[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Тэффи. Любовь и весна

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Тэффи. Любовь и весна
     
     (Рассказ Гули Бучинской)
     
     -------------------------------------------------------------------
     Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, 1990
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Она показывала мне свои альбомы и целые пачки любительских снимков.
     Считается почему-то, что гостям очень весело рассматривать группу незнакомых теток на дачном балконе.
      — А кто этот мальчик?
      — Это не мальчик. Это я.
      — А эта старуха кто?
      — Это тоже я.
      — А это что за собачка?
      — Где? Это? Гм... Да ведь это тоже я.
      — А почему же хвост?
      — Подожди... Это не мой хвост. Хвост это вот от этой дамы. Это одна известная певица.
      — Так почему же, если певица, так ей полагается быть с хвостом?
      — Гм... Не совсем удачная фотография. Такое освещение. А вот старые снимки. Довоенные, Эту особу знаешь?
     Особа была лет десяти, с веселыми ямочками, с белокурыми косичками, в форменном платьице с широким белым воротником.
      — Да это как будто ты?
      — Ну, конечно, я.
     Она долго смотрела на свой портретик, потом засмеялась и сказала:
      — Этот портрет относится к периоду моего самого интересного романа. Моей первой любви.
      — Да ведь тебе тут лет десять-одиннадцать,
      — Ну да.
      — Как же это я не знала. Расскажи, пожалуйста. Ведь ты тогда была в лицее.
      — Вот, вот. Ужасный роман. У нас, видишь ли, образовался особый клуб. Не в нашем классе, а у больших, там, где были девочки уже лет четырнадцати, пятнадцати. Не помню сейчас, в чем там было дело, но главное, что все члены клуба должны были быть непременно влюблены. Невлюбленных не принимали. А у меня, в этом классе у старших, была приятельница, Зося Яницкая. Она меня очень уважала, несмотря на то, что я была маленькая. А уважала она меня за то, что я очень много читала и, главное, за то, что писала стихи. У них в классе никто не умел сочинять стихи.
     Вот она переговорила со своими подругами и рекомендовала меня. Те, узнав про стихи, сразу согласились, но, конечно, спросили — «влюблена ли эта Зу и в кого? »
     Тут мне пришлось признаться, что я не влюблена.
     Как быть?
     Я бы, конечно, могла наскоро в кого-нибудь влюбиться, но я была в лицее живущей и ни одного мальчика не знала.
     Зося очень огорчилась. Это было серьезное препятствие. А она меня любила и гордилась мной.
     И вот придумала она прямо гениальную штуку. Она предложила мне влюбиться в ее брата. Брат ее гимназист, молодчина, совсем взрослый — ему скоро будет тринадцать.
      — Да ведь я же его никогда не видала!
      — Ничего. Я его тебе покажу в окно.
     Пансион у нас был очень строгий, вроде монастыря. В окошко смотреть было запрещено и считалось даже грехом. Но старшие девочки ухитрялись в четыре часа, когда из соседней гимназии мальчики шли домой, подбегать к окошку, конечно, поставив у дверей сигнальщика. Сигнальщик, одна из девочек по очереди, в случае опасности должна была петь «Аве Марию» Гуно.
     И вот на следующий же день прибежала за мной Зося и потащила к окну.
      — Смотри скорей! Вот они идут. Вот и он, Юрек.
     У меня сердце колотилось, так что даже в ушах звенело.
      — Который? Который?
      — Да вон этот, круглый!
     Смотрю — действительно один из мальчиков ужасно какой круглый — ну совсем яблоко.
     Мне как-то в первую минуту больно стало, что нужно любить такого круглого. А Зося говорит — «Ты согласна?»
     Ну что делать? Я говорю:
      — Да.
     А Зося обрадовалась.
      — Я, — говорит, — сегодня же вечером спрошу, согласен ли он в тебя влюбиться, потому что в нашем клубе требуется, чтобы любовь была взаимна.
     На другой день отзывает меня Зося в угол и рассказывает, как она предложила Юреку в меня влюбиться. Он сначала спросил Зосю: «А что я от тебя за это получу?» Но Зося ему объяснила, что это надо сделать совершенно даром, и рассказала ему про клуб. Тогда он спросил: «Это какая же Зу? Это та, что с абажуром на шее?»
     Поломался немножко, но, впрочем, в конце концов, согласился влюбиться.
     Мне было очень неприятно, что мой чудесный воротник, которому многие девочки завидовали, он назвал абажуром, но из-за такого пустяка разбивать и свое, и его сердце было бы глупо.
     Итак — начался роман.
     Каждый день в четыре часа я вместе с другими героинями бежала к окну и махала платком. На мое приветствие оборачивалось круглое лицо, и видно было, как оно вздыхает.
     Потом Зося принесла мне открытку, которую Юрек сам для меня нарисовал и раскрасил. Открытка очень взволновала меня, хотя на ней и были изображены просто-напросто гуси. Я даже спросила Зосю — почему именно гуси? Зося ответила, что это оттого, что они ему очень хорошо удаются.
     В ответ на гусей я послала ему стихи. Не совсем свежие — я их уже несколько месяцев писала в альбом подругам. Но они ведь от этого хуже не стали.
     
     Когда весною ландыши цветут,
     Мне мысли грустные идут,
     И вспоминаю я всегда
     О днях, когда была я молода.
     
     И вот дня через два передала мне Зося стихи от Юрека. Стихи были длинные. Тогда была мода на декадентов, и он, конечно, просто перекатал их из какого-нибудь журнала. Стихи были непонятные, и слова в них были совсем ужасные. Читала я, спрятавшись в умывалку, Зося стояла на часах. Я, как только прочла, так сейчас же разорвала бумагу на мелкие кусочки, кусочки закрутила катышем и выбросила в форточку.
     От стихов в голове стало совсем худо и даже страшно. Ухватила я только одну фразу, но и того было довольно, чтобы прийти в ужас. Фраза была:
     
     Я как больной сатана
     Влекусь к тебе!
     
     Больной сатана! Такой круглый и вдруг оказывается больной сатана! Это сочетание было такое страшное, что я схватила Зосю за шею и заревела.
     В четыре часа не пошла к окошку. Боялась взглянуть на больного сатану.
     Был у меня маленький медальончик, золотой с голубыми камешками. Вот я пробралась потихоньку в нашу часовенку и повесила этот медальончик Мадонне на руку. За больного сатану. Так и помолилась. «Спаси и помилуй больного сатану».
     Настроение у меня было ужасное. Чувствовала и понимала, что погрязла в грехе. Во-первых, смотрела в окно, что само по себе уже грех, во-вторых, влюбилась, что грех уже серьезный и необычайный и, наконец, этот ужас с больным сатаной. Такой страшный объект для любви!
     А тут как раз наступил пост и моя первая исповедь.
     У нас девочки всегда записывали на бумажке свои грехи, чтоб чего-нибудь не забыть. Грехи записывались свои, чужие — то есть те, которые знала да не донесла, а покрыла и, так сказать, сделалась как бы соучастнишей. Затем грехи обычные и, наконец, тяжкие.
     Я все записала, как другие, а в последний момент записочку-то и потеряла.
     Можете себе представить мое состояние? И без того-то в душе ужас, хаос, отчаяние, а тут еще грехи потеряла.
     А храм у нас был старый, черный, с колоннами. Черные огромные ангелы нагнулись и трубят в трубы. А в узкое узорное окно стучат дождевые капли и текут по стеклу слезами.
     И надо будет сказать старому строгому кюре о моем страшном грехе. И он не простит меня, ни за что не простит, и закачаются колонны, и затрубят черные ангелы, и рухнут своды.
      — Будь проклята, черная грешница!
     И вот я у окошечка. Рассказываю дрожащим голосом о том, как лгала, как украла у Галюси чудную новую резинку, маленькую, круглую. Потом вернула. Как люблю сладкое, как ленюсь. Ах, все это пустяки. Я не ребенок, я отлично понимаю, что сам кюре позавидовал бы такой резинке. Все это вздор и мелочи. Главное впереди.
      — У меня есть страшный грех.
      — Какой, деточка?
     Лечу в пропасть. Закрываю глаза.
      — Я влюблена.
     Он ничего, спокоен.
      — В кого же?
     Шепчу:
      — В Юрека.
      — Что же это за Юрек?
      — Он Зосин брат. Он очень взрослый. Ему скоро тринадцать.
      — Вот как! А где же ты с ним видишься?
      — А я совсем не вижусь. Я в окно.
     Он ничего, только брови поднял.
      — Вот, — говорит, — деточка, как нехорошо. Вам ведь запрещено в окошко смотреть. Надо слушаться.
     Я все жду, когда же он рассердится. А он говорит:
      — Ну вот, больше в окошко не смотри, а помолись Богу, чтобы Юрек был здоров и хорошо учился.
     Только и всего!
     И вдруг весь мой страшный грех показался мне таким пустяком, и вся история с Юреком такой ерундой, а сам Юрек смешным, круглым мальчиком. И вспомнились разные унизительные для героя штуки, которые рассказывала Зося и которые я инстинктивно пропускала мимо ушей. Как Юрек боится темной комнаты, и как ревел, когда был у дантиста, и как съедает по три тарелки макарон со сметаной.
     «Ну, думаю, дура я дура! И чего я так мучилась».
     На другой день побежала в четыре часа к окошку. Вижу — ждет.
     Я скорчила самую безобразную рожу, высунула язык, повернулась спиной и ушла.
      — Зося, — говорю. — Я твоему брату дала отставку. Пусть так и знает.
     На другой день приходит Зося в школу страшно расстроенная.
      — Ты, — говорит, — сама не знаешь, что ты наделала! Юрек говорит, что ты его оскорбила и что он, как дворянин, не перенесет позора.
     Я безумно испугалась.
      — Что же он сделает?
      — Не знаю. Но он в ужасном состоянии. Как быть? Неужели застрелится?
     Я надену длинное черное платье и всю жизнь буду бледна. А самое лучшее сейчас же пойти в монастырь и сделаться святой.
     Напишу ему прощальное письмо. В стихах. Он тогда стреляться не будет. Со святой взятки гладки.
     Стала сочинять.
     
     Средь ангелов на небе голубом
     Я помнить буду о тебе одном.
     
     Не успела я записать эти строки, как вдруг — цоп меня за плечо.
     Мадемуазель!
     Наша строгая классная дама.
      — Что ты там пишешь, дитя мое?
     Я крепко зажала бумажку в кулак.
      — Я тебя спрашиваю, что ты такое пишешь? Покажи мне.
      — Ни за что!
     Она поджала губы, раздула ноздри.
      — Почему?
      — Потому что это моя личная корреспонденция.
     Очевидно, я где-то слышала такое великолепное официальное выражение, оно у меня и выскочило — к моему собственному удивлению.
      — Ах, вот как!
     Она схватила меня за руку, я руку вырвала. Она поняла, что ей со мной не справиться.
      — Петр!
     Петр был сторож, звонил часы уроков, подметал классные комнаты.
      — Петр! Сюда! Возьмите у барышни записку, которая у нее в кулаке.
     Петр шмыгнул носом и решительно направился ко мне.
     Тут я гордо вскинула голову и швырнула смятую бумажку на пол:
      — С мужиком я драться не стану!
     Повернулась и вышла.
     
     Девочки разъехались. Меня на праздники не отпустили. Я наказана. И то еще хорошо. Собирались вообще выгнать из лицея за дерзкое поведение и безнравственное стихотворение.
     Я сидела у окна и писала сочинение, которое в наказание задала мне классная дама.
     Сочинение о весне.
     Праздничный благовест лился в окно. Пух цветущих деревьев летел и кружился в воздухе. Щебетали веселые птицы, и пахло водой, и медом, и молодой весенней землей.
     «Весна» — написала я.
     И крупная слеза капнула, и расплылось чернило моей «Весны».
     Я обвела кляксу кружочком и стала разрисовывать сиянием.
     И, не правда ли, она, эта моя весна, заслужила сияние? Ведь она у меня так и осталась в нимбе моей памяти, как видите — на всю жизнь.
     «Весна».


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015