Начало сайта Другие произведения автора Начало произведения

Тэффи. Лесной ребёнок                  -------------------------------------------------------------------      Тэффи Н.А. Рассказы. Сост. Е.Трубилова. — М.: Молодая гвардия, 1990      Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, сентябрь 2006      -------------------------------------------------------------------                  «Какое счастье быть диким человеком! — думала Катюша, продираясь через кустарник монастырского лесочка. — Вот, брожу там, где, может быть, еще ни разу не ступала человеческая нога. Чувствую всем телом, всей душой, как я принадлежу этой земле. И она, наверное, чувствует меня своею. Жаль, что не могу ходить босиком — слишком больно. Проклятые предки! Испортили культурой мои подошвы».      Через жиденькие сосны зарозовело небо. До чего чудесно!      Она восторженно подняла вверх свой усеянный веснушками носик и продекламировала:            И смолой и земляникой      Пахнет старый бор.            Но старый бор тут же и кончился около казенного дома главного инженера.      Катюша остановилась. Там на лужайке что-то делалось. Что-то необычайное. Сам главный инженер, его помощник, молодой доктор и еще человек пять — со спины не разобрать кто — собрались в кружок, нагнулись, некоторые даже присели на корточки, и кто-то вдруг заревел обиженно, и все захохотали.       — Над кем они там смеются? Верно, какой-нибудь дурачок, глухонемой.      Стало страшно и немножко противно.      Но люди все знакомые. Можно подойти. Неловко только, что она такая растрепанная. И платье на плече разодрано колючками. Но «его», к счастью, здесь нет. Значит, обойдется без брюзжанья. («Он» — это муж.)      И опять что-то заревело, заворчало без слов.      Катюша подошла.      Главный инженер поднял голову, увидел Катюшу, кивнул ей:       — Катерина Владимировна! Идите сюда! Смотрите, какое чудовище Николай принес.      Николай, лесной сторож — Катюша его знала, — стоял в сторонке и улыбался, прикрывая из вежливости рот пальцами.      Молодой доктор отодвинулся, и в центре круга Катюша увидела маленького толстого медвежонка. На шее у него мотался обрывок веревки с привязанным к нему деревянным бруском. Медвежонок мотал брусок из стороны в сторону, ловил его лапой и вдруг пускался бежать вприпрыжку. И тогда брусок бил его по бокам, а медвежонок ревел и грозно подымал лапу. Это и смешило окружающих его людей.       — Подождите, — закричал помощник инженера, — я пущу ему дым в нос, подождите...      Но в это время кто-то потыкал медвежонка палкой. Тот сердито обернулся и, подняв лапу, смешной, страшно грозный, но совсем не страшный, пошел на обидчика.      Катюша растерялась. Сама не понимала, как ей быть, и как она к этой истории относится.       — Постойте, — закричал кто-то, — Фифи идет с медведем знакомиться. Пропустите Фифи.      Фифи, пудель с соседней усадьбы, небольшой, поджарый, франтовато выстриженный львом, с подусниками и браслетами на лапах вошел в круг.      Медведь, усталый и обиженный, сел и задумался. Пудель, щеголевато перебирая лапами, подошел, понюхал медведя сбоку, с хвоста, с морды, обошел еще раз, обнюхал с другого бока — медведь покосился, но не шевелился. Пудель, пританцовывая, только что нацелился обнюхать медведю уши, как тот вдруг размахнулся и бац пуделя по морде. Тот, не столько от силы удара, сколько от неожиданности перевернулся в воздухе, визгнул и пустился удирать.      Все загоготали. Даже сторож Николай, забыв вежливость, закинул голову и грохотал во всю глотку.      И тут Катюша «нашла себя».       — Подло! — закричала она срывающимся голосом. — Подло мучить, издеваться. Вы все тут толстые, старые, издеваетесь над маленьким лесным ребенком. Гадко и стыдно!      Голос совсем сорвался, и она, неожиданно для себя самой, громко, по-детски заплакала.       — Голубушка, — вскочил главный инженер. — Катерина Владимировна! Катюшенька! Да чего же вы плачете? Такая взрослая дама и вдруг из-за медвежонка... Да никто его не обижает. Господь с вами! Да не плачьте вы, а то я сам заплачу!       — Ардальон Ильич, — лепетала Катюша, вытирая щеку оборванным рукавом платья, — вы простите, но я не могу-у-у, когда-а-а...       — Вы напрасно ходите по жаре без шляпы, — наставительно сказал молодой доктор.       — Оставьте вы! — сердито прикрикнула на него Катюша. — Ардальон Ильич, голубчик, отдайте мне его, если он ничей. Умоляю вас.       — Да что вы, голубушка моя! Да есть о чем толковать! Николай, — обернулся он к лесному сторожу, — отнесешь медвежонка к Гордацким, знаешь, к мировому судье. Ну, вот. Идите спокойно домой.      Катюша вздохнула дрожащим вздохом. Оглянулась, хотела объяснить свое поведение — но некому было объяснять. Все разошлись.      Дома у Катюши был сердитый муж, сердитая кухарка и горничная Настя, свой человек. Кухарки Катюша боялась, заискивала, называла ее «Глафира, вы». Та звала ее «барыня, ты» и явно презирала.      Настя все понимала.      У Насти был мальчишка-брат Николай и серый кот. Мальчишку называли Кошка, а кота Пешка.      У людей Настя считалась дурехой и называлась Настюха толстопятая.      К медведю кухарка отнеслась отрицательно. Настюха, Кошка и Пешка — восторженно. Сердитый муж был в отъезде.       — Вы понимаете, Настя, это лесной ребенок. Понимаете?      И Настя, и мальчишка Кошка, и кот Пешка моргали понимающими глазами.       — Дайте ему поесть. Спать он будет со мной. Медвежонку сварили манную кашу. Он влез в нее всеми четырьмя лапами, ел, ворчал, потом забился под кресло и заснул. Его вытащили, вытерли и уложили к Катюше на кровать.      Катюша смотрела с умилением на лапу, прикрывшую медвежью морду, на мохнатое ухо. И никого в мире не было в эту минуту для нее роднее и ближе.       — Я люблю вас, — сказала она и тихонько поцеловала лапу.       — Я уже не молода, т. е. не первой молодости. Мне скоро стукнет восемнадцать... «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней...»      Медведь проснулся утром в половине четвертого. Ухватил лапами Катюшину ногу и стал ее сосать. Щекотно, мучительно. Катюша с трудом высвободила ногу. Медведь обиженно заревел, пошел по постели, добрался до Катюшиного плеча, присосался. Катюша визжала, отбивалась. Медведь совсем обиделся и стал спускаться с кровати. Вытянул толстую лапу, стал осторожно нащупывать пол. Сорвался, шлепнулся, заревел, поднялся и побежал, подкидывая зад, в столовую. Через секунду задребезжала посуда.      Это он лез на стол, зацепился лапами и сдернул всю скатерть с посудой вместе.      На грохот прибежала Настя.       — Запереть его, что ли?       — Нельзя! — в отчаянии вскрикнула Катюша. — Лесного ребенка нельзя мучить.      Загрохотали книги в кабинете, зазвенела чернильница.      Лесной ребенок, толстый увалень, валил все, к чему ни прикоснется, и обижался, что вещи падают, ревел и удирал, подкидывая бесхвостый задок.      Катюша, бледная, с побелевшими глазами, с посиневшим ртом, в ужасе металась по дому.       — Я его только на часок запру, — решила Настя, — пока вы поспите. Потом выпустим.      Катюша согласилась.      Вечером вернулся сердитый муж. Застал Катюшу в постели, измученную, узнал про медвежьи проказы, запретил пускать медведя в комнаты, и перешел лесной ребенок в ведение Насти, Кошки и кота Пешки.      Потом оказалось, что медведь не медведь, а медведица, и Катюшу это страшно разочаровало.       — Медведь зверь сказочный, чудесный. А медведица — это прямо как-то даже глупо.      Жил медвежонок в Настиной комнатушке, спал с ней на одной кровати. Иногда ночью доносились из комнатушки Настины окрики:       — Машка, перестань! Вот я-те развалюсь поперек. Нет на тебя пропасти!      Иногда Катюша спрашивала:       — Ну, как медведь?      Настя делала жалобное лицо; боялась, не выгнали бы Машку.       — Медведь? Он меня за матку почитает. Он все понимает, не хуже коровы. Это такой медведь, что днем с огнем не найдешь.      Катюше приятно было, что все зверя хвалят, но интереса к нему уже не было. Во-первых, медведица. Во-вторых, очень вырос, перестал быть смешным и занятным. И хитрый стал. Раз слышат — бьются куры в курятнике и квохчут не своим голосом, а дверь почему-то закрыта — чего днем никогда не было. Побежали, открыли. Медведь! Залез, дверь за собой запер и ловит кур. И ведь отлично понимает, что дело незаконное, потому что когда его застали — морда у него стала очень сконфуженная и пристыженная.      После этого сердитый Катин муж сказал, что держать в доме такого зверя, у которого проснулись кровожадные инстинкты, довольно опасно. Кто-то посоветовал отдать его на мельницу, к помещику Ампову. Там давно хотели завести медведя, чтобы сидел на цепи.      Написали помещику.      В ответ на письмо приехала сама мадам Ампова — дама поэтическая, нежная, вся переливная и струящаяся. Вокруг нее всегда развевались какие-то шарфы, шелестели оборки, звенели цепочки. Не говорила, а декламировала.       — Милый зверь! Подарите мне его. Он будет сидеть на цепи свободный и гордый, цепь длинная, не будет ему мешать. Кормить его будем мукой. Я с вас дорого за муку не возьму, но, конечно, вы должны будете заплатить за полгода вперед.      Дама щебетала так нежно, что Катюша, хотя и очень была удивлена, что ей придется платить за корм медведя, которого она дарит, — так и не нашла, что ответить, и только испуганно спросила, сколько именно должна она заплатить.      Доставить медведя поручили мальчику Кошке. Кошка запряг зверя в салазки и покатил.       — Как он лес увидал, да как побежит, аж дух занялся, еле его поворотил, — рассказывал Кошка.      Настя плакала.      Через месяц сбегала взглянуть — усадьба Амповых была в шести верстах от города.       — Сиди-ит, — плакала она. — Узнал меня, да как кинется, мало цепи не сорвал. Ведь я... ведь я ему вместо матки была. Он мне маленький все плечо иссосал...      Ампова прислала счет за муку с письмом, в котором изливала свою нежность к медведю:      «Милый зверек. Любуюсь на него каждый день и угощаю его сахаром».      Потом Катюша уехала с мужем на два месяца за границу.      Вернулись и через несколько дней получили от Амповых раздушенную записочку.      «Рада, что вы, наконец, вернулись, — писала она на сиреневой бумаге. — Я честно храню для вас окорочек от нашего Мишки. Окорока из него вышли отличные. Мы коптили дома. Приезжайте прямо к обеду. У нас чудно. Ландыши цветут, и вся природа как бы поет песнь красоты. Дивные ночи...»       — Господи! — вся помертвела Катюша. — Они его съели.      Вспомнился «лесной ребенок», маленький, неуклюжий, смешной и свирепый, как он поставил все четыре лапы в манную кашу и как она ночью сказала ему: «я вас люблю». И вспомнила его мохнатое ушко, и как никого в мире не было для нее ближе и роднее.       — «Опасный зверь»! А ведь съел-то не он нас, а мы его!      Пошла к Насте, хотела ей рассказать, но не посмела.      Заглянула в Настину закутку, увидела постель, узенькую, маленькую, где жил лесной зверь, где спал рядом с Настей, и «почитал ее за матку», родной, теплый, совсем свой.      «Приезжайте прямо к обеду...»      Нет. Этого Насте рассказать она не посмела.