[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Аверченко Аркадий Тимофеевич. Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южакина, Сандерса, Мифасова и Крысакова

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  I. ВВЕДЕНИЕ

  1

  2

  ГЕРМАНИЯ ВООБЩЕ

  ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ

  ТИРОЛЬ

  ВЕНЕЦИЯ

  2

  ФЛОРЕНЦИЯ

РИМ

  НЕАПОЛЬ

  2

  НА ПАРОХОДЕ ИЗ НЕАПОЛЯ В ГЕНУЮ

  ГЕНУЯ

  СТРАШНЫЙ ПУТЬ

  НИЦЦА

  ПАРИЖ

  Примечание

<< пред. <<   >> след. >>

     РИМ
     
     
     Сандерс сокрушается. — Старина. — Я стараюсь перещеголять гида. — Колизей. — Сандерс в катакомбах. — Музей. — Тяжелая жизнь. — Художественное чутье. — Дорогая палка. — Уна лира
     
     
     Рим не на всех нас произвел одинаковое впечатление. Когда мы осмотрели его как следует, Сандерс засунул руки в карманы и спросил:
      — Это вот и есть Рим?
      — Да.
      — Это такой Рим?
      — Ну, конечно. А что?
      — Гм, да... — протянул он, ехидно усмехаясь. — Так вот он, значит, какой Рим...
      — Да, такой. Вам он не нравится?
      — О, помилуйте! Что вы! Как же может Рим не нравиться? Смею ли я...
     Свесив голову, он долго повторял:
      — Да-с, да-с... Вот оно как! Рим... Хи-хи. А я-то думал...
      — Что вы думали?
      — Ничего, ничего. Городок-с... Городочек-с! Хи-хи. Мы пробовали рассеять его огорчение.
      — Он, правда, немножко староват... Но зато...
      — Да, да... Староват. Но зато он и скучноват. Он и грязноват. Он и жуликоват. Хи-хи!
     В этом смысле я резко разошелся с Сандерсом. Рим покорил мое сердце. Я не мог думать без умиления о том, что каждому встречному камню, каждому обломку колонны — две, три тысячи лет от роду. Тысячелетние памятники стояли скромно на всех углах, в количестве, превышающем фонарные столбы в любом губернском городе.
     А всякая вещь, насчитывавшая пятьсот, шестьсот лет не ставилась ни во что, как девчонка, замешавшаяся в торжественную процессию взрослых.
     Я долго бродил с гидом по Форуму, среди печальных обломков старины, и в ушах моих звенели диковинные цифры:
      — Две тысячи лет, две с половиной! Около трех тысяч лет...
     Когда мы брели усталые по сонным от жары улицам, я остановился около мраморного, позеленевшего от воды и лет фонтана и сказал:
      — О! Вот тоже штучка. Я думаю, не из новых.
     Гид пожал плечами, сплюнул в струю воды и возразил:
      — Дрянь! Всего-то восемьсот лет.
     На углу меня заинтересовала чья-то бронзовая статуя.
      — Господин, — сказал гид, — если мы будем останавливаться около таких пустяков — у нас не хватит недели,
      — Вы это считаете пустяком?
      — О, Господи ж! Поставлен в прошлом столетии.
      — Однако, — сказал я. — Как же вы терпите эту ужасную новую ярко-позолоченную конную статую Виктора-Эммануила?
      — О, ведь это вещь временная. Этот памятник еще не готов.
      — Почему?
      — Он будет готов через шестьсот — семьсот лет, когда позолота слезет. Тогда это будет благороднейшее старинное произведение искусства.
      — Странный обычай. У нас, в России, таким способом заготовляют только огурцы впрок. Раз он не готов — не нужно было его открывать...
      — Закрытыми такие вещи нельзя держать, — возразил гид. — Тогда позолота и в тысячу лет не слезет.
     Я проникся культом старины даже гораздо раньше, чем этого мог ожидать гид.
     В сумерки он зашел ко мне в гостиницу и предложил, лукаво ухмыляясь:
      — Не желает ли господин посмотреть тут один шантанчик?
      — Старый? — спросил я.
      — О, нет, совершенно новый, недавно отремонтированный.
      — Так что ж вы мне его предлагаете! Еще если лет восемьсот, девятьсот...
      — О, тогда господину нужно пойти в кафе Греко.
      — Старое?
      — О, да. Еще в восемнадцатом веке...
      — Только-то? Нет, мой дорогой. Я полагаю — его можно будет посещать лет через триста... и то с большой натяжкой...
     Я имею основание думать, что гид почувствовал ко мне тайное почтение. Он поклонился и сказал:
      — В таком случае, не посмотрите ли вы завтра собор святого Петра?
      — О, — равнодушно пожимая плечами, промямлил я. — Вы говорите — святого? Это, вероятно, что-нибудь уже после Рождества Христова?
      — Да, но...
      — Знаете что? Отложим это до будущего приезда. Все-таки будет годиком больше, а?
      — Ну, я знаю, что господину нужно... Он завтра утром посмотрит Колизей и термы Каракаллы.
      — Ну что ж, — сказал я. — Я полагаю, что это меня позабавит.
     На другой день утром автомобиль в двадцать минут доставил нас прямо к Колизею. Был прекрасный жаркий день.
     Лицо гида сияло гордостью и торжеством.
      — Вот-с! Извольте видеть.
      — А где же Колизей?
     Гид побледнел:
      — Как... где?.. Вот он, перед вами!
      — Такой маленький? Тут повернуться негде.
      — Что вы, господин! — жалобно вскричал гид. — Он громаден! Это одно из величайших зданий мира. Пожалуйте, я вам сейчас покажу ямы, где содержались звери до представления и откуда их выпускали на христиан.
      — Там сейчас никого нет? — осторожно спросил положительный Мифасов.
      — О, синьор, конечно. Вам со мной нечего бояться. Вот видите, остатки этих громадных стен; все они были облицованы белым мрамором — такую работу могли сделать только рабы.
      — А где же мрамор?
      — Монахи утащили в Ватикан. Весь Ватикан построен из награбленного отсюда мрамора.
      — Ага! — сказал Сандерс, — око за око... Сначала звери в Колизее драли христиан, потом христиане ободрали Колизей.
      — О, — сказал гид, — христианство погубило красоту Рима. Это была месть язычеству. Лучшие памятники разграблены и уничтожены Ватиканом. Вам еще нужно взглянуть на бани Каракаллы и на катакомбы.
     Добросовестный гид потащил нас куда-то в сторону, и мы наткнулись на грандиозные развалины, на стенах которых еще кое-где сохранилась живопись, а на полу — чудесная мозаика.
     Мы, притихшие, очарованные, долго стояли перед этим потрясающим памятником рабства и изнеженности, над которым несколько тысячелетий пронеслись, как опустошительный ураган, пощадив только то немногое, что могло дать представление нам, узкогрудым потомкам, о мощном размахе предков.
     И мне захотелось остаться тут одному, опуститься на обломок колонны и погрузиться в сладкие мечты о безвозвратно минувшем прошлом. Так хотелось, чтобы никого около меня не было, ни гида, ни Сандерса, с его сонным видом и вечным стремлением завязать спор по всякому ничтожному поводу, ни размашистого громогласного Крысакова, ни самоуверенного кокетливого Мифасова, которому до седой старины такое же дело, как и ей до него.
     В это время ко мне приблизился Мифасов и сказал тихонько:
      — Вот она, старина-то!.. Так хочется побыть одному, без этого хохотуна Крысакова, без вялого дремлющего Сандерса, которому, в сущности, наплевать на всякую старину... Так хочется посидеть часик совсем одному.
     За моей спиной послышался шепот Сандерса:
      — Вас не смешат, Крысаков, эти два дурака, которые, вместо того, чтобы замереть от восторга, шепчутся о чем-то? Как бы мне хотелось, чтобы никого из них не было!.. Сесть бы в уголочке да помечтать.
      — Да, да, — сказал Крысаков. — Мне тоже. Чтобы никого не было!.. Ну, разве только вы, — деликатно добавил он.
     Были мы в катакомбах. Сырой, холодный воздух, зловещий шорох наших ног, огонек свечи, освещающий пространство в ладонь величиной, и тяжелое смутное настроение, которое еще больше усиливали вопросы Сандерса, неожиданно вступившего в полосу разговорчивости в этом неподходящем месте.
      — Почему тут так темно? — осведомился он у монаха.
      — Катакомбы.
      — Ну, я понимаю — катакомбы! А все-таки могло быть светлее. Тут никто не живет?
      — Конечно, нет. Здесь хоронили мучеников, а в последнее время — пап.
      — Чьих? — бессмысленно спросил Сандерс, отколупывая пальцем кусок воска от свечки.
      — Римских.
      — Ага! Теперь уже, вероятно, нет древних христиан? Времени-то, слава Богу, прошло немало.
      — Ради Бога, довольно! — сурово перебил Крысаков. — Теперь я понимаю, почему Сандерс так редко разговаривает... У него есть солидные основания.
     Большую часть времени, проведенного в Риме, мы тратили на хождение по музеям и картинным галереям.
     Я подозреваю, что с музеями у нас с самого начала вышло недоразумение: художники боялись показаться мне и Сандерсу людьми некультурными, не интересующимися искусством и потому, едва успев приехать в город, уже неслись с искаженными тоской лицами во все картинные галереи города; мы, не желая показать себя перед художниками людьми отсталыми, равнодушными к их профессии, носились за ними.
     Сколько мы видели картинных галерей? Сколько музеев обежали мы за все время наших скитаний по Европе? Какое количество картин больших и маленьких промелькнуло перед нашими утомленными глазами? Берлин, Дрезден, Мюнхен, Нюрнберг, Венеция, Флоренция, Рим, Неаполь, Генуя, Париж... Всюду целое море полотна — зеленого, красного, розового, старинного и нового...
     В Ватикане Сандерс заснул в музее за дверью, а в другом музее — забыл его название — мы так разошлись, что, поднимаясь все выше и выше, попали в большую комнату, уставленную столами, за которыми сидели несколько живых стариков. Мы тупо осмотрели их, постояли добросовестно около портрета Виктора-Эммануила и потом потащились обратно, шатаясь от усталости.
      — Вот столб какой-то, — указал Мифасов, когда мы спускались по темной лестнице.
      — Старинный?
      — Бог его знает! Спокойнее будет, если осмотрим. Осмотрели столб. Как говорится, ничего особенного.
     Начиная с Мюнхена, мы, по приезде в каждый город, усвоили привычку робко спрашивать у обывателей:
      — Нет ли тут каких-нибудь музеев или картинных галерей?
     И если музеи были, Крысаков решительно надевал шляпу и с суровой складкой у углов рта с видом подвижника говорил:
      — Ну, ничего не поделаешь... Надо идти. Остальные трое безропотно надевали шляпы и шагали за ним, угрюмо опустив головы.
      — Может быть, он закрыт? — шептал Сандерс, с надеждой поглядывая на Крысакова.
      — Глупости! Почему бы ему быть закрытым?
      — Ремонт... Или по случаю пожара.
      — Вздор! Пойдем. Я вам покажу тут такого Луку Кранаха, что даже ахнете.
     Как люди деликатные, мы с Сандерсом ахали.
      — Смотри, Сандерс — Кранах!
      — Да, да! Лука. Изумительно.
     Крысаков и Мифасов распознавали художников и их картины по общепринятой системе; у Сандерса же была своя система — очень дикая, но, к общему изумлению, довольно верная. Например, Рубенса он узнавал по цвету женских колен, а какого-то французского художника единственно по тому признаку, что на всякой его картине в центре была нарисована белая лошадь. И действительно — в десятке разбросанных картин было заключено десять лошадей, и все белые, и каждая в центре.
     Я с завистью смотрел на трех друзей, которые издали безошибочно, по одним им известным признакам, узнавали среди десятков — какого-нибудь Гверчино, Зурбарана или Луку Кранаха.
     В конце концов, я придумал следующий практичный и простой способ конкурировать с ними: когда они застывали в изумлении перед какой-нибудь картиной, я потихоньку прокрадывался в следующую комнату, прочитывал подписи под картинами, возвращался и потом, шествуя в хвосте в эту следующую комнату, говорил, выглядывая из-за спин товарищей:
      — А! Что это? Если не ошибаюсь, эта старина Лауренс? Похоже на его письмо...
      — Да, это Лауренс, — неохотно соглашался Крысаков.
      — Еще бы! Я думаю. А этот, вот в углу висит — убейте меня, если это не Берн-Джонс. Сразу можно узнать этого дьявольского виртуоза! Ну конечно. Да тут, если я не ошибаюсь, и Гэнсборо, и Рейнольдс!
     Сандерс, Мифасов и Крысаков изредка ошибались. Я никогда не ошибался.
      — Смотрите! — говорил Крысаков. — Ведь это Коро! Его сразу можно узнать.
     Я читал на дощечке:
     «Ван-Хигтинс, Голландская школа».
      — Неужели? А ведь совсем Коро!.. Не правда ли, Мифасов?
      — Да! — подтверждал Мифасов, очень ревниво относившийся к поддержанию их профессионального престижа. — Ну, Добиньи, конечно, вы сразу узнали?
      — Это не Добиньи, — поправлял я. — Это Курбе.
      — Ну, Курбе! Их часто смешивают.
      — У Курбе всегда толстое дерево сбоку, — авторитетно замечал дремавший Сандерс.
     И мы шли дальше, пробегая одним взглядом десятки картин, лениво волоча усталые ноги и судорожным движением выпрямляя изредка натруженные спины и затылки.
     Когда уже все было осмотрено, несносный проныра Крысаков неожиданно говорил:
      — А вот тут есть еще один закоулочек — мы в нем не были.
      — Ну, какой там закоулочек... Стоит ли? Я уверен, там ничего путного нет.
      — Нет, Сандерс — так нельзя. Нужно все осматривать...
      — Милые мои! Отпустите вы меня...
      — Что вы! Там целых два Фрагонара.
      — Два?.. Эх! Ну, идем!!
     Всюду нам сопутствовала компания англичанок. Англичанки все, как на подбор, были старые — ни одной молоденькой, ни одной красивой.
     За все время мы видели несколько сот англичанок — все они были старые, отвратительные. Я уверен, что в Англии есть много и молодых, но они на континенте не показываются. Их, вероятно, держат где-нибудь взаперти, выдерживают в каком-то погребе, дожидаясь, пока они постареют. А когда они готовы — их выпускают на континент большими партиями. Ездят они всюду по Куковскому маршруту, сопровождаемые длинными, иссохшими от времени англичанами; забавно видеть, как Куковский проводник набивает чудовищно-громадный автомобиль этим старым мясом, хватая леди и джентльменов за шиворот и пропихивая их ногой в затруднительных местах. Ничего, довольны.
     И бродят они, несчастные, подобно нам, застывая с видом загипнотизированных кроликов перед какой-нибудь «головой старика» или «туманным вечером в Нидерландах».
     Это позор и несчастье — изучать сокровища искусства таким образом. Что у меня осталось в памяти? Несколько Рубенсов, два-три Рембрандта, полдюжины Беклинов, и кое-что испанское: поразительные Хулоага, Англада и Саролла-Бастила. А сколько я видел? Зеленые, желтые пейзажи, розовые тела, разные девушки с кошкой, девушки без кошек и кошки без девушек; цветы, сырая рыба рядом с персиками и вечный Святой Себастьян, которого не изображал только тот, кто вместо живописи занимался другими делами. Потом было много каких-то уродливых облупленных картин с детской перспективой и кривыми телами.
     Корректный Мифасов считал необходимым восхищаться и этими облупленными обрывками старины; а хронический протестант Сандерс в таких случаях ввязывался в ожесточенный спор:
      — Замечательно! Ах, как это замечательно! Крысаков! Посмотрите, какой это чудесный тон! И как проштудировано!
      — Да, действительно... тон, — деликатно подтверждал Крысаков.
      — Послушайте, — начинал Сандерс, как бык, потупив голову и озираясь. — Неужели эта ерунда вам нравится?
      — Милый мой, это не ерунда!
      — Это не ерунда? Вы посмотрите, как нарисовано! Теперь гимназист пятнадцати лет нарисует лучше.
      — Вы забываете исторические перспективы.
      — Тогда при чем здесь «тон», «проштудировано»? Изумляйтесь исторически — и этого будет довольно.
      — Вы варвар!
      — А вы сноб!
      — Ах, так? Надеюсь, наши отношения...
      — Ну, поехала! — кривился Крысаков. — «Не осенний мелкий дождичек»...
     И Крысаков, и Мифасов, как авгуры, упорно охраняли своих богов, а мы, честные, откровенные люди без традиций — не церемонились. Впрочем, однажды, изловив Крысакова в темном уголку, я путем вопросов довел до его сознания, что Боттичелли не так уж хорош, чтобы захлебываться перед ним. На сцену, правда, выступила историческая перспектива, но я налег — и Крысаков сдался. Это меня тронула, и я, помню, очень расхвалил какую-то незначительную картинку, которая ему понравилась.
     Он очень любил живопись, но под конец нашего путешествия, если по приезде в новый город в нем не оказывалось музея, Крысаков оживлялся, шутил и вообще начинал чувствовать себя превосходно.
     К концу нашего путешествия мы с Крысаковым оказались обладателями очень драгоценных предметов: я — палки, он — фотографического аппарата. Эти две вещи мы вывезли из России, и на месте они стоили: палка — рубль, аппарат — двенадцать рублей.
     Мы с ними нигде не расставались, и поэтому при входе во всякий музей или галерею у нас их отбирали, а потом взыскивали за хранение.
     В Риме я решил бросить эту дрянную рублевую палку, но она уже стоила около пятидесяти лир, — было жаль. В Неаполе цена ее возросла до семидесяти лир, начиная от Генуи — до ста, а после Парижа — потеря ее совершенно бы меня разорила. Эта палка и сейчас находится у меня. Любопытные долго ее осматривают и очень удивляются, что такая неказистая на вид вещь обошлась мне около двухсот франков. А крысаковский аппарат к концу путешествия разорил своего хозяина, потому что, как верная собака, таскался за ним в самые неподходящие места.
     Рим в отношении поборов — самый корыстолюбивый город. Там за все берут лиру: пойдете ли вы в Колизей, захотите ли взглянуть на картинную галерею, на памятник или даже на собственные часы.
     В Ватикане с нас брали просто за Ватикан (лира!), за картинную галерею Ватикана (лира!), за левую сторону галереи (лира!), за правую (тоже!), за Сикстинскую капеллу (лира!) и еще за какой-то закоулочек, где стоит подсвечник — ту же лиру.
     Немудрено, что самый захудалый папский кардинал имеет возможность носить бархатную шапку.
     Все это сделано на наши лиры.
     Извиняюсь за это лирическое отступление, но оно необходимо для того, чтобы пристыдить некоторых итальянцев, если они прочтут эту книгу.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft