетушка оставят два громадных состояния.
      — Когда придет любовь, не до благоразумья, как сказал Лафонтен. Но кто он такой, этот нотариус? В конце концов мало ли что... — полюбопытствовал Бонгран.
      — Я, — ответил Гупиль, и мировой судья содрогнулся.
      — Вы? — воскликнул он, не скрывая своего отвращения.
      — Ваш покорный слуга, — ответил Гупиль, бросив на мирового судью желчный, дерзкий, ненавидящий взгляд.
      — Хотите вы стать женой нотариуса, который запишет за вами сто тысяч приданого? — спросил Бонгран, входя в маленькую гостиную Портандюэров.
     Урсула, сидевшая подле хозяйки, и Савиньен разом вздрогнули и посмотрели друг на друга: она с улыбкой, он — не смея выдать свое волнение.
      — Я не вольна распоряжаться собой, — ответила Урсула, тайком от госпожи де Портандюэр протянув Савиньену руку.
      — Потому-то я и отказал, не спросив вас.
      — Но, девочка, мне кажется, что быть женой нотариуса не так уж плохо! — заметила старая дама.
      — Я предпочитаю жить в бедности, но в покое, — ответила Урсула, — ведь по сравнению с нищетой, которая ожидала меня после смерти родителей, я купаюсь в роскоши;. К тому же моя старая кормилица избавляет меня от множества забот, и я не стану менять милое моему сердцу настоящее на неведомое будущее.
     Назавтра госпожа де Портандюэр и Урсула получили анонимные письма, вонзившие в их сердца ядовитое жало. б письме, адресованном старой даме, говорилось следующее:
     
     "Вы любите сына, Вы желаете ему участи, достойной его имени, и при этом поощряете его увлечение честолюбивой нищенкой, принимая у себя в доме какую-то Урсулу, дочь полкового музыканта, хотя могли бы женить его на мадемуазель дю Рувр, за которой два ее дядюшки, маркиз де Ронкероль и шевалье дю Рувр, имеющие каждый по тридцать тысяч ливров годового дохода, собираются дать большое приданое, чтобы не оставлять состояние выжившему из ума маркизу дю Рувру, который наверняка пустит эти деньги на ветер. Единственный сын госпожи де Серизи, тетки Клементины дю Рувр, недавно погиб в Алжире, и она, без сомнения, также не обидит племянницу. Некто, желающий вам добра, убежден, что предложение Савиньена будет принято".
     
     А вот письмо, которое получила Урсула:
     
     "Дорогая Урсула, в Немуре живет юноша, который вас боготворит и, видя вас с рукодельем у окна, всякий раз ощущает прилив беззаветной любви. Этот юноша наделен железной волей и непоколебимым упорством: примите же благосклонно его любовь. Намерения его чисты, и он смиренно просит вашей руки в надежде сделать вас счастливой. Состояние его, и ныне немалое, не идет ни в какое сравнение с тем, каким он одарит вас, когда вы станете его женой. Если вы выйдете за него, то очень скоро будете приняты при дворе как жена министра и одна из первых дам в стране. Поскольку он видит вас ежедневно, оставаясь невидимым, поставьте на окно горшок с гвоздикой тетушки Буживаль — тем самым вы дадите вашему поклоннику знать, что согласны увидеться с ним".
     
     Урсула сожгла письмо, не сказав о нем Савиньену. Через два дня она получила новое послание:
     
     "Напрасно, дорогая Урсула, вы не отвечаете тому, кто любит вас больше жизни. Вы надеетесь выйти за Савиньена, но вы жестоко заблуждаетесь. Этому браку не бывать. Госпожа де Портандюэр, которая больше не станет принимать вас у себя, нынче утром, несмотря на нездоровье, пешком отправилась в Рувр, чтобы посватать мадемуазель дю Рувр за Савиньена. Рано или поздно Савиньен согласится. Почему бы и нет? Дядья молодой барышни дают за ней шестьдесят тысяч ливров годового дохода".
     
     Это письмо причинило Урсуле жестокую боль; девушка впервые узнала ревность, и чувство это произвело на ее тонкую и ранимую душу такое действие, что настоящее, будущее и даже прошлое начали представляться ей в черном свете. С той минуты, как она прочла роковое письмо, она словно окаменела; сидя в кресле доктора, глядя перед собой в одну точку, предавалась она горестным раздумьям. Радость жизни в единый миг сменилась в ее душе смертным холодом. Увы! хуже того: ее состояние напоминало ужасное пробуждение мертвых, восстающих из гроба, чтобы узнать, что Бога не существует, — пробуждение, описанное в шедевре чудного гения по имени Жан-Поль. Четырежды тетушка Буживаль пыталась накормить Урсулу завтраком, и всякий раз девушка бессильно опускала руку, не в силах донести до рта кусочек хлеба. Тетушка Буживаль принималась журить Урсулу, но та только махала рукой и произносила ужасные слова: "Подите прочь!" столь же властно, сколь мягко звучали ее приказания прежде. Наблюдая за хозяйкой через стеклянную дверь в кухню, старая кормилица заметила, что лицо девушки то краснеет, то бледнеет — Урсулу бросало то в жар, то в холод. К четырем часам состояние ее ухудшилось; она каждую минуту вскакивала, чтобы посмотреть, не идет ли Савиньен, но Савиньен не показывался. Ревность и сомнения отнимают у любви всякую стыдливость. Урсула, которая до сих пор не позволяла себе ни единого движения, способного выдать ее страсть, надела шляпку, закуталась в шаль и собралась пойти навстречу Савиньену, но остатки целомудрия удержали ее. Она возвратилась в маленькую гостиную и дала волю слезам. Когда вечером на пороге показался кюре, несчастная кормилица кинулась к нему со словами: — Ах, сударь, ума не приложу, что такое приключилось с барышней, она...
      — Я знаю, — грустно перебил священник перепуганную кормилицу.
     Аббат Шапрон поведал Урсуле новость, о которой она боялась спрашивать: госпожа де Портандюэр отправилась на обед в Рувр.
      — А Савиньен?
      — Он тоже.
     Урсулу пробрал нервный озноб, заставивший аббата Шапрона содрогнуться, как если бы он прикоснулся к лейденской банке; сердце его болезненно сжалось.
      — Так что сегодня мы не пойдем к ним, — сказал кюре, — да и вообще, дитя мое, вам больше не стоит туда ходить. Старая дама окажет вам такой прием, который может вас обидеть. Мы уже почти уговорили ее дать согласие на ваш брак с Савиньеном и не понимаем, что с ней произошло.
      — Я готова ко всему и ничему не удивлюсь, — проникновенно сказала Урсула. — Единственное мое утешение — сознание, что я ничем не прогневила Господа.
      — Пути господни неисповедимы, дорогая дочь моя, — сказал кюре. — Покоритесь воле Божией.
      — Я не хотела бы обижать господина де Портандюэра несправедливыми подозрениями...
      — Почему вы не называете его Савиньеном? — спросил кюре, заметивший в тоне Урсулы легкую досаду.
      — Моего дорогого Савиньена, — поправилась она и заплакала. — Да, мой добрый друг, — продолжала она, всхлипывая, — какой-то голос и сейчас подсказывает мне, что не только род Савиньена, но и сердце его благородно. Ведь он не просто уверял, что любит меня одну, он доказал мне это своей бесконечной деликатностью, героически сдерживая свою пламенную страсть. Клянусь вам, что когда недавно я пожала Савиньену руку — это было, когда господин Бонгран заговорил про нотариуса, который хочет на мне жениться, — руки наши соприкоснулись впервые в жизни. Хоть он и послал мне в самом начале воздушный поцелуй из окна, затем его любовь всегда чтила самые строгие приличия; больше того, вам, читающему в моем сердце, но не ведающему того, что дозволено знать одним лишь ангелам, — так вот, вам я могу открыть, что любовь сделалась в душе моей основой многих добродетелей: она примирила меня с несчастьями, она, быть может, смягчила горечь непоправимой утраты, так что, нося траурные одежды, я почти весела душой. О! я согрешила. Да, любовь к Савиньену пересилила признательность к крестному, и Господь покарал меня. Как быть! я почитала себя женою Савиньена, я возгордилась, а Господь не прощает гордецам. Ведь вы сами говорили мне, что мы должны поступать только так, как угодно Господу.
     Кюре не мог без волнения видеть, как слезы струятся по изможденному лицу девушки. Чем безмятежнее была ее жизнь до сих пор, тем горше было разочарование.
      — Но, — продолжала Урсула, — теперь, когда я вновь сиротела, я сумею взрастить в своей душе чувства, подобающие моему положению. В конце концов, разве могу я быть камнем на шее у своего возлюбленного? Зачем ему прозябать здесь? Кто я такая, чтобы претендовать на его руку? Да и разве не люблю я в нем друга, которому готова пожертвовать и счастьем моим, и моими надеждами?.. Вы ведь знаете: я часто упрекала себя, что жду смерти старой дамы, что надеюсь воссоединиться с любимым над ее свежей могилой. Если другая даст Савиньену счастье и богатство, я немедля удалюсь в монастырь — моих денег как раз хватит на вступительный взнос. Двум привязанностям не место в сердце женщины, как двум владыкам не место на небесах. Монашеская жизнь многим прельщает меня.
      — Он не мог отпустить мать одну в Рувр, — мягко сказал священник.
      — Не будем больше говорить об этом, дорогой господин Шапрон. Сегодня вечером я напишу ему, что он свободен. Я с радостью затворю это окно.
     И она рассказала старому священнику об анонимных письмах, прибавив, что не хочет поощрять своего неведомого вздыхателя.
      — А ведь госпожа де Портандюэр тоже получила анонимное письмо; оно-то и надоумило ее отправиться в Рувр, — воскликнул кюре. — Без сомнения, на вас ополчились какие-то злые люди.
      — Но за что? Мы с Савиньеном никому не сделали зла, никого не обидели.
      — Как бы там ни было, дитя мое, воспользуемся этой сумятицей, чтобы привести в порядок библиотеку нашего бедного друга. Книги свалены в кучу, мы с Бонграном будем расставлять их, а заодно поищем, не спрятано ли в них что-нибудь. Положитесь на Господа, но помните, что у вас есть два преданных друга — мировой судья и я.
      — Это много, — отвечала девушка, провожая кюре до калитки и вытягивая шейку, словно птичка, выглядывающая из гнезда, — она все еще надеялась увидеть Савиньена.
     В эту минуту Миноре и Гупиль, возвращавшиеся с прогулки по лугам, остановились неподалеку, и наследник доктора сказал Урсуле: "Что с вами, кузина? Мы ведь родичи, не так ли? Вы что-то переменились".
     Гупиль меж тем бросал на девушку столь пламенные взгляды, что она испугалась и, ничего не ответив, ушла в дом.
      — Совсем дикарка, — сказал Миноре священнику.
      — Мадемуазель Мируэ права: порядочной девушке не пристало болтать с прохожими.
      — О! — сказал Гупиль, — вы ведь знаете, что поклонников у нее хоть отбавляй.
     Кюре Поспешил откланяться и быстрым шагом направился на улицу Буржуа.
      — Ну, — сказал старший клерк бывшему почтмейстеру, — дело пошло! Она бледна как смерть, через две недели и духу ее здесь не будет. Вот увидите.
      — С вами лучше не ссориться, — воскликнул Миноре, устрашенный отвратительной улыбкой Гупиля, придававшей его лицу сходство с гетевским Мефистофелем на полотне Жозефа Бридо.
      — Да уж, пожалуй, — отвечал Гупиль. — Если она не выйдет за меня, я постараюсь, чтоб она сдохла от тоски.
      — Если ты сделаешь это, малыш, я подарю тебе нотариальную контору в Париже. И ты сможешь жениться на богачке...
      — Бедная барышня! Чем она вам так досадила? — спросил удивленный клерк.
      — Она мне осточертела! — прорычал Миноре.
      — Подождите до понедельника — увидите, как она у меня попляшет, — сказал Гупиль, испытующе глядя на бывшего почтмейстера.
     Назавтра старая тетушка Буживаль явилась к Савиньену и со словами: "Не знаю, что вам пишет моя девочка, но она с утра чуть живая", — подала ему письмо.
     Кто, прочтя это письмо, не поймет, какая мука терзала всю ночь сердце Урсулы?
     
     "Дорогой мой Савиньен, говорят, ваша матушка хочет женить вас на мадемуазель дю Рувр, и, быть может, она права. Вы стоите на распутье между жизнью почти нищенской и жизнью в достатке, между женой, милой вашему сердцу, и женой, угодной свету, между волей матери и вашей собственной волей — ведь я до сих пор верю, что я ваша избранница. Савиньен, если вам надобно принять решение, примите его свободно — я этого хочу и потому возвращаю вам слово, которое вы дали не мне, но самому себе в ту минуту, которая никогда не изгладится из моей памяти и которая, как и вся наша любовь, была исполнена ангельской чистоты и нежности. Это воспоминание составит счастье всей моей жизни. Отныне, если вы даже сохраните верность вашей клятве, зловещая страшная мысль будет омрачать мое блаженство. Сегодня вы с легким сердцем миритесь с лишениями, но рано или поздно можете пожалеть, что пренебрегли законами света. Будь вы способны высказать подобную мысль вслух, она сделалась бы моим смертным приговором, но даже если вы промолчите, она будет мерещиться мне в каждой морщинке, бороздящей ваше чело. Дорогой Савиньен, я всегда любила вас больше всего на свете. Я имела на это право, поскольку крестный, хоть и ревновал меня к вам, говорил: "Люби его, дочь моя! В один прекрасный день вы обязательно будете принадлежать друг другу!" Когда мы с ним поехали в Париж, я любила вас без надежды и довольствовалась этим. Не знаю, смогу ли я вернуться к прежнему, но я попытаюсь. Да и кто мы сейчас друг другу? Брат и сестра. Да будет так. Женитесь на этой счастливице, которая может возвратить вашему имени подобающий ему блеск, — ведь союз со мной, по мнению вашей матушки, способен только опорочить ваш род. Больше я никогда не упрекну вас и всегда буду любить. Итак, прощайте".
     
      — Постойте, — вскричал молодой человек.
     Он попросил тетушку Буживаль присесть и торопливо написал:
     
     "Дорогая моя Урсула, ваше письмо разбило мне сердце: я вижу, что вы понапрасну измучили себя, что души наши впервые в жизни говорили на разных языках. Если я до сих пор не назвал вас своей женой, то лишь потому, что не могу жениться без согласия матери. Восемь тысяч ливров ренты и прелестный домик на берегу Луэна — разве этого мало для счастья? Мы подсчитали, что с помощью тетушки Буживаль сможем откладывать по пять тысяч франков в год! Однажды вечером, в саду вашего дядюшки, вы позволили мне считать вас моей невестой и теперь не вправе самовольно порвать связующие нас узы. Стоит ли говорить, что вчера я со всей решительностью уверил господина дю Рувра, что, будь я даже свободен, я не пожелал бы связать свою жизнь с юной особой, вовсе мне незнакомой, как бы богата она ни была. Матушка не хочет более вас видеть, и я теряю счастливую возможность проводить вечера в вашем обществе, но не отнимайте у меня тех кратких мгновений, которые я проводил под вашим окном... До вечера. Никто не может разлучить нас".
     
      — Не медлите, голубушка, — сказал Савиньен тетушке Буживаль. — Она не должна тревожиться ни одной лишней минуты...
     Под вечер, в четыре часа, возвращаясь с прогулки, которую он ежедневно совершал только для того, чтобы пройти мимо дома Урсулы, Савиньен подошел к окну своей возлюбленной; она еще не совсем оправилась от пережитых волнений и была немного бледна.
      — Мне кажется, я только теперь поняла по-настоящему, какое это счастье — видеть вас, — призналась она.
      — Вы как-то сказали мне, — с улыбкой заметил Савиньен, — а ведь я помню все ваши слова — "Любовь терпелива, я подожду!" Неужели любовь ваша, дорогое мое дитя, так недоверчива?.. О! вот на чем мы помиримся. Вы уверяли, что любите меня сильнее, чем я вас. Но разве я хоть раз усомнился в ваших чувствах? — И он преподнес девушке букет цветов, составленный так, чтобы выразить все его мысли.
      — У вас нет причин сомневаться в моих чувствах. К тому же вы многого не знаете, — добавила Урсула смущенно.
     Она предупредила почтальона, чтобы ей не приносили никаких писем. Но не успела она проводить глазами Савиньена, повернувшего с Главной улицы на улицу Буржуа, как нашла на своем кресле неведомо как попавшую туда записку: "Трепещите! отвергнутый поклонник страшнее тигра". Несмотря на мольбы Савиньена, она из осторожности не открыла ему зловещую причину своих страхов. Теперь ее снова объял смертный холод, и только память о несказанном счастье, которое она испытала, увидев Савиньена, казалось, навсегда потерянного для нее, ненадолго прогоняла страх. Для всякого человека неизвестность — самая мучительная пытка. Для души неведение — бесконечность, неизмеримо обостряющая страдание. Но Урсула страдала особенно сильно. Она вздрагивала от каждого шороха, боялась тишины, не доверяла стенам собственного дома. Она лишилась сна. Ничего не зная о натуре девушки, хрупкой, как цветок, Гупиль, этот гений зла, инстинктивно нашел способ отравить ее существование, нанести ей смертельный удар. Тем не менее следующий день прошел без происшествий. До позднего вечера Урсула играла на фортепьяно, наконец сон сморил ее, и она легла почти успокоенная. В полночь ее разбудила серенада, которую исполнял целый оркестр: кларнет, гобой, флейта, корнет-а-пистон, тромбон, фагот, флажолет и треугольник. Все соседи прилипли к окнам. Бедная девочка, и без того напуганная обилием народа на улице, содрогнулась от ужаса, когда услышала, как хриплый, бесстыдный мужской голос заорал: "В честь красотки Урсулы Мируэ от ее любовника". На следующий день было воскресенье; в городе только и толковали что о ночной серенаде; входя в церковь и выходя оттуда, Урсула ловила на себе жадные, любопытные взгляды столпившихся на площади немурцев. Все они судачили о ночной серенаде и терялись в догадках. Урсула вернулась к себе ни жива ни мертва и больше не показывалась на улице; кюре посоветовал ей прочесть вечернюю молитву дома. В прихожей на каменном полу валялось письмо; девушка подняла его и прочла, надеясь отыскать в нем разгадку ночного происшествия. Самые черствые существа поймут, что должна была она почувствовать, когда взору ее предстали страшные строки:
     
     "Смиритесь с мыслью стать моей женой, богатой и обожаемой. Я этого хочу. Живая или мертвая, вы будете принадлежать мне. Ваш отказ принесет несчастье не только вам одной.
     Тот, кто вас любит и кто рано или поздно будет обладать вами".
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015