[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Оноре де Бальзак. Урсула Мируэ

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

  продолжение

  продолжение

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  продолжение

  продолжение

  продолжение

  Комментарии

<< пред. <<   >> след. >>

     ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
     
     
     НАСЛЕДНИКИ В ТРЕВОГЕ
     
     Всякий, кто въезжает в Немур со стороны Парижа, пересекает Луэнский канал, берега которого служат этому прелестному городку естественной оградой, а горожанам — живописным местом для прогулок. К несчастью, после 1830 года дома начали расти уже и за мостом. Если так будет продолжаться и дальше, город в конце концов утратит свое неповторимое очарование. Однако в 1829 году обочины дороги еще не были застроены, и почтмейстеру, высокому толстяку лет шестидесяти, обосновавшемуся однажды утром на самой середине моста, открывался превосходный вид на то, что на языке его ремесла именуется "лентой". Сентябрь сверкал всеми своими красками, над полями и дорогой плыл горячий воздух, на небе, ярко-синем даже у самого горизонта, не было ни единого облачка — верный признак крайней разреженности воздуха. Солнце сильно слепило глаза, и Миноре-Левро — так звали почтмейстера — приходилось прикладывать руку козырьком ко лбу. Он нетерпеливо переводил взгляд с поросших отавой прелестных лугов, расстилавшихся справа от дороги, на лесистые холмы, тянувшиеся слева до самого Бурона. Он вслушивался в топот копыт своих собственных лошадей и в щелканье кнутов своих собственных кучеров — эхо, отражаясь от холмов, доносило ему обо всем, что происходило в долине Луэна. Кого, кроме почтмейстера, не умиротворило бы созерцание долины, где пасутся стада, словно сошедшие с полотен Пауля Поттера, неба, словно написанного Рафаэлем, и окаймленного деревьями канала, достойного кисти Хоббемы? Тот, кто бывал в Немуре, знает, что природа там не менее прекрасна, чем искусство, призванное одухотворять ее: немурскии пейзаж исполнен глубокого содержания и пробуждает мысль. Однако при виде Миноре-Левро художник забыл бы о пейзаже и бросился рисовать портрет этого буржуа: настолько своеобычен он был в своей заурядности. Представьте себе животное до мозга костей, и вы получите Калибана, а это не шутка. Там, где верх берет Форма, Чувство исчезает. Почтмейстер, живое подтверждение этой аксиомы, принадлежал к числу тех существ, в которых буйство плоти мешает даже самому вдумчивому наблюдателю разглядеть хоть малейшее движение души. Синяя суконная фуражка с маленьким козырьком плотно облегала голову, выдающиеся размеры которой доказывали, что на свете есть еще много исключений, ускользнувших от мудрого взгляда Галля. Седые, лоснящиеся волосы, выбивавшиеся из-под фуражки, свидетельствовали, что люди седеют отнюдь не только от горя или умственных усилий. Широкие оттопыренные уши были, словно шрамами, изрезаны венами, до того набухшими, что казалось, из них вот-вот брызнет кровь. Лицо у почтмейстера, много времени проводившего на солнце, было сизо-коричневое. Глубоко посаженные серые глаза, хитро смотревшие из-под черных кустистых бровей, напоминали глаза калмыков, явившихся во Францию в 1815 году; если они порой загорались, то лишь от одной-единственной мысли — мысли о деньгах. Кончик приплюснутого носа был, как ни странно, мясистым. Толстые губы под стать отвратительному двойному подбородку, оплывшие, давно не бритые щеки, короткая жирная шея, повязанная дрянным шейным платком, истертым чуть не до дыр, довершали сходство с теми исполненными тупой мощи атлантами, каких нередко создают скульпторы. Миноре-Левро походил на эти статуи с той лишь разницей, что они поддерживают здания, а его главной заботой было поддержание собственного благополучия. Таких атлантов без земного шара на свете немало. Торс этого человека был словно каменная глыба; казалось, на вас идет вздыбившийся бык. Могучие руки, большие и сильные, грубые и крепкие, отлично умели управляться с кнутом, вожжами и вилами; их побаивались все кучера. Гигантское брюхо великана покоилось на двух слоновьих ногах, каждая из которых не уступала толщиной талии взрослого мужчины. Такие люди редко выходят из себя, но гнев их страшен и грозит им апоплексическим ударом. Впрочем, этот свирепый и туполобый колосс не совершил ни одного из тех тяжких преступлении, которые, казалось, предвещало выражение его лица. Тому, кто вздрагивал от ужаса при его появлении, кучера говорили: "Да нет, он человек незлой".
     Немурский "почтовый начальник", как звали его в родных краях, был одет в темно-зеленую бархатную охотничью куртку, тиковые полосатые панталоны и просторный желтый жилет из козьей шерсти, карман которого оттопыривала чудовищных размеров черная табакерка. У всех курносых огромные табакерки — это правило почти не знает исключений.
     Сын Революции и свидетель Империи, Миноре-Левро отроду не вмешивался в политику; что же до его религиозных убеждений, то порог церкви он переступил один-единственный раз — когда женился; в частной жизни он руководствовался Гражданским кодексом: все, что закон не запрещал или не упоминал, почтмейстер считал допустимым. Читал он только местную газету да инструкции почтового ведомства. Он слыл неплохим земледельцем; впрочем, талант его ограничивался сферой сугубо практической. Таким образом, духовный мир Миноре-Левро ничуть не противоречил его физическому облику. По большей части почтмейстер молчал, а если и решался высказаться, то прежде непременно запускал в нос понюшку табаку — не для того, чтобы собраться с мыслями, а для того, чтобы подыскать слова. Будь он болтлив, он выглядел бы неудачником. Вспомните, что этот слон без хобота и разума носил имя Миноре-Левро, и вы согласитесь со Стерном, полагавшим, что в каждом имени скрыто предсказание характера человека либо насмешка над ним [1]. Несмотря на свою очевидную бездарность, благодаря Революции почтмейстер за тридцать шесть лет стал владельцем лугов, пахотных земель и лесов, приносивших ему ежегодно тридцать тысяч ливров дохода. Если Миноре, вложивший часть капитала в почтовые дворы Немура и Гатине, все еще не бросал службу, то не столько по привычке, сколько ради единственного сына, которому он хотел обеспечить блестящую будущность. Сын этот, выбившийся, как говорят крестьяне, "в господа", только что закончил факультет права; по возвращении домой ему предстояло принести присягу и пройти стаж, необходимый для вступления в судебное ведомство. Господин и госпожа Миноре-Левро — ибо всякому ясно, что если бы за спиной колосса не стояла женщина, ему бы никогда не удалось сколотить такое большое состояние, — предоставили сыну полную свободу: он мог сделаться нотариусом в Париже, королевским прокурором или главным податным инспектором в любом департаменте, биржевым маклером или почтмейстером. Разве сыну человека, о котором от Монтаржи до Эссона все твердят: "У папаши Миноре денег куры не клюют!" — пристало хоть в чем-нибудь знать отказ, разве не вправе он рассчитывать на самую блистательную карьеру? Толки о богатстве Миноре разгорелись с новой силой четыре года назад, когда, продав свой постоялый двор, почтмейстер перенес почтовую станцию с Главной улицы к реке и выстроил на новом месте роскошный дом и конюшни. Строительство обошлось ему в двести тысяч франков, а если верить пересудам ближних и дальних соседей, — в два раза дороже. Немурской почтовой конторе требуется много лошадей, она обслуживает парижскую дорогу до Фонтенбло, а также дороги в Монтаржи и Монтро; перегоны повсюду большие, а песчаная дорога на Монтаржи позволяет брать деньги за мифическую третью лошадь, которую все оплачивают, но никто никогда не видал. Человек, сложенный так, как Миноре, владеющий таким состоянием и занимающий такую должность, вполне заслуживал прозвание "немурского начальника". Хотя он не верил ни в бога, ни в черта и был материалистом-практиком, равно как и практиком-земледельцем, практиком-эгоистом и практиком-скрягой, Миноре до сих пор наслаждался безоблачным счастьем, если, конечно, можно считать счастливым существование сугубо материальное. Взглянув на толстую складку кожи над верхним позвонком и мозжечком этого человека, а особенно услышав его тонкий пронзительный голос, так не вяжущийся с его дородной фигурой, физиолог сразу понял бы, отчего этот высокий, тучный и грузный земледелец обожает своего единственного сына и отчего он так долго ждал рождения этого ребенка, не случайно получившего имя Дезире, что означает "долгожданный". Если правда, что любовь — свойство натур богато одаренных и готовых к большим свершениям, то люди, наделенные философским складом ума, поймут причины бессилия Миноре. К счастью, мальчик рос похожим на мать, которая, впрочем, баловала его ничуть не меньше отца. Никакой ребенок не смог бы устоять перед таким поклонением. Хорошо сознавая степень своего могущества, Дезире умел клянчить деньги у матери и запускать руку в отцовский кошелек, оставляя каждого из родителей в уверенности, что тот — единственная его опора. Попав в Париж, юный Миноре, занимавший в Немуре положение куда более высокое, чем наследный принц в столице отцовского королевства, продолжал удовлетворять все свои прихоти так же, как в родном городке, и тратил в год больше двенадцати тысяч франков. Однако за эти деньги он приобрел понятия, о которых и не подозревал в Немуре; он оставил свои провинциальные замашки, осознал всемогущество денег и понял, что судейское звание сулит большие возможности. За последний год, сведя дружбу с художниками, журналистами и их любовницами, он прокутил на десять тысяч франков больше обычного. Доверительное письмо сына, где тот просил позволения жениться, лишило почтмейстера покоя, но не одно это обстоятельство привело его на мост; на дорогу его послала мамаша Миноре-Левро; занятая приготовлением роскошного завтрака в честь приезда свежеиспеченного правоведа, она велела мужу поджидать дилижанс на мосту, а если он так и не покажется, седлать коня и скакать навстречу. Единородный сын почтмейстера должен был прибыть в пять утра, меж тем пробило девять, а дилижанса все не было. Что могло вызвать такое опоздание? Неужели карета опрокинулась? Жив ли Дезире? А вдруг он сломал ногу?
     
     [1] Первая часть фамилии Миноре-Левро напоминает латинское minor — младший, вторая французское levrette — маленькая собачка-ливретка, либо levron — молодая борзая. (Примеч. переводчика.)
     
     Три кнута рассекают воздух, словно ружейные залпы, красные жилеты кучеров горят на солнце, слышно ржание десятка лошадей! Почтмейстер снимает фуражку и размахивает ею, чтобы привлечь внимание кучеров. Форейтор, возвращающийся с самой лучшей парой упряжных лошадей — серых в яблоках, — пришпоривает своего коня, обгоняет пять крупных лошадей из тех, которых запрягают в дилижансы, — вылитых Миноре в конском обличье — и тройку лошадей из тех, которых запрягают в берлины, и спешит предстать перед хозяином.
      — Ты не видел Дюклершу?
     На больших дорогах почтовым каретам присваивают самые невероятные имена, тут и Кайярша, и Дюклерша (курсирующая между Немуром и Парижем), и Главная контора. Всякое новое заведение именуется Конкуренцией. Во времена Леконтов почтовые кареты звались Графинями [1]. "Кайярша Графиню так и не догнала, зато Главная контора славно наступила ей на... хвост!" "Кайярша и Главная контора оставили с носом Француженок (компанию "Французские почтовые дворы")". Если вы видите, что лошади мчатся во весь опор, а кучер отказывается пропустить стаканчик, спросите у кондуктора, в чем дело, и он ответит, держа нос по ветру и вглядываясь в даль: "Впереди Конкуренция!" — "А мы ее даже не видим! — добавляет кучер. — Негодяй! и поесть пассажирам не дал!" — "Да откуда у него пассажиры?! — восклицает кондуктор. — Подстегни-ка Полиньяка!" Все скверные лошади именуются Полиньяками. Так перебрасываются словами кучера и кондуктора на империалах дилижансов. Сколько во Франции ремесел, столько и жаргонов.
     
     [1] Игра слов: по-французски le comte (Леконт) — граф, a la comtesse — графиня. (Примеч. переводчика.)
     
      — Ты не видел Дюклершу? — спросил Миноре.
      — Вы про господина Дезире? — перебил хозяина кучер. — Да вы небось нас слыхали, наши кнуты вон как свищут, мы так и думали, что вы нас на дороге поджидаете.
      — Почему дилижанс опаздывает на целых четыре часа?
      — Между Эссоном и Понтьерри с заднего колеса соскочил обод. Но все, слава Богу, обошлось: на подъеме Кабироль заметил поломку.
     В эту минуту почтмейстера окликнула женщина лет тридцати шести, одетая очень нарядно, — дело происходило в воскресенье, и колокола немурской церкви созывали всех жителей города к обедне.
      — Ну вот, кузен, — сказала она. — Вы мне не верили, а дядюшка с Урсулой идут по Главной улице в церковь.
     Хотя, согласно указаниям новейших трактатов, авторам следует почаще прибегать к местному колориту, мы не осмелимся воспроизвести тот ужасный поток брани, который эта новость, на первый взгляд столь заурядная, исторгла из пасти Миноре-Левро. Его тонкий фальцет перешел в свист, а сам он стал, по меткому народному словцу, "красный как рак".
      — Это точно? — спросил он, немного придя в себя. Лошади шли мимо почтмейстера, кучера здоровались с хозяином, но он, казалось, ничего не видел и не слышал. Словно забыв о приезде сына, он вместе с кузиной направился по Главной улице к церкви.
      — А я давно это предсказывала, — продолжала спутница почтмейстера. — Я всегда говорила: когда доктор Миноре выживет из ума, эта девчонка, которая только и знает, что корчить из себя святую, заставит его молиться и приберет к рукам наше наследство — ведь кому любовь, тому и кошелек.
      — Но, госпожа Массен... — тупо воззрился на нее Миноре-Левро.
      — Ну конечно! — перебила его госпожа Массен, — вы как мой муж, он тоже все время твердит: неужели пятнадцатилетняя девчонка может задумать и выполнить такое дело? неужели она может заставить отречься от своих убеждений восьмидесятитрехлетнего старика, который и в церкви-то был один-единственный раз — когда женился, который так ненавидит священников, что остался дома даже в день первого причастия этой самой девчонки?! Но если доктор Миноре ненавидит священников, почему, скажите на милость, он уже пятнадцать лет проводит все вечера в обществе аббата Шапрона? Всякий раз, как подходит очередь Урсулы покупать хлеб для освящения, старый лицемер выдает ей на это двадцать франков. А разве вы не помните, как Урсула, чтобы отблагодарить кюре, готовившего ее к первому причастию, потратила все свои деньги на подарок церкви и тут же получила от крестного в два раза больше? Вы, мужчины, такие растяпы! А я, когда обо всем этом узнала, сразу сказала себе: "После драки кулаками не машут!" Раз богатый дядюшка поступает так с оборванкой, которую подобрал на улице, это неспроста.
      — Но, кузина, — возразил почтмейстер, — может быть, старик просто провожает Урсулу. Погода хорошая, вот дядюшке и захотелось прогуляться.
      — Кузен! у дядюшки в руках молитвенник, а лицо до того постное! Да что там говорить, сами увидите.
      — Ловко же они притворялись, — отвечал толстяк Миноре. — Тетушка Буживаль уверяла меня, что доктор с аббатом ни слова не говорят о религии. К тому же немурский кюре — честнейший человек в мире, он готов отдать бедняку последнюю рубашку и неспособен на подлость, а ведь лишить законных наследников того, что им причитается, это...
      — Это все равно что украсть, — подсказала госпожа Массен.
      — Хуже! — взревел Миноре, которого слова болтливой кузины вывели из себя.
      — Я знаю, — продолжала госпожа Массен, — что аббат Шапрон, даром что священник, человек честный, однако ради бедняков он способен на все. Он потихоньку точил, точил дядюшку — вот дядюшка и стал святошей. Пока мы сидели сложа руки, он взял да и развратил доктора. Человека, который никогда ни во что не верил, человека, у которого были убеждения! Да! наша песенка спета. Мой муж совсем голову потерял.
     Госпожа Массен чуть не бежала — ей хотелось поскорей догнать дядюшку Миноре и показать его почтмейстеру. К большому удивлению горожан, шедших в церковь, толстяк Миноре-Левро, несмотря на свой громадный живот, не отставал от кузины, чьи слова ранили его, словно стрелы.
     Со стороны Гатине на окраине Немура высится холм, вдоль которого течет Луэн и проходит дорога на Монтаржи. У подножия его стоит старинная каменная церковь, принявшая свой нынешний вид в XIV веке, когда Немур принадлежал герцогам де Гизам; время укрыло ее роскошным темным плащом. Для зданий, как и для людей, положение решает все. Этот храм, одиноко стоящий на чистенькой площади под сенью густых деревьев, производит грандиозное впечатление. Выйдя на площадь, "немурский начальник" успел увидеть, как его дядюшка вместе с девушкой по имени Урсула входит в церковь; у обоих в руках были молитвенники. На паперти старик снял шляпу, и волосы его, совсем белые, словно снежная шапка на вершине горы, блеснули в легком сумраке церковного входа.
      — Ну, Миноре, что вы скажете об обращении вашего дядюшки? — воскликнул Кремьер, немурский сборщик налогов.
      — Что ж тут скажешь? — отвечал почтмейстер, предлагая Кремьеру понюшку табаку.
      — Отличный ответ, папаша Левро! Если прославленный литератор прав и человек должен подумать о том, что сказать, прежде чем сказать, что думает, то вам и вправду нечего сказать, — съязвил подошедший к Миноре и Кремьеру молодой человек.
     Этот шалопай по фамилии Гупиль, служивший старшим клерком у г-на Диониса Кремьера, немурского нотариуса, играл в Немуре роль Мефистофеля. Проматывая в Париже наследство, которое досталось ему по смерти отца, зажиточного фермера, мечтавшего, чтобы сын пошел по юридической части, Гупиль вел жизнь весьма беспутную, тем не менее, когда он впал в полную нищету и вернулся в родной город, нотариус Дионис взял его в свою контору. Увидев Гупиля, вы сразу поняли бы, почему он так спешил насладиться жизнью, — всякое удовольствие стоило ему денег, и немалых. Несмотря на малый рост, старший клерк в двадцать семь лет имел могучую грудную клетку сорокалетнего мужчины. Тонкие и короткие ноги, плоская физиономия, мрачная, как небо в грозу, и лоб с большой залысиной лишь подчеркивали странность его фигуры. У Гупиля было лицо горбуна, чей горб не снаружи, а внутри. Одна особенность злой и бледной физиономии клерка подтверждала существование этого невидимого горба: нос Гупиля, кривой и крючковатый, как у многих горбунов, делил его лицо наискось — справа налево. В уголках поджатых, как у жителей Сардинии, губ, пряталась ироническая усмешка. Сквозь редкие пряди прямых рыжеватых волос просвечивал череп. У Гупиля были длинные неуклюжие руки и толстые скрюченные пальцы с вечной грязью под ногтями. Все его одеяние — башмаки, которым самое место на свалке, выцветшие черные чулки из шелкового сдора, черные панталоны и сюртук, изношенные чуть не до дыр и страшно засаленные, жалкие жилеты, у которых от многих пуговиц осталась лишь суконная обтяжка, старый шейный платок вместо галстука — свидетельствовало о неприкрытой нищете, на которую обрекали его страсти. Зловещее впечатление, производимое клерком, довершали его козьи глаза с желтыми ободками вокруг зрачков, похотливые и трусливые разом. Жители Немура никого так не уважали и не боялись, как Гупиля. Высокомерие, развившееся в нем от сознания собственного уродства, язвительность, питаемая ощущением вседозволенности, были тем оружием, с помощью которого он мстил окружающим, вызывавшим его неизменную зависть. Он сочинял сатирические куплеты для карнавала, устраивал кошачьи концерты под окнами и служил городку живой газетой. Дионис, человек хитрый и лживый, а потому достаточно осторожный, держал Гупиля у себя на службе не только за острый ум и отменную осведомленность о делах местных жителей, но и из страха. При этом патрон так мало доверял своему помощнику, что, стараясь видеться с ним пореже, сам вел счета, не поселил клерка у себя в доме и не посвящал его ни в одно секретное или деликатное дело. Гупиль таил в душе обиду и, осыпая патрона льстивыми похвалами, внимательно следил за госпожой Дионис в надежде отомстить. Он схватывал все на лету и легко справлялся с работой.
      — А тебе только бы посмеяться над нашим несчастьем, — отвечал потиравшему руки Гупилю почтмейстер.
     Поскольку Гупиль потакал всем низменным страстям Дезире, тот уже пять лет как взял его себе в товарищи, и почтмейстер держался с клерком весьма бесцеремонно, не подозревая, что каждая новая обида лишь увеличивает и без того огромные запасы ненависти, таящиеся в сердце урода. Поняв, что нуждается в деньгах больше, чем кто бы то ни было, клерк, сознававший свое превосходство над всеми немурскими буржуа, мечтал разбогатеть, купив с помощью Дезире либо должность секретаря в мировом суде, либо контору одного из судебных исполнителей, либо заведение самого Диониса. Поэтому он терпеливо сносил грубости почтмейстер! и презрение госпожи Миноре-Левро и пресмыкался перед Дезире, вот уже два года утешая брошенных им любовниц — этих Ариадн, павших жертвами окончания каникул. Таким образом, Гупиль подбирал крошки с пиршественного стола, который сам же и накрывал.
      — Будь я наследником старикашки, я не стал бы делиться даже с самим Господом Богом, — гнусно захохотал клерк, обнажив редкие зубы, черные и страшные.
     В эту минуту на площади показался секретарь мирового суда, Массен-Левро-младший, в сопровождении госпожи Кремьер, супруги немурского сборщика налогов. Массен, один из самых суровых людей в городке, лицом походил на татарина. У него были маленькие и кругленькие, как ягоды боярышника, глазки, низкий лоб, курчавые волосы, жирная кожа, большие плоские уши, тонкие, еле заметные губы и редкая бороденка. В манерах Массена сквозила безжалостная вежливость ростовщика, никогда не отступающего от своих принципов. Говорил он чуть слышно, как человек, потерявший голос. Наконец, чтобы довершить его портрет, скажем, что он заставлял жену и старшую дочь снимать копии с приговоров.
     Госпожа Кремьер, полная женщина с веснушчатым лицом, мнила себя блондинкой и носила чересчур узкие платья; она дружила с госпожой Дионис и слыла образованной, поскольку читала романы. Эта супруга захудалого финансиста, воображавшая себя образцом элегантности и остроумия, ждала дядюшкиного наследства, чтобы начать "жить, как люди", украсить свою гостиную и принимать там местную буржуазию, а покамест муж не давал ей денег ни на лампы Карселя, ни на литографии и безделушки, которых было полно у жены нотариуса. Она бесконечно боялась Гупиля, который не пропускал ни одной ее "капсулинги" (так госпожа Кремьер произносила латинское выражение lapsus linguae [1]) и тут же разносил их по городу. Однажды госпожа Дионис сказала ей, что не знает, какой водой лучше полоскать рот.
     
     [1] Ошибка в речи (лат.).
     
      — Возьмите водки, — отвечала госпожа Кремьер.
     Итак, почти все родственники старого доктора Миноре собрались на площади, и до того очевидна была важность взволновавшего их события, что крестьяне и крестьянки в праздничных нарядах и с красными зонтиками в руках, столь живописно выглядящие в праздничные дни на фоне полей, не сводили глаз с наследников Миноре. В городках крупнее поселка, но меньше большого города те, кто не молится, толпятся во время обедни на площади перед церковью и ведут деловые разговоры. Немурская площадь становится по воскресеньям своеобразной биржей, куда стекаются крестьяне со всей округи. Именно здесь они уславливаются о ценах на урожай и рабочую силу, вступая в своего рода сговор против буржуа.
      — И что бы ты сделал? — спросил немурский начальник у Гупиля.
      — Я стал бы ему необходим как воздух. Вы с самого начала не сумели подобрать к нему ключи. Наследство нужно лелеять, как красавицу жену, а без этого недолго лишиться и того, и другой. Будь здесь жена моего патрона, она бы вам подтвердила справедливость моего сравнения, — добавил он.
      — Но господин Бонгран совсем недавно уверял меня, что нам не о чем беспокоиться, — сказал секретарь мирового суда.
      — О! эта фраза может означать самые разные вещи, — залился смехом Гупиль. — Хотел бы я слышать, каким тоном произнес ее пройдоха судья! Если бы я, как он, дневал и ночевал у вашего дядюшки и знал, что все потеряно, я бы тоже сказал: "Беспокоиться не о чем".
     Последнюю фразу Гупиль произнес столь шутовским тоном и со столь многозначительной ухмылкой, что у наследников не осталось ни малейшего сомнения: мировой судья обвел своего секретаря вокруг пальца. Сборщик налогов, маленький толстяк, человек такой невзрачный, каким и должен быть сборщик налогов, и такой ничтожный, о каком только и может мечтать умная женщина, добил своего товарища по несчастью Массена, прошипев ему в ухо: "А что я вам говорил!"
     Массен, как всякий двуличный человек, приписывавший другим собственную лживость, злобно покосился на мирового судью, который в эту минуту беседовал у дверей церкви со своим старинным клиентом маркизом дю Рувром.
      — Если бы я знал... — сказал он.
      — То вы бы помешали ему покрывать маркиза дю Рувра, которому грозит арест и которого он как раз сейчас потчует своими советами, — произнес Гупиль, подсказывая секретарю план мести. — Только смотрите, не вздумайте ссориться со своим патроном — он человек хитрый, наверняка имеет влияние на вашего дядюшку и еще может уговорить того не оставлять все состояние церкви.
      — Ладно! — сказал Миноре-Левро, открывая свою огромную табакерку. — Мы от этого не помрем.
      — Но и не заживете припеваючи, — отвечал Гупиль, приводя в отчаяние обеих дам, гораздо более живо, чем их мужья, представлявших себе все сокровища, которых они лишатся, если не получат наследства, в мечтах уже многократно растраченного. — Но мы утопим эту мелкую неприятность в море шампанского, когда будем обмывать приезд Дезире, не так ли, папаша? — добавил он, хлопнув великана по брюху и спеша сам пригласить себя к столу на случай, если это забудут сделать хозяева.
     Прежде чем пойти дальше, нам, вероятно, следует подумать о дотошных читателях, любящих вникать в каждую мелочь, и познакомить их с генеалогией трех семейств, связанных более или менее тесными узами родства с новообращенным старцем. Эти сложные родственные связи между жителями провинциальных городков наводят на весьма поучительные размышления.
     Немур может похвастать всего тремя или четырьмя захудалыми дворянскими родами, среди которых блистает лишь род Портандюэров. Эти немногочисленные дворянские семейства знаются с родовитыми владельцами окрестных замков и поместий, среди которых выделяются д'Эглемоны, владельцы прекрасного имения Сен-Ланж, и маркиз дю Рувр, чьи заложенные-перезаложенные земли мечтают прибрать к рукам многие буржуа. Дворяне в Немуре бедные. У госпожи де Портандюэр всего и есть, что ферма, приносящая четыре тысячи семьсот франков в год, да собственный дом в городе. Этому крошечному Сен-Жерменскому предместью противостоит десяток богачей — бывших мельников, удалившихся от дел коммерсантов, одним словом, буржуазия в миниатюре, командующая мелкими торговцами, пролетариями и крестьянами. Буржуазия эта являет собой любопытное зрелище, которое можно наблюдать также в Швейцарии и некоторых других небольших государствах: несколько местных родов, возможно галльского происхождения, властвуют над краем, заполняют его, и оказывается, что почти все его обитатели в родстве меж собой. В царствование Людовика XI, когда буржуа обзавелись наконец вместо прозвищ настоящими фамилиями и иные горожане даже породнились с феодалами, третье сословие было представлено в Немуре четырьмя семействами — Миноре, Массены, Левро и Кремьеры. При Людовике XIII из этих четырех родов произошли Массены-Кремьеры, Левро-Массены, Массены-Миноре, Миноре-Миноре, Кремьеры-Левро, Левро-Миноре-Массены, Массены-Левро, Миноре-Массены, Массены-Массены, Кремьеры-Массены, не говоря уже о всевозможных уточнениях вроде "младший" или "сын", о всяческих Кремьерах-Франсуа, Левро-Жаках, Жанах-Миноре, способных свести с ума отца Ансельма, займись он генеалогией народа, которому, впрочем, генеалогия не нужна. Картинки этого домашнего калейдоскопа из четырех стеклышек настолько усложнялись рождениями и свадьбами, что генеалогическое древо немурских буржуа поставило бы в тупик самих бенедиктинцев, с мелочной дотошностью распутывающих в Готском альманахе лабиринты немецких брачных союзов. Долгое время Миноре владели кожевнями, Кремьеры — мельницами, Массены занимались торговлей, а Левро — земледелием. К счастью для края, эти четыре семейства пускали корни не вглубь, а вширь, и отростки их приживались на новых почвах: дети отправлялись искать счастья на стороне, поэтому в Мелене есть Миноре-ножовщики, в Монтаржи живут свои Левро, в Орлеане — Массены, а Кремьеры добились немалого достатка в Париже. Судьбы этих пчел, вылетевших из одного и того же улья, сложились по-разному. На богатых Массенов непременно работают Массены бедные, подобно тому как некоторые германские князья служат Австрии или Пруссии. В одном и том же департаменте живут Миноре-миллионер и Миноре-солдат, который охраняет его. Четыре семейства, связанные где кровным родством, где свойством, словно четыре челнока, сновали без устали, переплетая нити человеческих судеб и производя то штуку тонкого батиста, то кусок грубого рядна, то платья, то полотенца. Одна и та же кровь приливала к голове, ногам или сердцу, текла в жилах людей с умелыми руками, больными легкими или высоким челом гения. Вожди клана хранили верность родному городку, где узы родства то ослабевали, то становились еще теснее по воле событий, запечатленных в этом причудливом именовании. Какую страну ни возьмите, вы увидите там те же кланы, хотя и носящие другие имена, — однако вы не найдете там поэзии феодальных времен, которую с таким талантом увековечил Вальтер Скотт. Посмотрим на дело шире, поговорим о Человечестве и его Истории. За исключением Капетингов, все знатные роды XI века, ныне угасшие, бесспорно способствовали появлению на свет сегодняшних Роганов, Монморанси, Боффремонов или Мортемаров, и капля их крови бесспорно будет течь в жилах последнего истинного дворянина. Иными словами, всякий буржуа — родня всем прочим буржуа, всякий аристократ — родня всем прочим аристократам. Как свидетельствует величественная страница библейского родословия, за тысячу лет потомки трех людей — Сима, Хама и Иафета, могут населить весь земной шар. Семья может стать нацией, нация же, к сожалению, может вновь превратиться просто-напросто в одну семью. Чтобы удостовериться в этом, достаточно вспомнить того мудреца, который в награду за изобретение шахматной игры попросил у персидского царя столько пшеницы, сколько уместится на шахматной доске, если положить на первую клетку одно пшеничное зерно, на вторую — два, на третью — четыре и так далее, кладя на каждую последующую клетку вдвое больше, чем на предыдущую, и доказал, что во всем царстве не сыщется столько пшеницы. Используйте этот расчет, занимаясь разысканиями о своих предках, и вы увидите, что с течением времени число их постоянно возрастало в геометрической прогрессии. Паутина дворянских родов в окружении не менее сложной паутины родов буржуазных, противостояние двух человеческих пород, одну из которых охраняют незыблемые установления, а другую — неустанное трудолюбие ремесленников и хитроумие торговцев, — вот причина революции 1789 года. Ныне две породы, объединившись, противостоят своим неимущим родичам. Чем обернется это противостояние? Политическое будущее нашего государства даст ответ.
     Семейство того буржуа, который при Людовике XV звался просто Миноре, было столь многочисленно, что один из пятерых детей, тот самый Миноре, чье появление в церкви так потрясло немурцев, отправился искать счастья в Париж и бывал в родном городе лишь от случая к случаю — например, когда получал свою часть наследства после смерти деда и бабки. Много выстрадав, как все юноши, наделенные железной волей и завоевывающие себе место в блестящем парижском свете, молодой Миноре сделал карьеру, о какой поначалу даже и не мечтал; ведь он посвятил себя медицине — области, где успех зависит не только от таланта, но и от удачи. Пользуясь поддержкой Дюпона де Немура, сдружившись благодаря счастливой случайности с аббатом Морелле, которого Вольтер прозвал "мор на елей", покровительствуемый энциклопедистами, доктор Миноре сделался верным сеидом великого врача Борде, друга Дидро. Д'Аламбер, Гельвеции, барон Гольбах, Гримм, перед которыми Миноре был просто мальчишкой, в конце концов вслед за Борде приняли в нем участие, и к 1777 году он имел неплохую практику, пользуя деистов, энциклопедистов, сенсуалистов, материалистов — называйте как хотите богатых философов того времени. Почти не греша шарлатанством, доктор Миноре изобрел, однако же, знаменитый бальзам Лельевра — чудодейственное средство, реклама которого венчала каждый номер издаваемого энциклопедистами еженедельника "Меркюр де Франс". Аптекарь Лельевр, человек ловкий, увидел возможность нажиться там, где Миноре, ученик Руэля в химии, подобно тому как он был учеником Борде в медицине, видел лишь способ пополнить список узаконенных лекарственных средств; доходы аптекарь честно разделил с доктором. В таких условиях всякий стал бы материалистом. В 1778 году, в пору, когда над умами владычествовала "Новая Элоиза" и находились люди, женившиеся по любви, доктор взял себе в супруги нежно любимую им девушку, дочь знаменитого клавесиниста Валентина Мируэ; блестящая музыкантша, хрупкая и ранимая, она не пережила Революции. Миноре был близко знаком с Робеспьером, который его стараниями получил золотую медаль за рассуждение на тему: "Отчего считается, что позорная казнь пятнает всю семью преступника? Вредно это мнение или полезно? И если оно более вредно, чем полезно, каким образом уменьшить нежелательные его последствия?" В архиве Королевской академии наук и искусств города Меца, членом которой был Миноре, хранится, должно быть, рукопись этого рассуждения. Хотя дружеское расположение Робеспьера служило супруге доктора порукой безопасности, непреодолимый страх перед гильотиной усугубил ее аневризм — следствие чрезмерной чувствительности. Несмотря на все предосторожности доктора, боготворившего жену, Урсула повстречала на улице телегу, в которой везли на казнь множество осужденных, и среди них — госпожу Ролан; зрелище это убило ее. Миноре, ни в чем не отказывавший Урсуле, от которой он был без ума, и удовлетворявший все ее прихоти, оказался после смерти жены почти нищим. Робеспьер назначил его главным врачом одной из парижских больниц.
     Хотя в пору оживленных споров о месмеризме имя Миноре приобрело известность и время от времени долетало до слуха его родственников, Революция произвела такие разрушения и порвала столько семейных связей, что в 1813 году в Немуре никто уже не помнил о существовании доктора Миноре, которого одна неожиданная встреча натолкнула на мысль вернуться, подобно зайцу, умирать в родную нору.
     Кто, путешествуя по Франции, где глаз так скоро утомляется созерцанием однообразных равнин, не испытал пленительной радости, завидев с вершины холма или за поворотом дороги не бесплодные поля, но цветущую долину и речку, на берегу которой, словно улей в дупле старой ивы, приютился под скалой маленький городок? Слыша, как кучер погоняет лошадей, вы стряхиваете дремоту, но пейзаж, представший вашим глазам, прекрасен, словно греза; для путешественника это великолепное творение природы — то же, что для читателя блистательная страница книги. Именно такое впечатление производит Немур, внезапно открываясь взору того, кто едет из Бургундии. Путник видит город в окружении голых скал, серых, белых, черных, причудливой формы, — каких так много в лесу Фонтенбло; там и сям разбросаны одинокие деревья, четко вырисовывающиеся на фоне неба и сообщающие этой своеобразной полуразрушенной стене сельский вид. Здесь кончается лесистый холм, вдоль которого идет дорога от Немура до Бурона. В глубине этой бесформенной котловины вьется Луэн с его разливами и порогами. Эти прелестные пейзажи, окаймляющие дорогу на Монтаржи, настолько совершенны, что напоминают оперную декорацию. Однажды утром доктор Миноре, спешно возвращаясь от богатого бургундского больного в Париж, забыл сказать кучеру, по какой дороге ехать, и нежданно-негаданно очутился в Немуре; сквозь дрему он увидел места, где прошло его детство. В ту пору доктор потерял несколько старинных друзей. Фанатичный приверженец Энциклопедии был свидетелем обращения Лагарпа, он похоронил Лебрена-Пиндара и Мари Жозефа Шенье, Морелле и вдову Гельвеция. На его глазах Жоффруа, преемник Фрерона, с успехом развенчивал Вольтера. Доктор мечтал удалиться на покой. Поэтому, когда почтовая карета остановилась в начале немурской Главной улицы, он счел своим долгом навести справки о родственниках. Миноре-Левро собственной персоной вышел к доктору, и тот узнал в почтмейстере родного сына своего старшего брата. Выяснилось, что племянник доктора женат на единственной дочери папаши Левро-Кремьера, двенадцать лет назад оставившего ему почтовую станцию и лучший в Немуре постоялый двор.
      — И что же, племянник, — спросил доктор, — у меня есть и другие наследники?
      — Моя тетка Миноре, ваша сестра, вышла за Массена-Массена.
      — Да-да, того, что служил управляющим в Сен-Ланже.
      — Она овдовела и умерла, а ее единственная дочь недавно вышла за Кремьера-Кремьера — славный парень, но пока без места.
      — Прекрасно! она моя родная племянница. Брат-моряк умер холостым, а капитан Миноре погиб при Монте-Легино. Значит, по отцовской линии больше никого нет. А что по материнской линии? Мать моя была урожденная Жан-Мас-сен-Левро.
      — Из рода Жан-Массен-Левро, — отвечал почтмейстер, — я знаю только одну Жан-Массен, ту, что вышла за" муж за господина Кремьера-Левро-Диониса, поставщика фуража; его казнили во время Революции, а сама она вконец разорилась и умерла с горя. У них осталась дочь, она замужем за Левро-Миноре, фермером из Монтро; дела у них идут неплохо, а дочь их недавно вышла за Массена-Левро из Монтаржи — он сын тамошнего слесаря и служит клерком у нотариуса.
      — Одним словом, наследников у меня хватает, — весело сказал доктор и попросил племянника пройтись вместе с ним по городу.
     Берега Луэна, извилистой лентой пересекающего Немур, утопают в зелени, сады уступами спускаются к воде, из-за деревьев выглядывают чистенькие домики — когда глядишь на них, то кажется, что если счастливая жизнь возможна, то именно здесь. Когда доктор свернул с Главной улицы на улицу Буржуа, Миноре-Левро показал ему дом господина Левро-Левро, богатого торговца скобяным товаром, который жил в Париже и недавно в одночасье умер.
      — Видите, дядюшка, какой продается отличный дом, и при нем прекрасный сад, с видом на реку.
      — Давай зайдем, — предложил доктор, увидев в конце .небольшого мощеного дворика дом, зажатый между двумя соседними домами, стены которых были скрыты деревьями. и вьющимися растениями.
      — Там внизу большой подвал, — сказал доктор, поднявшись на очень высокое крыльцо, украшенное бело-голубыми фаянсовыми вазами с цветущей геранью.
     Дом, как почти все дома в провинции, был разделен на две части коридором, оканчивавшимся дверью в сад; справа была гостиная с четырьмя окнами: два выходили во двор, два в сад, однако Левро-Левро превратил одно из этих окон в дверь и пристроил к нему длинную кирпичную галерею — она вела из гостиной в уродливую беседку в китайском стиле, стоящую на берегу реки.
      — Ну что ж, — сказал старый Миноре, — если покрыть эту галерею прочной крышей и настелить паркет, я смогу разместить здесь свою библиотеку, а это причудливое архитектурное творение превратить в свой кабинет.
     По другую сторону коридора располагалась столовая, выходившая окнами в сад; стены ее были покрашены под лак, с зелеными и золотыми цветами на черном фоне; лестничная клетка отделяла столовую от кухни. За лестницей находилась маленькая буфетная, откуда вы попадали в кухню, окна которой, забранные железными решетками, выходили во двор. На втором этаже было две комнаты, а над ними — обшитые панелью мансарды, также пригодные для жилья. Наскоро осмотрев дом, со всех сторон увитый зеленью, и бросив взгляд на террасу с фаянсовыми вазами, венчавшую сад со стороны реки, доктор сказал:
      — Левро-Левро, должно быть, вложил сюда немало денег!
      — Еще бы! — отвечал Миноре-Левро, — денег-то у него было — хоть лопатой греби. Дурень любил цветы! Как говорит моя жена: "Что он с этого имел?" Он, видите ли, выписал художника из Парижа, чтоб тот нарисовал ему в коридоре фрески из цветов. Вставил везде зеркала во весь рост. Приделал на потолке карнизы — шесть франков за фут. В столовой на полу наборный паркет — форменное безумие! Весь дом столько не стоит.
      — Ну что ж, племянник, договорись о покупке и напиши мне; вот адрес; остальным займется мой нотариус. А кто живет напротив? — спросил он, выходя на улицу.
      — Эмигранты! — отвечал почтмейстер. — Дворянин по фамилии Портандюэр.
     Когда купчая была подписана, прославленный доктор, вместо того чтобы поселиться в своем новом доме, велел племяннику сдать его внаймы. "Причуду Левро" снял немурский нотариус, который в ту пору продал контору своему старшему клерку Дионису; два года спустя он умер, и дом остался без жильцов в тот самый момент, когда поблизости решалась судьба Наполеона. Родные доктора, решившие было, что наследство у них в кармане, отчаялись увидеть в желании дядюшки вернуться в родной город более, чем минутную прихоть богача, и с горечью размышляли о привязанностях, которые удерживают его в Париже и, того и гляди, лишат их долгожданного богатства. Жена Миноре-Левро воспользовалась случаем написать доктору. Старик ответил, что как только будет заключен мир и дороги очистятся от солдат и станут безопасны, он переселится в Немур. В родные края он прибыл в сопровождении двух своих пациентов: подрядчика — строителя богаделен — и обойщика; они взялись отремонтировать и обставить дом. В услужение доктор по совету госпожи Миноре-Левро взял кухарку покойного нотариуса. Когда наследники уверились в том, что дядюшка Миноре в самом деле поселится в Немуре, их охватило жгучее, но в общем естественное любопытство; новость эта оттеснила на второй план даже политические события, разворачивавшиеся в ту пору в Гатине и Бри. Богат ли дядюшка? Бережлив он или расточителен? Оставит он большое наследство или не оставит ничего? Есть ли у него пожизненная рента? Все это они в конце концов выяснили, но ценою множества хлопот и тайных разысканий. После смерти своей жены, Урсулы Мируэ, доктор, назначенный в 1805 году лейб-медиком Наполеона, заработал, должно быть, много денег, но никто не знал, сколько именно; жил он скромно, тратя деньги только на экипаж и на богато обставленную квартиру; он никогда не принимал гостей и почти всегда обедал в городе. Экономка его, взбешенная тем, что доктор не захотел взять ее с собой в Немур, сказала Зелии Левро, жене почтмейстера, что знает наверное: он получает четырнадцать тысяч франков дохода с государственной ренты. Выходило, что доктор, занимавший в течение двадцати лет прибыльные должности главного врача больницы, лейб-медика Наполеона и члена Института, накопил всего сто шестьдесят тысяч франков. Раз доктор откладывал не больше восьми тысяч в год, значит, у него были какие-то недешево обходившиеся пороки или добродетели, но ни домоправительнице, ни Зелии не удалось проникнуть в тайну его трат: Миноре, любимец всего квартала, был одним из самых добрых и щедрых людей в Париже, но, подобно Ларрею, держал свои благодеяния в глубокой тайне. Итак, наследники с нескрываемой радостью следили за тем, как прибывают в Немур роскошная мебель и обширная библиотека дядюшки, к тому времени уже ставшего офицером Почетного легиона и получившего от короля орден Святого Михаила — возможно, в утешение за добровольную отставку, освободившую место для какого-нибудь фаворита. Однако, хотя подрядчик и маляры с обойщиками уже привели дом в полный порядок, доктор все не приезжал. Госпожа Миноре-Левро, наблюдавшая за работой подрядчика и обойщика с таким усердием, словно это был ее собственный дом, выяснила у словоохотливого молодого человека, присланного расставить книги, что доктор взял на воспитание сироту по имени Урсула. Новость эта как громом поразила обитателей Немура. Наконец в середине января 1815 года старик прибыл в родные края и тихо зажил в своем новом доме с десятимесячной девочкой, находившейся на попечении кормилицы.
      — Урсула не может быть его дочерью, ведь ему семьдесят один год! — вскричали встревоженные наследники.
      — Кто бы она ни была, — сказала госпожа Массен, — мы хлебнем с ней горького! (Так говорят в Немуре.)
     Доктор довольно холодно принял свою внучатую племянницу с материнской стороны — ее муж только что купил должность секретаря в мировом суде, и она первой осмелилась заговорить с дядюшкой о своем стесненном положении. Массены были небогаты. Отец Массена, монтаржийский слесарь, в шестьдесят семь лет трудился, как в юности, чтобы расплатиться с кредиторами, и было ясно, что он ничего не оставит сыну. Отец госпожи Массен, Левро-Миноре, живший в Монтро, недавно умер: солдаты сожгли его ферму, вытоптали поля, перерезали весь скот, и старик не вынес этого удара.
      — Ничего мы от твоего дяди не дождемся, — сказал Массен жене, ожидавшей уже второго ребенка.
     Доктор подарил им десять тысяч франков, велев не распространяться о его щедрости, и секретарь мирового суда, друг немурского нотариуса и судебного исполнителя, начал давать деньги в рост окрестным земледельцам, причем так преуспел в этом деле, что ко времени, о котором идет речь, скопил, по сведениям Гупиля, около восьмидесяти тысяч франков.
     Что же до другой племянницы, то доктор благодаря своим парижским связям выхлопотал Кремьеру место сборщика податей и внес залог. Оставался Миноре-Левро; он ни в чем не нуждался, но Зелия, не в силах спокойно смотреть, как доктор одаривает своих племянниц, привела к нему сына, в ту пору десятилетнего мальчика, которого, сказала она, пора отправлять учиться в Париж, а обучение в коллеже стоит так дорого... Доктор Миноре, лечивший Фонтана,: устроил внучатого племянника полупансионером в коллеж: Людовика Великого: юного Миноре-Левро приняли в четвертый класс.
     В первые же два месяца, в течение которых Кремьер, Массен и Миноре-Левро, люди в высшей степени заурядные, пытались обхаживать не столько дядюшку, сколько наследство, доктор вынес им приговор, обжалованию не подлежащий. Люди, руководствующиеся инстинктом, а не идеей, имеют тот недостаток, что их легко разгадать: действия, внушенные инстинктом, слишком естественны и слишком бросаются в глаза, чтобы их можно было не заметить, меж тем как понять создания ума может лишь человек, сам наделенный умом. Купив признательность своих наследников и таким образом, можно сказать, заткнув им рот, хитрый доктор, сославшись на дела, привычки и необходимость воспитывать маленькую Урсулу, перестал принимать их, хотя и не отказал им окончательно от дома. Обедал он в одиночестве, ложился и вставал поздно; он приехал в родные края, чтобы обрести здесь покой и уединение. Причуды старика показались вполне естественными, и наследники удовольствовались еженедельными визитами; они навещали доктора по воскресеньям между часом и четырьмя часами пополудни, хотя он и старался отучить их от этого обыкновения, говоря: "Приходите, только когда будете в чем-нибудь нуждаться".
     Не отказываясь давать консультации в сложных случаях, особенно неимущим пациентам, доктор не захотел вести прием в маленькой немурской богадельне и объявил, что больше не станет заниматься своим ремеслом.
      — Я и без того уморил достаточно людей, — шутил он, когда аббат Шапрон, зная его доброту, звал его к больным беднякам.
     "Большой оригинал!" — так отзывались о докторе Миноре оскорбленные родственники; то была невинная месть дядюшке, пренебрегшему их обществом и нашедшему себе иных друзей, в которых наследники видели серьезных соперников. В сердцах обывателей, считавших себя ровней человеку с черной перевязью, затаилась зависть, к несчастью, принесшая впоследствии свои плоды.
     По странной случайности, которую можно, пожалуй, объяснить поговоркой о том, что крайности сходятся, материалист доктор быстро сдружился с немурским кюре. Старик обожал триктрак — излюбленную игру служителей церкви — и нашел в аббате Шапроне достойного партнера. Итак, первым, что их связало, стала игра. К тому же Миноре охотно занимался благотворительностью, а немурский кюре был местным Фенелоном. Оба были разносторонне образованны, и потому священник оказался единственным человеком в Немуре, способным понять безбожника. Спорящие должны говорить на одном языке. Какая радость отпускать язвительные замечания по адресу человека, не умеющего их понять? Врач и священник были люди с тонким вкусом, они вращались в хорошем обществе и усвоили Себе его правила, поэтому они могли вести ту безобидную войну, что так украшает беседу. Отвергая убеждения собеседника, они уважали его характер. Чего бы стоило общество, особенно во Франции, где люди жить не могут без борьбы мнений, не будь на свете подобного противоборства и подобной приязни? Неприязнь порождается столкновением характеров, а не борьбой идей. Итак, аббат Шапрон стал первым немурцем, с которым доктор свел дружбу. Этот священник, которому в ту пору исполнилось шестьдесят лет, сделался немурским кюре сразу после восстановления католического культа во Франции. Храня верность своей пастве, он отказался стать епархиальным викарием. 'Даже люди неверующие были ему за это признательны, верующие же полюбили его еще больше. Почитаемый прихожанами, уважаемый всеми местными жителями, кюре помогал страждущим, каковы бы ни были их религиозные убеждения. Он довольствовался лишь самым необходимым, и дом его был холоден и убог, как жилище скупца. Скупость и милосердие с виду похожи, но милосердие копит богатства на небе, а скупость — на земле. Аббат Шапрон бранил служанку за лишние расходы суровее, чем Гобсек, если, конечно, знаменитый ростовщик когда-либо держал служанку. Добрейший пастырь нередко продавал серебряные пряжки со своих башмаков и штанов, если бедняки просили его О помощи в ту пору, когда кошелек его был совсем пуст. Увидев, что аббат выходит из церкви, подпоясанный веревкой, набожные горожанки спешили выкупить пряжки своего пастыря у немурского часовщика и ювелира и с ласковыми упреками возвращали ему их. Он никогда не покупал себе ни белья, ни верхнего платья и носил вещи до тех пор, пока они не превращались в лохмотья. Его латаное-перелатаное белье царапало кожу, словно власяница. Время от времени госпожа де Портандюэр или еще какая-нибудь добрая душа сговаривались с его экономкой и, пока он спал, заменяли старое белье и платье на новые, причем кюре замечал подмену далеко не сразу. Посуда у него была оловянная, приборы — из обыкновенной жести. Давая по праздникам обязательный обед для причта, он брал взаймы столовое серебро и скатерть у своего друга безбожника.
      — В моей посуде его спасение, — говаривал в таких случаях доктор.
     Свои добрые дела, рано или поздно делавшиеся известными всему городку, кюре творил с величайшим простодушием, и всегда находил для любого страждущего слово одобрения. Образ жизни кюре был тем более достохвален, что он обладал талантами и познаниями столь же обширными, сколь и разнообразными. Чуткость и изящество, неразлучные спутники простоты, придавали еще большее совершенство его красноречию, достойному высшего духовного лица. Манеры, характер и поведение аббата Шапрона сообщали его речам изысканную прелесть — достояние умов острых и бесхитростных одновременно. Он любил шутку и никогда не путал гостиную с церковной кафедрой. До появления в Немуре доктора Миноре аббат, не ропща, скрывал свои таланты, но, пожалуй, был благодарен доктору, нашедшему им применение. Когда аббат приехал в Немур, у него была неплохая библиотека и две тысячи ливров годового дохода; в 1829 году все его богатство состояло из того, что приносила должность кюре, да и эти деньги он полностью раздавал бедным. Он был превосходным советчиком, и многие из тех, кто не ходили за утешением в церковь, шли к священнику домой, чтобы поговорить о щекотливом деле или пожаловаться на невзгоды. Чтобы довершить нравственный портрет кюре, приведем маленький случай из его жизни. Среди крестьян хотя и редко, но находились негодяи, которые, злоупотребляя добротой аббата Шапрона, делали вид, что они не в ладах с законом. Они обманывали жен; те, боясь, что их имущество опишут, а коров уведут, в свою очередь обманывали беднягу кюре, который осушал слезы невинных женщин с помощью необходимых семи или восьми сотен франков, после чего пройдохи-мужья покупали себе участки земли. Однажды набожные прихожане со главе с церковным старостой раскрыли аббату Шапрону глаза на эти проделки и попросили его впредь советоваться с ним, дабы не пасть жертвой алчности очередного мошенника, на что аббат ответствовал; "Но ведь ради лишнего клочка земли эти люди могли совершить что-нибудь предосудительное; разве помешать злу не значит творить добро?" Быть может, читателям будет небезынтересно узнать, как выглядел этот человек, замечательный тем, что знакомство с наукой и изящной словесностью не развратило ни сердца его, ни незаурядного ума. В свои шестьдесят лет аббат Шапрон был совершенно сед — так остро переживал он несчастья ближних, так много испытал во время революции. Дважды он был брошен в тюрьму за отказ от присяги и дважды, по его словам, обращал к Господу свое "В руки Твои предаю...". Роста он был среднего, не толст и не худ. Морщинистое лицо его, бледное и изможденное, поражало безмятежностью и чистотой линий и, казалось, излучало свет. Чело существа целомудренного всегда окружено неким сиянием. Живые карие глаза одухотворяли это неправильное лицо с высоким лбом. Взгляд его, обличавший не только мягкость, но и душевную силу, проникал глубоко в сердце. Дуги густых седеющих бровей нависали над глазами, не внушая, однако, никакого страха. Во рту у аббата оставалось мало зубов, поэтому щеки его ввалились, однако это не лишало его лицо приятности: сами морщины, казалось, приветливо улыбались собеседнику. Хотя аббат и не страдал подагрой, ходил он с трудом и, оберегая больные ноги, зимой и летом не снимал опойковых башмаков. Считая, что духовному лицу не подобает надевать панталоны, он носил толстые шерстяные чулки, связанные его экономкой, и короткие суконные штаны. По городу он ходил не в сутане, а в коричневом сюртуке и даже в самую скверную погоду мужественно хранил верность треуголке. Этому красивому и благородному старцу, чье безмятежное лицо служило зеркалом чистой души, суждено было оказать столь значительное влияние на события, о которых мы поведем речь, и на их участников, что мы сочли своим долгом с самого начала объяснить, отчего он пользовался в городе всеобщим уважением.
     Миноре выписывал три газеты: либеральную, правительственную и ультрароялистскую, а также несколько альманахов и научных журналов, комплекты которых громоздились в его библиотеке. Газеты, книги и их владелец-энциклопедист привлекли в дом Миноре господина де Жорди, бывшего капитана полка Королевской шведской гвардии, холостяка-вольтерьянца, жившего на одну тысячу шестьсот франков пенсии и пожизненной ренты. Поначалу он читал листки благодаря посредничеству кюре, а затем счел своим долгом поблагодарить доктора лично. С первой же встречи старый капитан, бывший преподаватель Военной школы, пришелся по душе старому врачу, и тот поспешил отдать своему гостю визит. Господин де Жорди, худой и сухощавый человек небольшого роста, несмотря на чрезвычайную бледность, страдал полнокровием; самым замечательным в его облике был прекрасный высокий лоб — такой лоб и такие коротко стриженные волосы были у короля-солдата Карла XII. Голубые глаза, казалось, говорившие: "Мы знали любовь", но смотревшие с глубокой печалью, сразу вызывали сочувствие, ибо ясно было, что владельца их гнетут тяжкие воспоминания, которые он, однако, хранил в таком секрете, что старым друзьям ни разу не довелось услышать от него ни одного намека на события прошлой жизни, ни одного из тех восклицаний, что вырываются у людей при новых прикосновениях к пережитым некогда трагедиям. Горестную тайну своего прошлого господин де Жорди скрывал под философической веселостью, но когда он оставался один, неспешность его движений — следствие не столько старости, сколько раздумий, — обличала тягостную мысль, неотвязно преследовавшую его; недаром аббат Шапрон прозвал его: "христианин сам того не зная". Господин де Жорди всегда носил синий суконный сюртук и синие же панталоны — пристрастие к синему цвету наряду с манерами, отличавшимися некоторой чопорностью, выдавало в нем многолетнюю привычку к армейской дисциплине. Голос его, мягкий и мелодичный, волновал душу. Сложен он был, как граф д'Артуа; стройный стан и красивые руки позволяли судить о том, как хорош он был в молодости, и это окутывало тайну его жизни еще большим мраком. Всякий невольно спрашивал себя, какое несчастье могло обрушиться на этого человека, некогда блиставшего красотой, отвагой, изяществом, образованностью и великодушием. Господин де Жорди всегда содрогался, когда слышал имя Робеспьера. Он любил нюхать табак, но, странная вещь, бросил эту привычку, когда увидел, что она внушает отвращение маленькой Урсуле. С тех пор как капитан впервые увидел девочку, он не сводил с нее зачарованных глаз. Он души не чаял в Урсуле, обожал играть с ней, и это еще сильнее сблизило его с доктором, который так и не решился спросить у старого холостяка: "Верно, и у вас когда-то были дети?"
     Люди, подобные Жорди, добрые и терпеливые, живут с горькой тайной в сердце и ласковой и горестной улыбкой на устах, из гордости, из презрения, а может быть, и из мести унося с собой разгадку своей тайны; лишь Господу открывают они душу и лишь у него ищут утешения. Как и доктор, господин де Жорди приехал в Немур, чтобы спокойно умереть, и не знался ни с кем, кроме кюре, который всецело принадлежал своим прихожанам, да госпожи де Портандюэр, которая ложилась спать в девять вечера. Поэтому и он волей-неволей стал отходить ко сну очень рано, хотя ложе его было устлано терниями. Неудивительно, что и доктор, и капитан были рады встрече: оба они разбирались в людях, говорили на одном языке, охотно обменивались мыслями и любили беседовать допоздна. Проведя один вечер вместе, господин де Жорди, аббат Шапрон и доктор Миноре испытали такое наслаждение, что с этих пор священник и военный взяли за правило приходить к доктору каждый день после девяти вечера, когда маленькая Урсула уже спала и старый доктор был свободен. Так, втроем, засиживались они до полуночи, а то и до часу ночи.
     Вскоре трио превратилось в квартет. Еще один человек знавший жизнь, угадал, как отрадны вечера в доме доктора, и пожелал принять в них участие; судебная практика научила его той снисходительности, той мудрости, тонкости и наблюдательности, каким священника, врача и военного научили прихожане, болезни и науки. Прежде чем стать мировым судьей в Немуре, господин Бонгран десять лет был стряпчим в Мелене и, как водится в городках, где нет адвокатской конторы, сам выступал в суде. Овдовев в сорок пять лет и почувствовав, что еще полон сил и не может сидеть без дела, он стал хлопотать о месте мирового судьи в Немуре, освободившемся за несколько месяцев до приезда доктора. Хранитель печати всегда рад назначить на эту важную должность человека опытного, а главное, обеспеченного. Господин Бонгран скромно жил в Немуре на те полторы тысячи франков, что приносила ему должность, а прочие свои доходы тратил на сына, который изучал в Париже право, осваивая попутно судопроизводство в конторе знаменитого стряпчего Дервиля. Папаша Бонгран сильно походил на старого командира дивизии в отставке, лицо его, бледное не так от природы, как от неустанных трудов, разочарований и неприятностей, изборожденное морщинами — следствием размышлений, а также постоянного напряжения, в котором пребывают люди, обязанные о многом молчать, озарялось подчас одной из тех улыбок, какие появляются лишь на лицах людей, то верующих во все, то не верующих ни во что, людей, привыкших ничему не удивляться и проникать в бездны сердец, пораженных корыстью.
     Редкие волнистые волосы Бонграна, не столько седые, сколько выцветшие, прикрывали высокий лоб. Морщинистое пожелтевшее лицо цветом не отличалось от волос; короткий остренький нос придавал ему сходство с лисьей мордочкой. Изо рта у судьи, большого говоруна, то и дело вылетали брызги слюны, так что Гупиль язвительно замечал: "Его можно слушать только с зонтиком" или: "В мировом суде что ни день идет судный дождь". В очках судья казался изрядным пройдохой, но стоило ему снять их, и беспомощный взгляд его становился почти глупым. Человек жизнерадостный, пожалуй, даже веселый, он, однако, чересчур охотно строил из себя важную персону. Руки он почти всегда держал в карманах панталон и вынимал их оттуда лишь затем, чтобы поправить очки, причем движение это, в котором сквозила легкая насмешливость, неизменно служило предвестием какого-нибудь остроумного замечания или неотразимого довода.
     Жестикуляция Бонграна, его говорливость и невинные претензии на значительность выдавали в нем провинциального стряпчего, но он искупал эти мелкие недостатки, не затрагивавшие глубинной сути его характера, благоприобретенным добродушием, которое мудрый моралист назвал бы снисходительностью существа высшего. Похожий на лису, он слыл человеком честным, но большим хитрецом. Меж тем вся его хитрость сводилась к проницательности. Но разве не зовут хитрецами людей, которые умеют предвидеть последствия тех или иных поступков и остерегаются подставленных им ловушек? Мировой судья любил вист; капитан и доктор составили ему компанию, а очень скоро эту игру освоил и кюре.
     Гостиная Миноре стала для маленького кружка оазисом. Немурский врач, не лишенный ни знаний, ни жизненного опыта и почитавший Миноре как одного из столпов медицины, также изредка бывал здесь, но он был слишком занят и, вынужденный рано ложиться и рано вставать, слишком уставал, чтобы посещать Миноре так же постоянно, как трое других его друзей. Дружба с четырьмя выдающимися обитателями Немура, единственными, кто обладал познаниями достаточно разносторонними, чтобы понять доктора, объясняет отвращение, которое он питал к своим наследникам: долг повелевал ему оставить им состояние, но не терпеть их общество. Оттого ли, что почтмейстер, секретарь мирового суда и сборщик налогов поняли это тонкое обстоятельство, оттого ли, что прямодушие дяди и его благодеяния успокоили их, но к его большому удовольствию, они прекратили свои визиты. Итак, через семь-восемь месяцев после того, как доктор поселился в Немуре, четыре любителя виста и триктрака составляли сплоченный замкнутый кружок, явившийся для каждого из его членов неким братством, дарованным на склоне лет, нечаянным и оттого еще более желанным. Эти избранные люди, эти родственные души считали Урсулу своей приемной дочерью, и каждый воспитывал ее сообразно своим вкусам: кюре радел о душе, мировой судья взял на себя обязанности попечителя, военный готовился стать наставником, что же до самого Миноре, то он был одновременно отцом, матерью и врачом.
     Освоившись на новом месте, старик обзавелся привычками, и жизнь его вошла в размеренную колею, в какую она входит в любом провинциальном городке. Из-за Урсулы доктор никогда не принимал по утрам и никого не приглашал к обеду; друзья приходили около шести и оставались до полуночи. Тот, кто являлся первым, находил на Столе в гостиной газеты и читал их до прихода остальных или же шел навстречу доктору, если тот был на прогулке. Пристрастие к однообразной и покойной жизни было у доктора не только следствием преклонных лет — оно объяснялось мудрым и глубоким расчетом светского человека: он не желал рисковать своим счастьем и оберегал его от тревожного любопытства наследников и пересудов провинциальных сплетников. Он ни в чем не хотел уступать общественному мнению — этому переменчивому и самовластному божеству, которое в ту пору уже готово было поработить всю нашу страну, причинив ей немало горя. Поэтому, как только Урсулу отняли от груди и она научилась ходить, доктор отказал кухарке, которую нашла для него племянница, госпожа Миноре-Левро, ибо узнал, что женщина эта доносит почтмейстерше обо всем, что происходит в его доме.
     Кормилицей маленькой Урсулы была вдова бедного рабочего родом из Буживаля, помнившего только имя, данное ему при крещении; последний ребенок ее умер в полгода, и доктор, узнав честный и добрый нрав несчастной женщины, пожалел ее и взял в кормилицы. Антуанетта Патри, вдова Пьера из Буживаля, не имевшая средств к существованию и оставившая в области Брес родных, живших в полной нищете, привязалась к Урсуле, как привязываются все кормилицы к своим питомцам, если долго живут с ними бок о бок. Эта слепая материнская любовь подкреплялась преданностью хозяину. Узнав о намерениях доктора, тетушка Буживаль тайком выучилась стряпать, стала аккуратной, ловкой и приноровилась к привычкам старика. Она тщательно убирала дом и берегла мебель, словом, была неутомима. Мало того, что доктор не хотел никого посвящать в свою частную жизнь; у него были причины держать в тайне от наследников свои денежные дела. Поэтому через год после его переезда в Немур из прислуги в доме осталась одна лишь тетушка Буживаль, на чью скромность он мог полностью положиться, причем истинные мотивы такой умеренности он скрывал за всемогущими соображениями экономии. К великой радости наследников, он жил как скупец. Тетушка Буживаль, которой в пору, когда начались драматические события, составляющие содержание нашего рассказа, исполнилось сорок три года, своим трудолюбием, преданностью и бескорыстием добилась того, что стала незаменимой: на ней держалось все хозяйство, ей доктор и его воспитанница поверяли свои тайны. Все звали ее тетушкой Буживаль, ибо имя Антуанетта решительно не подходило ей: ведь имена и лица подвластны законам гармонии.
     Доктор был скуп не на шутку, ибо имел вполне определенную цель. С 1817 года он перестал выписывать две газеты из трех и отказался от подписки на научные журналы. В год он тратил, как было известно всему Немуру, не больше тысячи восьмисот франков. Как все старики, он почти не нуждался в белье, обуви и платье. Каждые полгода он ездил в Париж — без сомнения, для того, чтобы самолично получать проценты с ренты и выгодно помещать свои доходы. За пятнадцать лет он ни единым словом не обмолвился о своих денежных делах. Бонграну он стал доверять далеко не сразу и посвятил его в свои намерения лишь после революции 1830 года. Вот и все, что знали наследники доктора и прочие немурцы о его жизни. Что же до политических убеждений Миноре, то, платя за дом всего сто франков налога, он не имел никакого касательства к выборам и не участвовал ни в каких подписках, кто бы их ни объявлял: либералы или роялисты. Хотя его деизм и ненависть к "церковным крысам" были всем известны, он был так сдержан в изъявлении своих чувств, что выставил за дверь посланца своего внучатого племянника Дезире Миноре-Левро — коммивояжера, предложившего ему проповеди кюре Мелье и речи генерала Фуа. Терпимость такого рода оказалась выше понимания немурских либералов.
     Три семейства, ожидавшие от доктора наследства, Миноре-Левро и его жена, господин и госпожа Массен-Левро-младшие и господин и госпожа Кремьер-Кремьер, которых мы будем впредь именовать просто Миноре, Массен и Кремьер, поскольку мы, в отличие от жителей Гатине, и так ни с кем их не спутаем, — эти три семейства, слишком занятые, чтобы создать свой кружок, видались, как видаются обычно жители провинциальных городков. Почтмейстер давал большой обед в день рождения сына, устраивал бал на масленицу и в годовщину своей свадьбы; на торжества приглашались все добропорядочные немурские буржуа. Сборщик налогов также собирал у себя — дважды в год — родственников и друзей. Секретарь мирового суда был, как он сам говорил, слишком беден, чтобы позволить себе такие траты; жил он на Главной улице, в доме, первый этаж которого снимала его сестра, получившая стараниями доктора место на почте, и соблюдал строжайшую Экономию. Тем не менее в течение года наследники или их жены встречались в городе, на прогулке, по утрам на рынке, на крылечках своих домов или, как в тот день, о котором мы ведем рассказ, на площади перед церковью, так что виделись они почти ежедневно. Меж тем в последние три года возраст доктора, его скупость и богатство сделали свое дело: в городе только и было разговоров — то впрямую, то обиняками — что о наследстве Миноре, и постепенно доктор и его родные сделались притчей во языцех. Вот уже полгода не проходило и недели без того, чтобы друзья или соседи наследников доктора Миноре не заговаривали с ними о "дне, когда глаза старикашки закроются, а сундуки раскроются", и в словах их звучала глухая зависть.
      — Пускай Миноре доктор и со смертью накоротке, никто, кроме Господа, не вечен, — замечал обычно кто-нибудь из горожан.
      — Да что вы, он нас всех переживет; у него здоровье покрепче нашего, — лицемерно отвечали наследники.
      — В конце концов, не вы, так ваши дети все-таки получат наследство, если только эта маленькая Урсула...
      — Не оставит же он ей все.
     Урсула, как и предсказывала госпожа Массен, была главной соперницей наследников и потому предметом страстной ненависти, их дамокловым мечом, так что слова: "Что ж! поживем — увидим!" — любимая присказка госпожи Кремьер, не сулили девушке ничего хорошего.
     Сборщик налогов и секретарь мирового суда, бедняки по сравнению с почтмейстером, часто пытались подсчитать состояние доктора. Если, гуляя вдоль канала или по дороге, они встречали дядюшку, то обменивались мрачными взглядами.
      — У него наверняка есть какой-нибудь эликсир долголетия, — говорил один.
      — Он продал душу дьяволу, — отвечал другой.
      — Ему следовало бы увеличить нашу долю: ведь толстяк Миноре ни в чем не нуждается.
      — Зато у него есть сын, который обходится очень недешево!
      — Во сколько вы оцениваете состояние доктора? — спрашивал секретарь у финансиста.
      — Если каждый год откладывать по двенадцать тысяч франков, то за двенадцать лет наберется сто сорок четыре тысячи франков, а сложные проценты от этой суммы составляют по меньшей мере сто тысяч франков; но поскольку парижский нотариус наверняка присоветовал старику, как выгоднее поместить деньги, а до 1822 года ой, вероятно, вкладывал их в государственную ренту из восьми или семи с половиной процентов, то теперь у него должно быть около четырехсот тысяч франков, да еще четырнадцать тысяч годового дохода от пятипроцентной ренты, которая нынче идет по сто шестнадцать франков. Умри он нынче, мы получили бы семьсот — восемьсот тысяч франков, не считая дома и утвари, — если, конечно, он не отпишет большую часть Урсуле.
      — Что ж! сто тысяч Миноре, сто тысяч девчонке, и нам по триста тысяч — это было бы по справедливости.
      — Да! отличное вышло бы дельце!
      — Получи я такие деньги, — восклицал Массен, — я продал бы свою должность, купил хорошее поместье, постарался получить место судьи в Фонтенбло и сделался бы депутатом.
      — А я бы купил контору биржевого маклера, — отвечал сборщик налогов.
      — На наше несчастье, он держит при себе эту девчонку — она да кюре так здорово прибрали его к рукам, что нам к нему и не пробиться.
      — Во всяком случае, церкви он ничего не оставит — уж в этом-то можно не сомневаться.
     Теперь ясно, отчего наследники были потрясены, увидев, что дядюшка направляется в церковь. У всякого хватит ума понять происходящее, если оно затрагивает его денежные интересы. Деньги равно волнуют и крестьянина и дипломата; более того, там, где дело идет о корысти, самый глупый с виду может оказаться самым проворным. Поэтому ужасное умозаключение: "Если маленькая Урсула забрала над своим покровителем такую власть, что может вернуть его в лоно церкви, ей ничего не стоит выманить у него наследство", — как огнем жгло мозг даже самого тупого из наследников. Почтмейстер забыл о загадочном письме сына и бросился на площадь: ведь если доктор шел в церковь, чтобы молиться, это означало, что почтмейстер может не получить свои двести пятьдесят тысяч франков. Бесспорно, тревога наследников была вызвана сильнейшим и законнейшим из общественных чувств — заботой о благосостоянии семьи.
      — Ну что, господин Миноре, — сказал мэр (бывший мельник, ставший роялистом, он происходил из рода Левро-Кремьеров), — когда старость придет, и черт в монастырь пойдет. Говорят, ваш дядюшка теперь за нас?
      — Лучше поздно, чем никогда, кузен, — отвечал почтмейстер, стараясь скрыть досаду.
      — Вот кто посмеется, когда нас надуют! Он, того и гляди, женит своего сына на этой проклятой девке, дьявол ее раздери! — воскликнул Кремьер, сжимая кулаки и указывая в сторону мэра, поднимающегося на паперть.
      — Чего это папаша Кремьер так разбушевался? — спросил немурский мясник, Левро-Левро — старший сын. — Разве он не доволен, что его дядюшка попадет в рай?
      — Кто бы мог подумать! — воскликнул секретарь,
      — Недаром говорится: "Не плюй в колодец..." — отвечал нотариус, который, издали заметив наследников, предоставил жене одной идти в церковь, а сам подошел к ним.
      — Послушайте, господин Дионис, — сказал Кремьер, беря нотариуса под руку, — что вы нам посоветуете предпринять в подобных обстоятельствах?
      — Я вам посоветую, — сказал нотариус, обращаясь ко всем наследникам, — ложиться и вставать не раньше и- не позже обычного, есть суп, пока он не остыл, не забывать обувать башмаки и надевать шляпу, словом, жить как ни в чем не бывало.
      — Звучит не слишком утешительно, — сказал Массен, бросив на него лукавый взгляд.
     Несмотря на малый рост и полноту, несмотря на туповатую съежившуюся физиономию, Кремьер-Дионис был изворотлив, как змея. Чтобы разбогатеть, он вступил в тайный сговор с Массеном, которому, без сомнения, подсказывал, кому из крестьян приходится туго и чьим участком земли легко завладеть. Таким образом, эта парочка выбирала себе дела, не пропуская ни одного выгодного, и делила меж собой доходы от этого предприятия; не в силах навсегда отнять у крестьян землю, они лишали их ее на время. Поэтому Дионис, тревожась не столько о Миноре-почтмейстере и Кремьере — сборщике налогов, сколько о своем друге секретаре, питал живой интерес к наследству доктора. Доля Массена должна была рано или поздно увеличить капитал, с помощью которого двое сообщников обделывали свои дела в родных краях.
      — Мы постараемся выведать у господина Бонграна, что все это значит, — вполголоса сказал нотариус Массену и посоветовал пока ничего не предпринимать.
      — Да что ж ты тут торчишь, Миноре? — послышало" вдруг громкий крик, и невысокая худенькая женщина подбежала к наследникам, среди которых почтмейстер возвышался, как каланча. — Ты не знаешь, где Дезире, и точишь здесь лясы, когда тебе давно пора бы уже седлать коня! Здравствуйте, дамы и господа.
     Эта бледная белокурая женщина, в белом с коричневыми цветами ситцевом платье, в вышитом чепце с кружевами и зеленой шали на сухих плечах, была хозяйкой почтового двора, наводившей страх на самых грубых кучеров, слуг и возчиков; она заведовала кассой, вела счета, и все в доме, если верить соседям, ходили у нее по струнке. Как истинная хозяйка дома, она не носила никаких украшений; по ее собственным словам, она в грош не ставила мишуру и побрякушки, интересуясь вещами более основательными, и даже в воскресный день не снимала черного передника, в карманах которого позвякивала связка ключей. От ее визгливого голоса звенело в ушах. Глаза почтмейстерши, несмотря на их нежно-голубой цвет, смотрели очень сурово; под стать им были тонкие поджатые губы и высокий, крутой, властный лоб. Она бросала вокруг быстрые взгляды, а говорила и жестикулировала еще быстрее. "Зелии приходится командовать за двоих, но ее хватило бы и на троих", — говорил Гупиль, от которого не укрылось расположение почтмейстерши к молодым щеголеватым кучерам, каковых сменилось на почтовом дворе уже три; после семи лет беспорочной службы Зелия устраивала судьбу каждого. Злой на язык клерк прозвал этих фаворитов Кучер I, Кучер II и Кучер III. Однако молодые люди имели в доме столь малое влияние и так беспрекословно подчинялись Зелии, что было ясно: она просто-напросто ценит их как хороших работников.
      — Ну что ж! Зелия любит зело трудолюбивых! — отвечал на это клерк.
     Впрочем, сплетня эта мало походила на правду. С тех пор как она родила сына и выкормила его грудью, — хотя совершенно непонятно было, как ей это удалось, — почтмейстерша не думала ни о чем, кроме денег, и отдавала все силы управлению своим обширным хозяйством. Стащить у Зелии охапку соломы или меру овса, найти у нее ошибку в самых запутанных счетах было невозможно, хотя писала она как курица лапой и из всей арифметики одолела лишь сложение и вычитание. Из дому она выходила только затем, чтобы проверить, в каком состоянии овес, отава и сено, а затем посылала слугу косить, а кучеров вязать снопы, предупреждая их наперед с точностью до сотни ливров, сколько нужно собрать с того или иного луга. Хотя она была душою громадного глупого тела, именуемого Миноре-Левро, и распоряжалась им, как хотела, у нее, как у всех укротителей диких зверей, бывали приступы ярости. Она всегда приходила в бешенство раньше мужа, и кучера отлично знали, что если Миноре обрушивает на них свой гнев, это значит, что он получил взбучку от жены и ее злость рикошетом падает на их головы. Впрочем, мамаша Миноре не только любила деньги, но и умела их добывать. Весь город был единодушен: "Без жены Миноре бы пропал".
      — Знала бы ты, что тут происходит, сама забыла бы, на каком ты свете, — отвечал немурский начальник.
      — Что еще такое?
      — Урсула привела доктора в церковь. Зрачки Зелии Левро расширились, она вся пожелтела от злости и со словами: "Пока сама не увижу, не поверю", — бросилась в церковь. Священник возносил дары и глаза всех прихожан были устремлены на него, так что мамаша Миноре могла беспрепятственно пробежать взглядом по всем рядам стульев и скамей, оглядеть приделы и отыскать Урсулу, а рядом с ней — старца с непокрытой головой.
     Вспомните, как выглядели Барбе-Марбуа, Буасси д'Англа, Морелле, Гельвеций и Фридрих Великий, — и вы получите точное представление о внешнем облике доктора Миноре, который, подобно всем этим знаменитостям, сохранил, несмотря на преклонный возраст, весьма крепкое здоровье. Чеканные профили этих людей кажутся творением одного мастера: этих старцев отличает строгий, почти аскетический очерк лица, бесстрастная бледность, математически точный ум, худые, впалые щеки, лукавый взгляд, неулыбчивость, нечто аристократическое не столько в чувствах, сколько в привычках, не столько в характере, сколько в идеях. Лоб у них высокий, а макушка плоская, что выдает приверженность к материализму. Подобный облик и выражение лица вы найдете на портретах всех энциклопедистов, ораторов-жирондистов и других людей той эпохи, когда религиозные верования были чрезвычайной редкостью, — людей, которые именовали себя деистами, а были безбожниками. Всякий деист на поверку оказывается атеистом. Вот и у старого Миноре было точно такое же лицо, только изборожденное морщинами; некое простодушие придавали ему седые волосы, зачесанные назад, как у женщины, занятой своим туалетом, и падавшие белоснежными хлопьями на черный камзол; доктор упорно носил, как и во времена своей молодости, черные шелковые чулки, башмаки с золотыми пряжками, короткие штаны из плотной тафты, белый жилет с черной перевязью и черный кафтан, украшенный красной орденской ленточкой. На это столь запоминающееся лицо, холодную белизну которого смягчали желтоватые тона старости, падал из окна церкви яркий дневной свет. В ту минуту, когда почтмейстерша появилась в храме, доктор поднял к алтарю свои голубые глаза, умиленно смотревшие из-под розоватых век. Новые убеждения сообщили его лицу новое выражение. Очками он заложил молитвенник. Этот высокий сухощавый старец стоял, скрестив руки на груди, и, казалось, всем своим видом свидетельствовал о полном самообладании и несгибаемости своей веры; не сводя с алтаря смиренного взора, исполненного надежды и оттого помолодевшего, он не желал замечать жену племянника, которая смотрела на него в упор, как бы упрекая его за возвращение к Богу,
     Увидев, что все головы повернулись в её сторону, Зелия поспешила выйти и возвратилась на площадь уже не так стремительно, как покинула ее) она рассчитывала на наследство доктора, а теперь выходило, что наследство может ускользнуть. У секретаря, сборщика налогов и их жен лица стали еще мрачнее прежнего: Гупиль не без удовольствия сыпал им соль на рану.
      — Не на площади же и не на глазах у всего города обсуждать наши дела, — сказала почтмейстерша. — Пойдемте ко мне. Вы тоже не помешаете, господин Дионис, — добавила она, обращаясь к нотариусу,
     Итак, весть о том, что Массены, Кремьеры и почтмейстер, возможно, лишатся наследства, вот-вот должна была разнестись по городу.
     Наследники и нотариус уже собирались пересечь площадь и отправиться на почтовый двор, когда послышался оглушительный грохот — это дилижанс мчался к почтовой станции, расположенной в начале Главной улицы, неподалеку от церкви.
      — Гляди-ка! я вроде тебя, Миноре, тоже забыла про Дезире, — сказала Зелия. — Пойдем встретим его; он без пяти минут адвокат, а это дело и его касается.
     Прибытие дилижанса — всегда развлечение, но когда дилижанс прибывает с опозданием, он вызывает особый интерес, поэтому жадная до происшествий толпа бросилась к Дюклерше.
      — Дезире приехал! — возопили все хором.
     Дезире был тираном немурцев, но, несмотря на это, их любимцем, так что приезд его всегда приводил горожан в большое волнение. Молодежь любила его за щедрость и охотно участвовала в придуманных им забавах, которые, впрочем, были отнюдь не безобидны, так что многие семейства облегченно вздохнули, когда он уехал учиться в Париж. Дезире Миноре был весь в мать: щуплый, бледный, с белокурыми волосами и голубыми глазами; он улыбнулся толпе из кареты и проворно соскочил на землю, чтобы поцеловать Зелию. Скажем несколько слов о его внешнем виде — этого будет довольно, чтобы понять, сколь Лестна была для почтмейстерши встреча с сыном.
     На студенте были хромовые сапоги, белые английские панталоны со штрипками из лакированной кожи, красивый дорогой галстук с еще более дорогой булавкой, отличный, оригинального покроя жилет, из кармана которого свешивалась цепочка от плоских часов, наконец, короткий сюртук синего сукна и серая шляпа; впрочем, золотые пуговицы на жилете и перстень, надетый поверх лиловатой шевровой перчатки, выдавали низкое происхождение Дезире. В руке он держал трость с резным золотым набалдашником.
      — Ты потеряешь часы, — сказала Дезире мать, целуя его.
      — Это нарочно, — отвечал студент, подставляя отцу лоб для поцелуя.
      — Ну что, кузен, вы без пяти минут адвокат? — спросил Массен.
      — Принесу присягу сразу, как вернусь, — отвечал Дезире, кивая горожанам, дружески приветствовавшим его.
      — То-то мы посмеемся, — сказал Гупиль, беря его за руку.
      — А, вот и ты, старая обезьяна, — сказал в ответ Дезире.
      — Думаешь, раз ты сдал экзамены, не найдется никого, кто даст тебе сдачи? — спросил клерк, оскорбленный столь вольным обращением на виду у всего города.
      — Как? он говорит, что приехал с дачи? — удивилась госпожа Кремьер.
      — Вы знаете мой багаж, Кабироль! — крикнул Дезире старому кондуктору с лиловатой прыщавой физиономией. — Велите отнести вещи к нам.
      — У тебя лошади все в мыле, — выбранила Зелия Кабироля, — ты что, рехнулся? Разве можно их так загонять? Скотина ты, точь-в-точь как они!
      — Но господин Дезире хотел приехать поскорее, чтобы вы не беспокоились...
     Зелия, однако, твердила свое:
      — Раз ничего не случилось — зачем рисковать лошадьми?
     Пока Дезире здоровался со старыми друзьями, выслушивал приветствия и радостные возгласы молодежи, пока рассказывал о дороге и о происшествии, послужившем причиной опоздания, прошло немало времени, и орава наследников и их друзей вновь показалась на площади, когда обедня уже кончилась. Всемогущему случаю было угодно, чтобы Дезире увидел выходящую из церкви Урсулу. Молодой Миноре застыл, пораженный красотой девушки. Родичи его также были принуждены остановиться.
     Урсула шла под руку со своим крестным, держа в правой руке молитвенник, а в левой зонтик с тем врожденным изяществом, с каким грациозные женщины выполняют самые трудные из милых обязанностей своей женской жизни. Если в Божьем мире все имеет свое значение, то позволительно сказать, что движения девушки выражали божественную простоту. Она была в белом муслиновом платье свободного покроя, отделанном голубыми бантами. Пелерина с широкой голубой каймой и бантами того же цвет? не могла скрыть красоту ее стана. Голубой цвет — любимый цвет блондинок — подчеркивал матовую белизну прелестной шейки. Длинный голубой пояс обвивал гибкую тонкую талию — одно из самых пленительных украшений женщины. На Урсуле была скромная шляпка из рисовой соломки, обшитая голубой лентой, концы которой, завязанные под подбородком, оттеняли не только ослепительную белизну шляпки, но и прекрасный цвет лица девушки, белокожей, как все блондинки. Мягкие белокурые волосы Урсулы, которая, разумеется, причесывалась сама, были разделены прямым пробором и заплетены в две толстые косы, уложенные поверх ушей и блестевшие на солнце. Серые глаза, нежные и гордые разом, гармонировали с красиво вылепленным лбом. Легкий, как облачко, румянец оживлял лицо девушки, правильное, но не пошлое, ибо природа в виде исключения даровала ей красоту не только безупречную, но и своеобразную. О благородстве ее натуры свидетельствовало восхитительное согласие между чертами лица, движениями и всем обликом, делавшим ее прекрасной моделью для статуи Веры или Скромности. Хотя Урсула была крепкого здоровья, это не бросалось в глаза и не лишало ее облик изысканности. Под светлыми перчатками угадывались прелестные ручки. Стройные тонкие ножки были обуты в хорошенькие кожаные ботинки бронзового цвета, украшенные коричневой шелковой бахромой. Висевшие на голубом поясе круглые часики и голубой кошелек с золотыми кистями привлекли внимание всех женщин.
      — Он подарил ей новые часы! — воскликнула госпожа Кремьер, сжав локоть мужа.
      — Как, это Урсула? — вскричал Дезире. — Я ее не узнал.
      — Ну, дорогой дядюшка, вы нынче всех удивили! — сказал почтмейстер, указывая рукой на немурцев, выстроившихся по обе стороны улицы, идущей от церкви. — Все пришли на вас поглядеть.
      — Кто же вас обратил — аббат Шапрон или Урсула? — спросил Массен, с иезуитской угодливостью кланяясь доктору и его воспитаннице.
      — Урсула, — сухо ответил старик, не останавливаясь и показывая всем своим видом, что расспросы ему докучают.
     Когда накануне вечером, играя в вист с Урсулой, немурским врачом и Бонграном, старый доктор объявил, что завтра пойдет в церковь, мировой судья сказал в ответ: "Ваши наследники лишатся сна!" Впрочем, мудрый и проницательный Миноре и без этого разгадал бы мысли своих родственников — ему достаточно было увидеть их лица. Внезапное появление Зелии в церкви, ее взгляд, который доктор перехватил, глаза наследников при виде Урсулы, наконец, то, что все они собрались на площади в этот час, — все свидетельствовало о вновь разгоревшейся ненависти и тревоге за наследство.
      — Вы, мадемуазель, просто чудотворница, — сказала госпожа Кремьер с раболепным поклоном. — Вам ничего не стоит сотворить чудо.
      — Чудеса творит Господь, — отвечала Урсула.
      — Да что ж Господь?! — воскликнул Миноре-Левро. — Мой тесть говаривал, что Господь служит и нашим, и вашим.
      — Он рассуждал, как барышник, — сухо ответил доктор.
      — Ну, — обратился Миноре к жене и сыну, — вы что же, не хотите поздороваться с дядюшкой?
      — Не могу я спокойно смотреть на эту недотрогу, — воскликнула Зелия и увела сына домой.
      — Лучше бы вам, дядюшка, — сказала госпожа Массен, — надевать в церковь черную бархатную шапочку; уж очень там сыро.
      — Ладно, племянница, — ответил доктор, взглянув на спутников госпожи Массен, — чем скорее меня не станет, тем скорее на вашей улице наступит праздник.
     Он ни на секунду не задержался и так быстро шел вперед, увлекая за собой Урсулу, что наследники наконец оставили его в покое.
      — Отчего вы так неласковы с ними? Это нехорошо, — сказала Урсула, шаловливо теребя крестного за руку.
      — Как бы я ни относился к религии, я всегда буду ненавидеть лицемеров. Я всем им делал добро и не просил благодарности, а они даже цветов тебе ни разу не прислали в день твоего рождения, хотя знают, что это единственный праздник, который я отмечаю.
     Вдалеке медленно возвращалась из церкви госпожа де Портандюэр; ома, казалось, была совсем убита горем. Госпожа де Портандюэр принадлежала к числу старых дам, чей наряд всегда хранит отпечаток прошлого столетия. Они носят темно-лиловые платья с прямыми рукавами, какие встретишь только на портретах госпожи Лебрен, черные кружевные накидки и вышедшие из моды шляпки, гармонирующие с их неспешной величавой поступью; подобно инвалидам, по привычке пытающимся шевелить ампутированной рукой, они ходят так, словно под юбкой у них фижмы; их длинные бледные и увядшие лица с тоскливыми глазами не лишены некоего печального очарования, несмотря на плоские накладки из волос; старые кружева, обрамляющие эти лица, уныло висят вдоль щек, и все же эти обломки прошлого поражают бесконечным достоинством манер и взгляда. Покрасневшие, окруженные множеством морщинок глаза старой дамы ясно свидетельствовали, что во время обедни она плакала. Она шла, как потерянная, и один раз обернулась, словно поджидая кого-то.
      — Госпожа де Портандюэр обернулась! — Это было событие ничуть не менее поразительное, чем обращение доктора Миноре.
      — Кого это поджидает госпожа де Портандюэр? — спросила госпожа Массен, подходя к наследникам, еще не пришедшим в себя после разговора со старым доктором.
      — Она ищет кюре, — ответил нотариус Дионис, и тут же хлопнул себя по лбу, как человек, внезапно что-то вспомнивший. — Вы все мне нужны; я знаю, как спасти наследство! Пойдем позавтракаем на радостях у госпожи Миноре.
     Всякий может вообразить себе, с какой готовностью последовали наследники за нотариусом. Гупиль, ведя под руку старого товарища, с отвратительной ухмылкой шепнул ему на ухо: "Тут есть красоточки!"
      — А мне что за дело! — пожал плечами юный Миноре-Левро, — я без ума от Флорины, божественнейшего создания в мире.
      — Ты — и какая-то Флорина! — отвечал Гупиль. — Я слишком люблю тебя, чтобы позволить подобным особам водить тебя за нос.
      — Флорина — любовница знаменитого Натана, и страсть моя бесполезна, потому что она наотрез отказалась выйти за меня.
      — И неразумным девам случается принимать разумные решения!
      — Если бы ты хоть раз увидел ее, ты не стал бы говорить о ней в таком тоне, — мечтательно протянул Дезире.
      — Если бы я увидел, что ты губишь свою будущность ради минутной прихоти, — сказал Гупиль с жаром, которому, пожалуй, поверил бы даже Бонгран, — я свернул бы шею этой кукле, как Варней — Эми Робсар в "Кенилворте". Тебе нужно жениться на девице д'Эглемон или дю Рувр и стать депутатом. Твое будущее — карта, на которую поставлено мое, и я не позволю тебе делать глупости.
      — Я достаточно богат, чтобы удовольствоваться просто счастьем, — сказал Дезире.
     Но тут послышался голос Зелии.
      — Вы что это там задумали? — окликнула она двух друзей, остановившихся посреди просторного двора.
     Доктор меж тем свернул в улицу Буржуа и с проворством юноши едва ли не бегом бросился к своему дому, где недавно произошло странное событие, поразившее немурцев; нам необходимо сказать о нем несколько слов, иначе ни новость, которую нотариус намеревался сообщить наследникам, ни все наше повествование в целом не будут понятны читателю.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015