[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Оноре де Бальзак. Урсула Мируэ

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  продолжение

  продолжение

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ

продолжение

  продолжение

  продолжение

  Комментарии

<< пред. <<   >> след. >>

     
     
     В два часа ночи, когда в гостиной доктора остались только Савиньен, Бонгран и кюре Шапрон, старый Миноре указал на Урсулу, очаровательную в бальном наряде, и сказал: "Я вверяю ее вам, друзья мои! Через несколько дней меня не станет, и я уже не смогу вступиться за нее; возьмите ее под свою защиту до тех пор, пока она не выйдет замуж... Я боюсь за нее".
     Слова эти произвели на друзей доктора гнетущее впечатление. Из отчета об опеке, зачитанного через несколько дней в присутствии членов семейного совета, выяснилось, что доктор должен Урсуле десять тысяч шестьсот франков, — в эту сумму входили доходы с ренты в тысячу четыреста франков, купленной на деньги капитана де Жорди, и маленький капитал в пять тысяч франков, составившийся из денежных подарков, которые доктор в течение пятнадцати лет делал своей воспитаннице к праздникам и дням рождения.
     Этот отчет в присутствии свидетелей был произведен по совету мирового судьи, который опасался — и, к несчастью, недаром, — что смерть доктора повлечет за собою всяческие осложнения. На следующий день после подписания отчета об опеке, который сделал Урсулу владелицей десяти тысяч шестисот франков и ренты, приносящей в год одну тысячу четыреста франков, старик так ослабел, что уже не смог подняться с постели. Как ни замкнуто он жил, наследники, сновавшие по городу, словно бусины разорвавшихся четок, тотчас проведали, что доктор при смерти. Массен, пришедший осведомиться о здоровье дядюшки, узнал от самой Урсулы, что старик лежит в постели. На беду, немурский врач объявил, что день, когда Миноре сляжет, будет его последним днем. С той минуты, как наследники узнали, что дядюшка совсем плох, они, несмотря на холод, только и делали, что, стоя посреди улицы, на площади или у дверей собственных домов обсуждали это долгожданное событие и высматривали, не идет ли кюре соборовать умирающего. Поэтому, когда через два дня ризничий с распятием в руках, а следом за ним аббат Шапрон в сопровождении викария и двух служек пересекли Главную улицу и направились на улицу Буржуа, наследники присоединились к этой процессии, желая проникнуть в дом дядюшки и проследить, чтобы вожделенные сокровища остались в целости и сохранности, а затем прибрать их к рукам. Доктор, заметив позади священнослужителей наследников, которые преклонили колена, но, даже и не думая молиться, пожирали его глазами, горящими ярче церковных свечей, не мог сдержать лукавой усмешки. Кюре обернулся, увидел наследников и стал читать молитвы гораздо медленнее, чем прежде. Почтмейстеру первому надоело стоять в неудобной позе, вслед за ним с колен поднялась его жена. Массен, боявшийся, как бы Зелия с мужем не прикарманили какую-нибудь мелочь, последовал за ними в гостиную, и вскоре там собрались все наследники.
      — Он слишком честный человек, чтобы собороваться понапрасну, — сказал Кремьер, — так что нам не о чем беспокоиться.
      — Да, каждый получит примерно по двадцать тысяч франков ренты, — отвечала госпожа Массен.
      — Сдается мне, — сказала Зелия, — что последние три года он уже не вкладывал деньги, а копил их...
      — Где же он мог их хранить? Наверное, в погребе? — спросил Массен Кремьера.
      — Если только у него что-нибудь осталось, — заметил Миноре-Левро.
      — Но после его речи на балу какие могут быть сомнения? — воскликнула госпожа Массен.
      — Как бы там ни было, — сказал Кремьер, — давайте обсудим, как быть с наследством. Договоримся полюбовно, будем торговаться или потянем жребий? В конце концов, у нас всех равные права.
     Завязался спор, и вскоре обстановка накалилась. Через полчаса невнятный гул голосов, в котором выделялся крикливый голос Зелии, был слышен во дворе и даже на улице.
      — Должно быть, умер, — говорили зеваки, толпившиеся на улице.
     Весь этот шум долетел и до слуха доктора, который различал крик, а точнее, рев Кремьера: "Но дом, дом стоит тридцать тысяч франков! Отдайте его мне в счет тридцати тысяч франков из моей доли!"
      — А мы можем заплатить наличными! — язвительно оборвала его Зелия.
      — Господин кюре, — сказал старик аббату Шапрону, который соборовав своего друга, сидел возле его постели, — устройте так, чтобы мне дали покой. Мои наследники способны, наподобие наследников кардинала Хименеса, разграбить мой дом еще при моей жизни, а обезьяны, которая вернула бы мне жизнь, у меня нет. Передайте им, что я прошу всех удалиться.
     Кюре с врачом спустились вниз, передали наследникам приказание умирающего и, не в силах сдержать негодование, прибавили от себя немало резких слов.
      — Госпожа Буживаль, — сказал врач, — закройте калитку и никого не впускайте; кажется, тут и умереть спокойно не дадут. А затем приготовьте горчичники и обложите ими ноги вашего хозяина.
      — Дядя ваш не умер и может прожить еще долго, — сказал аббат Шапрон, выпроваживая наследников и их отпрысков. — Он требует полной тишины и никого не хочет видеть, кроме своей воспитанницы. Эта девушка ведет себя совсем не так, как вы!
      — Старый ханжа! — закричал Кремьер. — Я останусь сторожить. Здесь, похоже, затевают что-то против нас.
     Меж тем почтмейстер потихоньку скрылся в саду — он хотел вернуться в дом и предложить дядюшке свою помощь, чтобы под этим предлогом помешать ему остаться наедине с Урсулой. Он шел крадучись и совсем бесшумно, так как коридор и лестница были устланы коврами, и добрался до двери в спальню дядюшки, оставшись незамеченным. Кюре и врач ушли, тетушка Буживаль готовила горчичники.
      — Мы одни? — спросил старик свою воспитанницу. Урсула встала на цыпочки и выглянула во двор.
      — Да, — сказала она, — господин кюре сам закрыл калитку, когда уходил.
      — Дорогое мое дитя, — сказал умирающий, — часы мои и даже минуты сочтены. Я ведь врач и понимаю: горчичники не помогут мне протянуть до вечера. Не плачь, Урсула, — продолжал он, видя, что воспитанница его утирает слезы, — выслушай меня внимательно; от того, что я скажу, зависит твой брак с Савиньеном. Как только тетушка Буживаль придет ставить мне горчичники, спустись в китайский павильон; вот ключ; подними мраморную крышку Булева буфета, там лежит запечатанное письмо на твое имя, возьми его и возвращайся с ним сюда, ибо пока я не узнаю, что оно в твоих руках, я не смогу умереть спокойно. Когда меня не станет, не объявляй об этом сразу; позови господина де Портандюэра и прочти письмо вместе с ним, а затем исполни мою последнюю волю. Поклянись мне за себя и за него, что исполнишь все, о чем я прошу. Когда все будет сделано, вы объявите о моей смерти, и начнется комедия с наследством. Дай-то Бог, чтобы эти чудовища не обидели тебя!
      — Хорошо, крестный.
     Почтмейстер не стал дожидаться окончания разговора и на цыпочках обратился в бегство; он помнил, что дверь в кабинет запирается со стороны библиотеки. Много лет назад он присутствовал при споре подрядчика со слесарем, который утверждал, что необходимо повесить замок на дверь, ведущую в кабинет из библиотеки, — на случай, если в китайский павильон, задуманный как летний домик, через окно проникнет из сада вор. Не помня себя от жадности, Миноре по-воровски быстро вставил в замок нож и ввинтил его вместо ключа; кровь стучала у него в висках. Он вошел в кабинет, взял конверт, не тратя времени на чтение, повесил на прежнее место и закрыл замок, а потом пошел в столовую и выждал, пока тетушка Буживаль пойдет ставить хозяину горчичники. После этого он без труда покинул дом; никто его не видел, потому что Урсула считала гораздо более важным проследить за тем, как будут поставлены горчичники, чем выполнить приказание крестного.
      — Письмо! Письмо! — слабеющим голосом простонал умирающий. — Сделай то, о чем я просил, вот ключ. Я хочу видеть письмо у тебя в руках.
     Глаза его выражали такую тревогу, что тетушка Буживаль сказала Урсуле: "Да сделайте же наконец, что велит крестный, этак вы его уморите!"
     Урсула поцеловала старика в лоб, взяла ключ и спустилась было вниз, но тотчас вернулась, ибо до нее донесся пронзительный крик тетушки Буживаль. Не увидев в руках девушки письма, старик приподнялся на постели, желая что-то сказать, страшно, тяжело вздохнул и испустил дух; в глазах его застыл ужас! Бедная Урсула, впервые в жизни видевшая смерть, упала на колени и разрыдалась. Тетушка Буживаль закрыла старцу глаза и сложила ему руки на груди. "Убрав", как она выразилась, покойника, старая кормилица побежала оповестить о смерти хозяина господина Савиньена, наследники же, толпившиеся на углу в окружении зевак и не спускавшие глаз с дома, точь-в-точь как вороны, которые дожидаются, когда труп коня закопают, чтобы тотчас налететь на могилу и разрыть землю когтями и клювами в поисках поживы, с проворством хищных птиц бросились к дому.
     Тем временем почтмейстер отправился домой, чтобы узнать содержание таинственного конверта. Вот что он прочел:
     
     "Моей дорогой Урсуле Мируэ,
     дочери моего побочного шурина Жозефа Мируэ
     и Дины Грольман.
     
     Немур, 15 января 1830 года.
     
     Ангел мой, моя отцовская любовь, которую ты так хорошо оправдала, укрепилась не только клятвой, которую я дал твоему несчастному отцу, но и твоим сходством с Урсулой Мируэ, моей покойной женой, которую ты мне всегда напоминала своим изяществом, умом, душевной чистотой и очарованием. Поскольку ты — дочь побочного сына моего тестя, завещание в твою пользу может быть опротестовано...
      — Старый негодяй! — вскричал почтмейстер.
     Твое удочерение также могло бы дать повод к судебному процессу. Мысль жениться на тебе с тем, чтобы передать тебе мое состояние, никогда не прельщала меня, ибо если бы мне суждено было прожить еще долго, я мог бы помешать твоему счастью, единственным препятствием коему служит упорство госпожи де Портандюэр. Взвесив все эти неблагоприятные обстоятельства и желая, чтобы ты ни в чем не нуждалась...
      — Мерзавец, он все предусмотрел!
     ...я, ничем не обижая моих наследников...
      — Иезуит! Как будто он не обязан отказать нам все свое состояние!
     ...хочу передать тебе мои сбережения, которые я накопил за восемнадцать лет, постоянно и выгодно пуская деньги в оборот с помощью моего нотариуса, с тем, чтобы доставить тебе столько счастья, сколько может дать богатство. Живи ты в бедности, твое воспитание и возвышенный строй мыслей составили бы твое несчастье. К тому же ты обязана принести хорошее приданое очаровательному юноше, который тебя любит. В библиотеке, в последнем шкафу со стороны гостиной, на верхней полке в первом ряду стоят три тема "Пандектов" в красном сафьяновом переплете; вынь из третьего тома, который стоит с самого краю, три облигации трехпроцентной ренты на предъявителя, каждая достоинством в двенадцать тысяч франков...
      — Неслыханная подлость! — вскричал почтмейстер. — Нет! Господь не допустит, чтобы меня так провели!
     ...Забери их себе немедленно, так же как и деньги на текущие расходы, которые лежат в предыдущем томе "Пандектов". Помни, возлюбленное дитя мое, что ты должна слепо повиноваться этому приказанию, ибо исполнение его было мечтой всей моей жизни, и если ты не послушаешься меня, мне придется просить помощи у Господа. Зная твою чрезвычайную щепетильность и опасаясь, как бы ты не стала в чем-либо упрекать себя, я прилагаю к этому письму завещание по всей форме, узаконивающее передачу облигаций господину Савиньену де Портандюэру. Таким образом, возьмешь ли ты эти деньги сама или получишь от своего возлюбленного, они станут твоей законной собственностью.
     Твой крестный отец Дени Миноре".
     
     К письму был приложен листок гербовой бумаги, на котором значилось:
     
     "Мое завещание.
     Я, Дени Миноре, доктор медицины, проживающий в Немуре, в здравом уме и твердой памяти, чему порукою дата этого завещания, передаю свою душу Господу и молю его, памятуя о моем чистосердечном раскаянии, простить мне продолжительные мои заблуждения. Видя искреннее расположение ко мне господина виконта Савиньена де Портандюэра, я отказываю ему тридцать шесть тысяч франков пожизненной трехпроцентной ренты, которые следует вычесть из моего состояния, невзирая на требования моих законных наследников.
     Составлено и записано моей рукой в Немуре одиннадцатого января одна тысяча восемьсот тридцать первого года.
     Дени Миноре".
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015