[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Тэффи. Ведьма

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Тэффи. Ведьма
     
     
     -------------------------------------------------------------------
     Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, 1990
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Иногда, вспоминая, даже удивишься — неужели были такие люди, такая жизнь?
     Иностранцу, само собою разумеется, рассказать об этом совершенно невозможно — ничего не поймет и ничему не поверит. Ну, а настоящий русский человек, не окончательно былое забывший, тот, конечно, все сочтет вполне достоверным и будет прав.
     Вот расскажу вам сейчас историю, которую слышала от одной очень уважаемой дамы. И ничуть меня эта история не удивила. То ли еще у нас было!
      — Было это, — начала рассказ свой моя приятельница, — лет тридцать тому назад. А может быть, и немножко меньше. Жили мы тогда в маленьком степном городке, где муж служил мировым судьей.
     И скучное же было место этот самый городишка! Летом пыль, зимой снегу наметет выше уличных фонарей, весной и осенью такая грязь, что на соборной площади тройка чуть не утонула, веревками лошадей вытягивали. Помню, ходила наша кухарка в курень — там булочная курень называлась, — так сапоги выше колен надевала. А раз мы с мужем засиделись в гостях, вышли, а за это время так улица раскисла, что перейти ее никакой возможности не оказалось. Хорошо, что по нашу сторону был постоялый двор — там и заночевали, а утром в телеге нас домой доставили.
     Нудная была жизнь.
     Чиновники ходили друг к другу в карты играть. Был и клуб, очень убогий. Там иногда какой-нибудь шулер обчищал чиновничьи карманы, так и то праздником считалось. Все-таки хоть печальное, да оживление.
     Дамы больше сидели по домам.
     Да и куда выйдешь?
     Помню, раз брожу я поздно вечером — просто от тоски вышла — луна светит и тихо, тихо... Ни одного огонька в окнах, дышит мутная, лунная степь теплой полынью. И дрожит над тихими улицами истерический птичий вопль — это — мне уже говорили — плачет докторова цесарка, у которой зарезали самца. Плачет цесарка все одной и той же фразой, три ноты в ряд, две тоном выше. Рассказать мне вам трудно, но такой безысходной тоски, как этот плач над мертвым городком, в этой безысходной глухой тишине вынести человеческой душе невозможно.
     Помню — пришла я домой и говорю мужу:
      — Теперь я понимаю, как люди вешаются.
     А он вскрикнул и схватился за голову. Видно, уж очень у меня лицо страшное было...
     Жили мы, однако, мирно, семейно. Было мне тогда лет девятнадцать, Валичке моей года полтора. При ней нянюшка, старушонка, потерявшая счет годам, рожденная еще в крепостном состоянии у моей тетки. Квартира была уютная, на стенах в рамках институтские подруги и товарищи мужа по Правоведению.
     Прислуга в этом городишке была отвратительная. Все бабы пьяницы и табак курили, а по ночам впускали к себе в окошко местного донжуана, безносого водовоза.
     Но мне в отношении горничной отчасти повезло. Была она очень тихая, рябая, белобрысая и обладала необычайной способностью находить потерянные вещи.
      — Устюша, — спросишь ее, — не видали ли вы моих ключей?
     Она минутку подумает, потом решительно пойдет в кухню, принесет метлу, засунет ее под диван и выволочет ключи.
     Раз даже так было.
      — Помните, — говорю, — Устюша, у меня в прошлом году на туалетном столике все какая-то бархотка валялась? Где бы она могла быть?
     Устюша подумала, подошла к креслу, засунула руку между спинкой и сиденьем, пошарила и вытащила.
     Все это, конечно, было очень занятно и удобно. К тому же она не курила и не напивалась.
     С остальной прислугой жила она мирно, но надо отметить, что хотя с ней и не ссорились, но смотрели на нее как-то точно исподлобья, не то подозревая ее в чем-то, не то побаиваясь. Но кто уже явно враждебно к ней относился, так это наша кошка. Едва Устюша появлялась в комнате, как кошка вскакивала, вытягивалась на лапах вверх, шерсть у нее становилась дыбом, и удирала кошка со всех ног куда попало и забивалась в угол.
      — Что, Устинья бьет ее, что ли? — удивлялись мы.
     Но как-то непохоже было. Уж очень наша слуга была тихая, ходила с опущенными глазами и говорила почтительно.
     Все бы хорошо, но надо сказать, что водились за ней странности. Как их назвать, даже и слова не подберешь. Рассеянность, что ли. Например, пошлешь ее за булками, а она принесет петуха. Ну куда нам петуха к чаю?
     Позвали раз мы вечером гостей — доктора Мухина и следователя с женами, в винт играть. Все приготовили, ждем.
     Вот кто-то как будто позвонил, слышим, Устюша открывает, но, однако, никто не вошел. Потом опять звонок и опять никого нет. Муж говорит: «Что-то здесь странное». Позвали Устюшу.
      — Кто звонил?
      — Следователь с барыней да Мухины господа.
      — Так отчего же они не вошли?
      — А я им сказала, что вы уже спать полягали.
      — Зачем же вы так сказали! Ведь вы же знали, что мы гостей ждем и вас за конфетами посылали и кружевную скатерть накрыли!
     Молчит. Стоит, глаза опущены, круглая, желтая, совсем репа.
      — Зачем же вы это сделали?
      — Виновата.
     И ничего больше от нее и не добились.
     Много раз твердо решали мы ее выгнать, да все боялись, что следующая еще хуже окажется.
     Но раз выкинула она штуку совсем уж непростительную. Дело было на масленице, и позвали мы на блины человек пятнадцать. Все было готово, уже начали садиться за стол, как вдруг мне показалось, что маловато будет семги.
     Бакалейный магазин был рядом с нами, и я шепнула Устюше.
     Устюша живо побежала, а мы принялись за блины. Только, смотрю, подает блины не Устюша, а кухарка.
      — Что это значит?
     Бегу в кухню.
      — А где же Устюша? Чего же она не подает?
      — Да она, барыня, подавать не будет. Она в деревню на свадьбу уехала.
      — Как на свадьбу? Я ее в лавку послала.
      — А она по дороге куму встретила, та ей сказала, что сегодня в деревне свадьбу играют, она сложила узелок да и поехала.
     Можете себе представить, как это нас поразило!
     Пропадала Устюша ни много ни мало четыре дня. И все это время мы не переставали толковать о ней и возмущаться этой сверхмерной наглостью.
      — Я ей скажу, — сдвинув брови, говорил муж. — Я ей скажу: «Устинья, отвечайте категорически...»
      — Ну, вот видишь, — прервала я, — «категорически»... Ты совершенно не умеешь говорить с народом! Я сама ей скажу...
      — Ты? Разве ты можешь сделать кому-нибудь серьезный выговор? Ты начнешь хныкать, и все пропало. С ней надо говорить резко. Я скажу: «если ваша функция горничной...»
      — А я тебе все-таки советую не ввязываться. С ними надо говорить просто: «Устинья, убирайтесь вон». Вот и все тут.
     Долго мы спорили, отстаивали каждый свое право выгнать Устюшу...
     Я попросила кухарку подыскать поскорее другую горничную.
      — Это зачем же?
      — Как зачем? Ведь я же Устинью выгоню.
     Кухарка загадочно улыбалась.
      — Никогда вы ее не выгоните!
      — Почему?
      — А потому, что она каждую ночь на вас шепчет, и бумагу жгет, и в трубу дует. Вы ее прогнать не можете.
     Посмеялась, рассказала мужу.
      — Вот темный народ! Какое безобразное суеверие. А она еще вдобавок грамотная.
     Велели кухарке непременно найти новую горничную, а сами все толковали, кто из нас лучше сумеет Устинью выгнать.
      — Что это значит, что она бумагу жжет и в трубу дует? — допытывалась я.
      — Мало ли у темных людей всяких суеверных пережитков средневековья, — объяснял муж. — Меня только удивляет, что Устинья способна на такой вздор.
      — А может быть, просто кухарка наклеветала, чтобы выжить ее и какую-нибудь свою куму рекомендовать?
      — Может быть, и так. Но дело сейчас не в праздных догадках, а в том, чтобы, не медля ни минуты, выгнать ее. И это я беру на себя.
      — Нет, я беру на себя.
      — А я убедительно прошу мне не противоречить.
     На четвертый день вечером сидели мы с мужем вдвоем за самоваром. Я вязала, как сейчас помню, Валечке рукавички. Муж раскладывал пасьянс. А на столе сидела кошка и жмурилась на молочник со сливками.
     Вдруг кошка вскочила, лапы вытянула, шерсть дыбом, прыгнула со стола и брысь в гостиную. И тотчас портьера раздвинулась и вошла в комнату Устюша. Тихая, круглая, желтая, как всегда. Подошла к мужу, поцеловала его в плечо, потом ко мне, поцеловала меня в плечо, потом повернулась к буфету, взяла какие-то чашки и медленно вышла.
      — Так что же ты! — шепнула я мужу.
      — Да ведь ты же хотела сама... — смущенно бормотал он.
      — Господи! ведь ты же кричал, что непременно сам ее выгонишь! Что же теперь делать? Я теперь уж и не знаю, как мне приступить...
     Опять вошла Устюша, спокойная, встала у дверей и спросила:
      — Можно прачке вчерашний пирог отдать?
      — Можно, — ответила я.
      — Можно, можно, — поддакнул муж.
     Почему он вмешался, раз он никогда в хозяйственные дела не совался и даже, конечно, ни о каком пироге ничего не знал?..
      — Ну, как же теперь быть? — совсем растерялась я.
      — Может быть, завтра все это выйдет удачнее... — смущенно бормотал муж. — Ты завтра утром просто скажи ей, что ее услуги нам больше не нужны.
      — Почему же непременно я? Скажи сам. Ты глава дома.
     И прибавила:
      — Вот что значит в трубу дуть, не смеешь ее прогнать.
      — Не говори глупостей, — сердито оборвал он и вышел из комнаты.
     Так это дело и заглохло. Но ненадолго. Скоро разыгралась у нас такая история, о которой, пожалуй, в городке этом до сих пор вспоминают, «не к ночи будь сказано».
     Вот не знаю даже — сумею ли рассказать вам эту главную историю нашей жизни в К-ской губернии. Уж очень она странной покажется по нынешним временам.
     Так вот, вскоре после Устиньиной отлучки без спросу неожиданно ушла кухарка. Очень загадочно, вдруг пришла за расчетом. Плела какую-то ерунду, что, мол, хочет отдохнуть в деревне, а сама осталась в городе, и все ее видели.
      — Почему она ушла? — спросила я у няньки. — Может быть, ей жалованья было мало так сказала бы, мы бы прибавили.
      — Жалованья ей было очень даже довольно, — ответила нянька. — Эдакого места ей вовеки не найти. Сама говорила, что у такой барыни живи да живи. Масло, мол, не взвешивает, яиц не считает, совсем, говорит, дура барыня. Жить даже очень хорошо.
      — Так отчего же она ушла, если жалованьем была довольна? — спросила я, делая вид, что не расслышала последних слов.
      — Ушла потому, что вымели.
      — Как — вымели?
     Нянька подошла поближе и зашептала:
      — Укладка у ней в кухне стояла, под ключом. Прошлую субботу полезла за чистой рубахой, глядь, а в укладке поверх всего веник лежит. Ну, она скорей вещи собрала, да и давай Бог ноги.
      — Как же в закрытую укладку веник попал? — удивилась я.
      — Вот то-то и оно! Раз уж так ее выметает, так уж тут ждать нечего.
     Как я уже говорила, была наша нянька очень старая, и, вероятно, от старости выражение лица у нее было очень мудрое: глаза исподлобья, рот углами вниз. А между тем, дура она была феноменальная. Говорит, бывало, маленькой Валечке:
      — Вот не будешь меня слушаться — уйду к деткам Корсаковым, они свою нянечку любят и ждут.
     А детки Корсаковы уже сами давно от старости из ума выжили. Один — генерал в отставке, другой за разгул под опеку взят.
     И любила нянька всякие страсти.
     Как-то рассказывала, что собственными глазами видела водяного.
      — Жила я у вашей тетеньки и пошла с Лизанькой утром к речке гулять. Вдруг слышу, ухнуло что-то, будто из пушки выпалило, и вся вода ходуном пошла. Хорошо, что со мной младенчик был, ангельская душенька и меня сохранила, а то бы водяной обязательно в речку утянул.
     Я потом спрашивала у тетки, что это за история.
      — А просто кучер купался, — сказала тетка.
     Много нянька вообще всякой ерунды плела, но на этот раз факт налицо: кухарка ушла из-за веника.
     Рассказала я всю эту историю мужу. Тому было досадно, что хорошая кухарка ушла.
      — Наверное, это Устиньины фокусы. Давно следует ее выгнать. Я с ней на днях поговорю. Надоела она мне.
      — Да и мне тоже, — сказала я.
     Так почти и порешили — Устинью гнать.
     Только вот ушел как-то муж вечером в клуб, а я сидела у себя в спальной, собираясь спать ложиться. И помню, было у меня что-то на душе беспокойно. От того ли, что ветер в трубе выл — такая весна была скверная с метелями, со снежными заносами — ужас.
     Воет ветер, стучит заслонкой — тоска!
     И вдруг входит нянька. Лицо мудрое, губы сжаты...
      — Господи! Нянюшка! Что случилось?
     А она подошла поближе, оглянулась, да и говорит:
      — Барыня, а барыня, вы в столовую вечером не заходили?
      — Нет, — говорю, — не заходила. А что?
      — Ну, так пойдите, посмотрите, что у нас там делается. А я, воля ваша, больше в этом доме не останусь.
     Очень удивленная, пошла я за нянькой в столовую, остановилась у дверей. Ничего — комната как комната, над столом лампа горит.
      — Да вы на стулья посмотрите — аль не видите? Смотрю — стоят стулья вокруг стола, странно стоят: спинками к столу, сиденьем наружу. Вся дюжина так поставлена.
      — А этот, смотрите, тринадцатый, как сюда попал?.. Смотрю — и правда стоит отдельно около узкого края на хозяйском месте какой-то ковровый стулик, совсем мне неизвестный...
      — Что же все это значит?
     Нянька зловеще молчала.
      — Может быть, это Валечка играла?.. — сказала я.
      — Это полуторагодовалый ребенок такие тяжелые стулья станет двигать! Выдумали тоже!
     Я совсем растерялась. Может быть, теперь смешно покажется, но тогда, уверяю вас, было очень жутко. Комната вдруг показалась совсем незнакомой, и лампа как будто как-то странно горит. И этот тринадцатый стул. Бог знает откуда взявшийся...
     Говорю робко:
      — Нянюшка! Может быть, лучше стулья на место поставить?
     Она даже испугалась:
      — Ой, что вы это говорите! Да разве их можно теперь с места сдвинуть! На ем на каждом сам посидел.
      — Нянюшка. А зачем же все это сделано?
      — А затем, что нам отсюда всем поворот показан.
      — Поворот?
      — Да, от ворот поворот, вот Бог, а вот порог. Поворачивайте, и вон отсюда!
      — Нянюшка, милая, а Валечка что? Валечка спит? — с ужасом спрашиваю я.
      — Валечка спит. А с вечера молочка просила, — зловеще ответила нянька и, помолчав, прибавила: — А когда у Корсаковых Юшенька помирал, так все чаю просил.
     Тут уж я ждать не стала. Бросилась в переднюю, схватила с вешалки шубу и побежала в клуб за мужем.
     Нервы были так напряжены, что, когда из-за забора тявкнула на меня собака, я взвизгнула и пустилась бежать. От страха все дома казались незнакомыми, и я чуть не заблудилась в наших четырех улицах.
     Добралась до клуба, вызвали мне мужа.
      — У нас в доме не ладно, — лепетала я. — Стулья перевернуты... Тринадцать... Няня говорит, что надо сейчас же съезжать, Валечка просила молока.
     Тут я заплакала.
     Муж слушал с ужасом и ничего не понимал.
      — Подожди минутку, — сказал он наконец. — Я сейчас посоветуюсь с исправником.
      — Скорее! — кричу ему вслед. — Дома ребенок один остался.
     Вышел ко мне исправник. Я пролепетала ему все, что знала. Муж смущенно посматривал, бормотал ерунду про дамские нервы, но исправник отнесся ко всему очень деловито, покряхтел и заявил, что пойдет сейчас же вместе с нами и выяснит дело на месте.
     Исправник наш был старый опытный взяточник, человек приятный, любил пожить и жить давал другим.
     Пошли вместе домой. Я, чувствуя себя под двойной защитой супружеской любви и закона, немножко успокоилась. Исправник расспрашивал по дороге о нашей прислуге. Мы отвечали, что кухарка в комнаты не входит, горничная живет уже больше года, а нянька вообще вековечная.
     Вошли в дом, открыли дверь в столовую.
     Я, хоть и была под двойной защитой, сразу опять поддалась прежнему впечатлению.
     Исправник постоял на пороге.
      — Все здесь оставлено в неприкосновенности?
      — Да, да.
      — Мм... Это хорошо, что вы ничего не трогали. Попросите сюда прислугу. По очереди.
     Приплелась нянька. Лицо мудрое.
      — Ну, старуха, показывай все, что знаешь по этому делу.
     К удивлению моему, нянька вдруг от всего отперлась.
      — Знать ничего не знаю и ведать не ведаю. А только в столовую вы меня никакой силой войти не заставите.
     Исправник посмотрел на нее с уважением и велел позвать следующих.
     Пришла сонная кухарка, ответила на все «а мне ни к чому», с ударением на «о», икнула и ушла.
     Потом вызвали Устинью.
     Исправник приосанился, налетел орлом.
      — Эт-то что у вас за безобразия? Зачем ты стулья переворотила?
     Устинья стояла, поджав губы, опустив глаза.
      — Я ничего не трогала, со стола прибрала и пошла на кухню.
      — А тринадцатый стул откуда? Отвечай, шельма!
      — Ничего я не брала и ничего не знаю.
      — Ну это мы сейчас увидим! Нет ли у вас где-нибудь земли? — обратился он к мужу.
      — Мое личное имение в Могилевской губернии, — растерянно отвечал тот.
      — Да нет, я не про то... Да вот иди, шельма, сюда. Он схватил Устинью за локоть и потянул к кадке с фикусом.
      — Вот. Бери, ешь землю, если не виновата.
     Устинья покорно взяла щепотку земли и пожевала.
      — Тэ-эк! — одобрил исправник. — Можешь идти.
     Устинья спокойно вышла.
      — Ну, раз она на своей правде землю ела, значит, она вне подозрения. Тэ-эк. Теперь я вам пришлю городового, пусть у вас в передней переночует. Если чуть что — сейчас же дайте знать в полицию. А теперь разрешите приложиться к ручке и прошу ни о чем не беспокоиться. И не в таких переделках бывали.
     Ушел.
     Остались мы вдвоем и не знаем, что делать. Зашли в детскую. Валечка спит, Нянька лежит на спине и точно муху с губы сдувает — значит, тоже спит.
      — Хочешь, заглянем в столовую? — говорю я.
      — К чему? Что за смысл?
     Вижу, не хочется ему.
     Пошли спать. Света, однако, не гасили.
     Я уже задремала...
      — Не кажется ли тебе, что кто-то по столовой ходит? — спрашивает шепотом муж.
      — Не-не с-слышу! — шепчу я.
     Он сидит на постели, весь насторожился. И вдруг под окном что-то стукнуло.
      — Кто там? — с ужасом, с визгом завопил муж. — Кто там? Я стрелять буду!
     В ответ опять что-то стукнуло...
      — Молчи, ради Бога! — говорит муж. — Так можно совсем голову потерять.
     Он встает, гасит лампу, тихо подкрадывается к окну, отодвигает занавеску, смотрит.
      — Там кто-то стоит! — шепчет он прерывающимся голосом.
     И вдруг дверь открылась и что-то косматое заглянуло в комнату.
     Я с криком вскочила.
      — Это я! Это я! — шамкает нянька. — Круг дома ходит. Сам ходит. Теперь нам конец.
      — Кто? Зачем?
      — Видно, ужинать-то его позвали на ковровом-то стуле, а дверь я с молитвой закрыла, ему и не войтить!
      — Тише, тише! — шепнул муж. — Звонят!
     Действительно, кто-то тихонько позвонил. И еще раз.
     Мы тихо пошли по коридору.
     Опять звонок!..
      — Кто там? — крикнул муж. — Я стрелять буду!
      — Bay, вау... — отвечают за дверью, не разобрать что.
     Потом разобрали «благородие», «исправник». Слова успокоительные.
     Муж приоткрыл дверь.
     Городовой!
      — Господин исправник прислали дежурить.
      — Чего же ты кругом дома ходишь, болван!
      — Да не смел звонком беспокоить. Постучал в одно окошечко, а там старушка меня закрещивать начала. Постучал в другое, а там какая-то баба визжит и стрелять в меня обещает, ну я и решил позвонить.
      — Входи, входи, голубчик, — сказал муж. — Дайте ему водки, пусть согреется.
     Ему, кажется, очень неприятно было, что этот дурень принял его голос за бабий визг.
     Утром муж разбудил меня и говорит:
      — Конечно, все это ерунда, все эти нянькины «отвороты», но раз ты так нервничаешь, то лучше всего собирай скорее вещи и поезжай с няней и Валей к твоей маме. Ты ведь давно хотела. Прислугу я отпущу и поеду погостить к предводителю — он еще вчера в клубе умолял. А к тому времени освободится докторова квартира — гораздо лучше этой — туда и переедем. Между прочим, ковровый стулик из передней, он там в углу стоял, мы о нем и забыли. Но это, конечно, дела не меняет, и раз тебе непременно хочется ехать к маме, так и поезжай.
     Сам он хотя и не нервничал, но все что-то топтался на одном месте и кусал усы.
      — Я вовсе не нервничаю, — ответила я. — Я не какая-нибудь суеверная баба, я интеллигентная женщина. Но так как няня ни за что не хочет здесь оставаться, а я ею очень дорожу, то мне ничего не остается, как уехать. А дверь в столовую пока что лучше бы запереть... Я, конечно, не боюсь... но...
      — Я ее еще вчера на ключ запер, — ответил муж. Хотел еще что-то прибавить, покраснел и замолчал.
     
     Теперь, когда я все это вспоминаю, то думаю, что, вероятно, Устинья, прибирая вечером столовую, забыла поставить стулья на место, а когда увидела, что из этого получилась целая история с вмешательством полиции, конечно, испугалась и не посмела признаться.
     Однако, если бы я была суеверной, то, пожалуй, подумала бы: все-таки глупо это, а тем не менее ведь «поворотило» же нас из этого дома, поворотило и выгнало. Как там ни посмеивайся, а ведь вышло-то не по нашему, по разумному и интеллигентному, а по темному нянькиному толкованию...
     Квартира наша целый год пустовала, никто в ней жить не соглашался. Потом сняли ее под почтовую контору.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015