[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Анатолий Дмитриевич Знаменский. Завещанная река.

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  9

  10

  11

  12

  13

  14

  15

  16

  17

  18

  19

>> след. >>

     Анатолий Дмитриевич Знаменский. Завещанная река.
     
     Историческая повесть-сказ.
     
     -------------------------------------------------------------------
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru
     -------------------------------------------------------------------
     
     Что нынче знается, то завтра скажется...
     Пословица
     
     
     1
     
     В лето 7216-е* от сотворения мира великие бунты были на Дону и Слободской Украине, умылось кровью Дикое Поле. А потом лютая зима прошла, и с полой водой ждали царя в замирившемся Черкасске.
     Уже отчадили по дальним и ближним станицам последние пожары и размели конские хвосты тот горький пепел по степным дорогам. И первое половодье на Дону отбушевало, и пошла уже вслед снеговой, бурной воде другая, полумеженная, теплая вода — но не было успокоения в стольном казачьем городке.
     Царь Петр Алексеевич спускался вниз по Дону — не шутка.
     И хоть ярко пылало солнце в прозрачно-голубом небе, звенели на разные голоса птицы в той голубени и отрадно пушился золотыми барашками прибрежный ивняк, молча и угрюмо стояли на высоком причальном угоре войсковые старшины с хлебом-солью, и виделась им в верховьях сизая, непроглядная мгла. Знали, что пусто ныне Дикое Поле, разорены и сожжены царскими батальщиками веселые казачьи городки по Донцу, Хопру и Медведице, по Бузулуку, Иловле и Айдару, что за спиною — голод и мор, похоронный плач и смятение, а у царя — свой спрос.
     Погуляли казачки вволю, попели разудалые песни с Булавиным да Игнашкой Некрасовым, пустили боярскую кровь ручьями от Камышина до Воронежа — пришло время ответ держать, в упор смотреть в бесноватые очи царя Ерохи.
     
     [* Лето 7216 — 1708 г.]
     
     Вышли толпой на причальный стружемент, сбились кучно, дабы не выделяться на миру ни шапкой, ни ухваткой, а на плечах не парча и бархат, как в старые времена, — зипуны дырявые. Теперь одна надёжа — на царскую милость...
     Смотрели на затопленное обдонское займище, на высокую и мутную воду... И мутен, дробен и текуч был взгляд длинновязого атамана, стоявшего под войсковым бунчуком в окружении старшин. Крепился Илья Зерщиков, супил срослые Свои брови, что смолоду сулили ему счастье, ан глаза-то и его выдавали.
     Кондрата Булавина, главного зачинщика, он все ж таки сумел провести в горячую нору, головой выдать, но беда, что не живого, а мертвого. Про то — первый спрос будет. А второй спрос — почему Игната Некрасова на Кубань упустил, в турские земли. А третий спрос — почему с тем вором Игнашкой двадцать тыщ сердовых казаков ушло, да еще сто тыщ стариков да баб с детвой... Куда смотрели, черкасские казаки?
     А ну как спросит царь еще и про старую веру?
     Атаман Зерщиков вздохнул, оглянулся и зубы стиснул. Поймал летучий и уклончивый взгляд первого помощника своего Тимохи Соколова, и оттого в груди что-то перекатилось горячей, смертной пулей, душа ёкнула.
     "Иуда! Рядом стоит, а у самого — камень за пазухой..."
     -- Держишься, Илья? — шевельнул бунчуком над его головой Тимоха. — Держись! Не всякий гром бьет.
     Зерщиков не обернулся больше, срослыми бровями дернул:
     -- А у тебя что, два ряда зубов, как у Некрасы, что ль? Пытки нам не будет, а уж кнута не миновать...
     -- С дурной рожи — да еще и нос долой! — хохотнул в ладошку Тимоха, чтобы не услыхали дурацкой шутки ближние старшины. — В случае чего, Илья, кинемся в ноги ему, мол: прости христа ради за прошлое да и напредки — тож...
     «Смеется! Дурню и на похоронах — веселье...»
     -- Смутьян ты, Тимоха. Оборотень! — сказал Зерщиков, тая злобу. И снова упулился мутными глазами на текучую воду. Вздыхал и прикидывал.
     Знал Илюха, что не только он доносил царю на Тимошку Соколова, но и дружок не дремал, слал тайные отписки... И грызла теперь его великая заботушка: кому из них государь поверит? А ну как не ему, атаману, а Тимохе — ближнему, бунчужному старшине?
     Хотя, ежели правду сказать, так никому из них веры не будет: оба хороши...
     Тут бабка надвое сказывала... Лукьян Максимов, первый атаман, в позапрошлом году тоже свое выгадывал, на Илюху Зерщикова надеялся, как на каменную гору, собирался Кондрата Булавина с головой выдать и на том царскую милость заслужить. А когда подошло туго, закричали на кругу: «В мешок да в воду его!» — так Илья первый кинулся над ним мешок завязывать...
     А был ли у него, Зерщикова, в ту минуту какой иной выход? Ведь Кондрашка в самую силу взошел, его атаманом прокричали. Не было выхода. Не понять только, что завтрашний день скажет. Завтра — чья очередь?
     За плечом снова заворошился Соколов, хохотнул в руку:
     -- Потеха! Один кинул — не докинул, другой кинул — перекинул, третий кинул — не попал!..
     Он, видно, о том же самом думал, вражина. Надеется, значит?
     А мутная вода с шумом катила вниз, плескала, завивалась тайными водоворотами вокруг толстых дубовых свай. Упадешь, сразу тебя в донную глубину затянет, как в ту давнюю ночку, у Крымской кручи. Когда Илюха еще молодым был, ходил с Кондрашкой косоглазых крымчаков шарпать...
     Наволокло видения давних, полузабытых времен, в тревожную истому кинуло.
     Эй, алай-булай, крымская сторонушка!
     Сказать правду, он сызмальства завидовал Кондрашке, гулевому бурлаку [*] из Трехизбянской станицы.
     А с чего это пошло, так теперь уж трудно упомнить. На игрищах и скачках Зерщиковы, конечно, сроду в перворяд не вырывались, чересчур длинные ростом были, никакой невладанный конь под ними быстроты не давал, но и Кондрат на джигитовки не ходил в молодости, с домовитыми на спор не лез. В толпе стоял кажинный раз, сушеные горошины в рот кидал, посмеивался. И такая у него чудная привычка, говорят, была, что горошины эти он никогда не глотал целиком, а по-первам раскусывал. Одну половинку выплюнет, другую сжует...
     
     [* Бурлаки — здесь молодые, неженатые казаки.]
     
     Стоит и посмеивается, бывало. Не спешил на потешной скачке либо игрище себя показать, потому что знал, дьявол: как дойдет до настоящего дела, тогда, значит, его очередь... Сеча какая либо ночной поиск, и тогда он — в голове. А дневного света не выносил, окаянный, на темную ночку надеялся. «Молодой месяц, — говорит, — казачье солнышко! Не дремай!»
     Соберутся иной раз бурлаки ватажкой, турка либо крымчака шарпать, Кондратия в походные атаманки выкликают доразу, в один голос. И тут уж ничего не переменишь, слава, такая.
     Илюха понять этого не мог и, когда еще в бурлаках ходил, своего деда об этом спрашивал. Отчего, мол, Кондрашку Булавина в походные атаманы каждый раз, выкликают. А дед хотя и плохо слышал, все ж таки вопрос его взял в толк.
     -- А это уж всегда так, внучок, — сказал глухой дед. — Кому булава в руки, а кому — костыль с торбой...
     Это уж всегда так.
     Зерщиков очнулся, отогнал прошлые видения, ощутив в руке всю тяжесть войсковой булавы.
     Вот она, родимая! С прошлой осени... Надолго ли?
     А может, и пронесет стороной? Глуховатый дед в те давние годы часто гладил его по несмышленой голове, успокаивал:
     «Не тужи, Илюшка, у тебя брови срослые, то — к счастью. Не поймал карася, поймаешь щуку! Мы, Зерщиковы, первые люди в войске, без нас и Дон-батюшка обмелеет!
     Тяжелая булава, с высветленной за долгие годы рукоятью и литой головкой, напоминала о себе. А за спиной гомонили старшины, что-то такое прикидывали, и Зерщиков снова расслышал потешные слова Соколова:
     -- Не в том дело, что виноват, а в том, что не попадайся! Всяк крестится, да не всяк молится...
     Этот оборотень свое мелет, Брешет на ветер, словно приблудный шакал, а того не понимает, что ныне всякий брех в царскую грамоту записывают. Хай шутит на свою голову...
     Какие шутки к дьяволу! Вот почти год сжимала рука Зерщикова войсковую насеку, с того часа, когда вымолил он прощение у полковника Василия Долгорукого в обмен на Кондратову голову и на кругу наконец-то прокричали его атаманом, но не было за эти долгие месяцы ни дня счастия и успокоения. И нынче решится все. Жди!
     Зерщиков с тайным страхом и жадностью смотрел с высокого стружемента вдоль по реке, туда, где в летучей туманной дымке прятались обдонские кручи и клином сходилась вороненая рябь вешнего Дона.
     На валу ударила пушка.
     -- Показались! Плывут! Едет царь-батюшка!
     -- Замаячило! — кричали с вышнего вала и сторожевой клети. И еще ударила пушка.
     Глухо раскололся выстрел и белый клубок дыма завертелся над стружементом. Зерщиков что-то разглядел вдали. Что-то маячило в тумане, похожее на корабельную мачту.
     Илья вздохнул тяжко, с хрипом, и скользкий, отполированный за долгие годы ручник булавы вдруг запотел и стал влажным в его руке.
     

>> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015