[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Пидоренко Игорь Викторович. Болезнь

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  * * *

  * * *

* * *

  * * *

  * * *

  Из отчета

  Из рапорта

  Выводы

  Из разговоров

  * * *

  Из письма

  * * *

<< пред. <<   >> след. >>

     * * *
     
     До общежития он добрался без приключений. Приступы не повторялись. Путь показался невероятно долгим, но причиной тому, видимо, была слабость. Он словно отработал смену в шахте или на разгрузке вагонов.
     Ныли перенапряженные мышцы рук и ног, поясница.
     Володьки не было: Верочка увезла представлять будущей теше и, судя по всему, до понедельника ожидать его не следовало.
     Кое-как разувшись и сбросив сумку, Ким ничком рухнул на постель, уткнулся лицом в прохладную подушку.
     Нужно было попробовать разобраться в происходящем, может быть, вызвать врача, но сил не было больше ни на что. Уже засыпая, он подумал: «Случись что — и позвать некого...»
     Однако остаток дня и ночь он проспал относительно спокойно и крепко. Что-то снилось, какие-то детские воспоминания: он бежал, искал маму, находил ее и радовался этому.
     В воскресенье утром вчерашнее недомогание поначалу вспомнилось с удивлением. Тело лишь слегка побаливало. И можно было наплевать и забыть, если бы сам организм не напомнил, что нет, ничего не кончилось, все продолжается. Умывшись и вскипятив чайник, он, памятуя о том, что вчера и не обедал и не ужинал, вскрыл банку печеночного паштета, хранимую для особых случаев, намазал бутерброд, откусил и... бросился в туалет. Минут десять его выворачивало, и стало казаться, что вот сейчас выскочит и сам желудок. В результате около часа ему пришлось отлеживаться на кровати, чтобы хоть немного прийти в себя.
     А потом еще час ушел на истерику. Нервы — они ведь только в фильмах у ковбоев железные. Киношные десантники и то иногда срываются и в ярости прошибают кулаками стены. А Ким грыз подушку, орал во весь голос и прямо-таки исходил слезами. Причина истерики не в том была, что он заболел. Человек — машина несовершенная, всякое может с ним приключиться. Но случилось-то — непонятное, не поддающееся никаким объяснениям. И оттого особенно страшное.
     А последнем каплей и последним подтверждением стала сигарета. Свои Ким вчера, во время приступа, обронил. Сейчас же, немного успокоившись и решив проверить все до конца, он раскопал у Володьки в тумбочке пачку «Данхилла». Сам Володька не курил, а сигареты держал на всякий случай, как составляющую комплекса охмурения какой-нибудь девицы. Для этих же целей была у него припрятана и бутылка бананового ликера.
     Первая же затяжка стоила Киму таких мучений, что сил на новый приступ истерики просто не хватило. Нужно было идти к врачу. Но воскресенье, какой врач? Может быть, травмкабинет?
     Решить этот вопрос он не успел. Раздался стук в дверь и в комнату вошла... Наташка!
     Вот кто ему сейчас был нужен! Вот кому можно все рассказать, с кем посоветоваться! Ну умница, ну молодец! Как чувствовала, что ему плохо. Ким обрадовался ей, как еще не радовался за два года их знакомства.
     Вид у Наташки был очень виноватый! Еще бы! Раз Ким не позвонил больше, не пришел, значит обиделся. А она так его ждала! Ну что поделаешь, если эта сколопендра сидит и сидит, про своего Сашеньку разговаривает. Телефон позвонит, а она норовит поближе быть, чтобы подслушать — кто это все названивает? А Ким, поросенок, и не позвонил больше.
     Все это она выложила одним духом, присев на край постели, и только потом обратила внимание на его вид. Всполошилась: бедный мальчик, заболел! Приложилась губами к его лбу — нет ли температуры, взялась считать пульс. Так что случилось?
     Перебрал немного? Так это дело поправимое. Вот тут у нее в сумочке пиво есть, арабское. Как раз то, что ему сейчас надо.
     Ким только представил вкус пива — и его замутило. Отдышавшись, он попытался рассказать Наташке все, что с ним происходит.
     Нечего сказать, здорово получилось. Нашел кому рассказывать, у кого совета просить! Наташка сперва предположила отравление, но потом глаза у нее округлились, дыхание перехватило, она побледнела и даже отодвинулась от него.
      — Ты... Ты знаешь, что это?
     Он смотрел непонимающе.
     Она собралась с духом и ляпнула:
      — СПИД!
     На что Киму плохо было и очень не до смеха, и то он расхохотался. Жалкий, правда, смех вышел.
      — Ты с ума сошла! Соображаешь, что несешь?
     Наташка уже стояла, боком подвигаясь к двери. Перепугана она была до крайности и от страха даже слова выговорить не могла, только быстро качала головой, выставив вперед ладони — не приближайся! Ким сел на кровати:
      — Да погоди ты! — и попытался встать.
     Как она завизжала:
      — Не-е-ет!
     Ким даже уши зажал от ее визга и глаза закрыл.
     А когда через секунду открыл, Наташки уже не было. Сумочка ее осталась лежать на стуле.
     Вот теперь уже все было окончательно кончено. Он остался один — больной, голодный. Если дело так пойдет и дальше, очень просто можно окочуриться. Или как это еще говорят: хвоста сплести, ласты склеить? Из очередного приступа он может не выкарабкаться. А если не будет приступов, то вульгарно умрет от голода.
     Ким представил себя умирающим от голода: высохшим, с длинной седой бородой и... хихикнул. Современному человеку как-то трудно свыкнуться с мыслью о скорой безвременной кончине. Да, наверное, и не только современному. Впрочем, такое вот доведение размышлений до абсурда Киму часто помогало не падать духом в самых незавидных ситуациях. Появлялась веселая злость, желание сделать судьбе назло, переломить ее. И чаще всего это удавалось. Главное — не сдаваться, не смиряться с неизбежным, и тогда всегда (или почти всегда) есть шанс выкарабкаться.
     Как-то на учениях в пустыне, в самый неподходящий момент — то есть когда остались они с водителем в машине вдвоем и до расположения полка было еще прилично катить по еле заметной дороге среди барханов — заглох двигатель, и никакими усилиями запустить его вновь не удавалось. И разразилась песчаная буря. Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что не такая уж она и сильная была, эта буря, так, ерундовина. Но тогда положение показалось совершенно поганым. Тем более, что воды у них во флягах оказалось всего ничего, пара глотков. Водитель, солдатик-первогодок, задергался, заныл, нагнетая напряжение. Еще немного, и они бы устроили панику на двоих. Однако тут Киму представилось, как лет через сто из песка случайно отроют машину с двумя ссохшимися мумиями и долго будут гадать, кто они и откуда здесь. От одной мысли о выражениях лиц тех, кто их найдет, Ким развеселился, приказал салаге заткнуться и не вякать. Они достали миниатюрные нарды и неплохо провели время, играя и покуривая крепкую бакинскую «Аврору». Конец этой истории был как у Высоцкого в песне — пришел тягач и их отбуксировали в часть.
     Конечно, в Наташкин бред о СПИДе он не поверил ни на секунду. Неоткуда было взяться этой заразе. Но какая-то другая болячка к нему точно прицепилась. А какая? Врач... Врач будет только завтра, а сегодня нужно было как-то перемочься и все-таки заставить себя что-то съесть.
     Что курить нельзя — только лучше. Давно бросить собирался, все силы воли не хватало. Надо попробовать сжевать тот самый бутерброд. И хорошо бы еще чаю.
     То, что происходило затем, смело можно было назвать насилием над личностью. Бутерброд Ким вбивал в себя едва ли не кулаком. И победил! Правда, ощущение было такое, будто в желудке оказался горячий булыжник. Но постепенно булыжник остыл, а затем и вовсе растворился. Ким опасался, что навалится новый приступ, однако этого не случилось. Чашка чая пошла уже легче.
     Следовательно, голодная смерть ему не грозила. Ну, а дальше видно будет. Мировая медицина достигла больших высот, почти даже сияющих.
     Слабость все же оставалась. Он решил сегодня без нужды не вставать. Попытался читать, но минут через двадцать отложил книгу, чтение не шло, не было ему дела до того, по ком там звонит колокол.
     А было сосущее, неопределенное желание. Чего-то хотелось, только вот чего? Он полежал какое-то время, изнывая. Потом тело незаметно расслабилось, размякло, глаза защипало, отяжелели веки и пошло, начало подниматься, вскипать что-то черное, бесформенное, тревожное и одновременно успокаивающее, гудяще-бездонное, пускающее под ноги широкую лестницу с крупными, неясных очертаний ступенями, каждый шаг по которым туда, вниз, отдавался во всем теле, потрясая его, выстраивая мысли в странном, но несомненно логичном порядке, разделяя их по группам, непонятным пока, но становящимся четче.
     Снилось ему... Много чего снилось. Какие-то конкретные происшествия и события, плохое и хорошее, глупое и имеющее определенный смысл. Будто кто копался в его памяти, выуживая и рассматривая различные факты без особенной системы. Многое Ким и сам уже не помнил, удивительно, что хранилось это в нем. Но одну историю он очень хорошо запомнил, и под самое утро всплыла она, вновь пришлось пережить.
     Его поймали в библиотеке, когда он украл томик Гиляровского. Спору нет, книга интересная, но ведь не настолько, чтобы ее красть? Ким тогда почему-то имел мнение, что книгу увести не грех, не воровство. Не сказать, чтобы часто этим занимался — но случалось. И тут, как обычно, покопался в лотке с текущим расходом книг: тех, что сдали сегодня, отобрал несколько штук, стал в очередь на запись и незаметно сунул Гиляровского в сумку.
     Это ему казалось, что незаметно. Не мог же он знать, что накануне такие же «любители» книг, как он, только порешительнее, ночью залезли в окно и основательно поживились. И теперь женщины за стойкой испуганно всматривались во всех приходящих.
     Однако, хотя и всматривались и увидели, как он спрятал книгу, но высказать вслух подозрение, оскорбить человека не решались. Люди, работающие с книгами, вообще много деликатнее, тоньше, чем любые другие. Только когда все, кто стоял в очереди впереди него, ушли и он сам, расписавшись в карточке, направился к выходу, окликнули: «Молодой человек, можно вас на минуточку?» Не думая худого, он откликнулся: «Да, пожалуйста». — «Простите, у вас в сумке книги только из нашей библиотеки?» — «Да-а...» — сразу одеревеневшим языком ответил он. «Можно посмотреть?» Он заметался, зашумел: «Что за глупости? Подозрения какие-то дурацкие!» — и ринулся на выход, надеясь прорваться. Но в дверях уже стояла стеной толстая заведующая. И он сдался, все еще надеясь на благополучный исход, хотя и позорный. Понурил голову и сознался: «Ну, взял я у вас одну книгу без записи». Женщины, взволнованно переговариваясь, отобрали у него сумку, нашли карточку, убедились, что действительно «Москва и москвичи» не записана, и... позвонили в милицию. Этого он уже никак не ожидал. Ну поругали бы, разорвали читательский билет, выгнали бы с позором. Но милиция?..
     Пока ждали приезда представителя власти, отпустили покурить. Куда убежишь, если в сумке и паспорт оказался? Стоя на крыльце библиотеки и затягиваясь горьким противным дымом, он, неожиданно для себя, поднял глаза к небу и взмолился мысленно: «Господи! Если ты есть — пронеси! Сделай так, чтобы все уладилось! Никогда больше книг воровать не буду!» Подумал и Добавил: «И ничего другого тоже не украду», хотя кроме книг и яблок из соседского сада в детстве ничего и не крал в жизни своей. И не верил он в Бога — какой Бог в наше-то время? — а тут проснулось что-то, схватился за последнюю, нереальную соломинку.
     И чудо произошло. Приехал хмурый длинный милиционер, полистал паспорт, расспросил женщин из библиотеки, покрутил головой, прочитал нудным голосом нотацию, а потом вернул паспорт и сказал: «Проваливай. В следующий раз плохо будет!». Женщины не возражали. Они ведь, в сущности, добрыми тетками были, только книг жалко.
     Он бежал, а уши так горели, что люди, наверное, вслед оборачивались. Про Бога, которому только что молился, забыл, повторял лишь: «Ох, как стыдно, как стыдно!» Книг он с тех пор действительно не воровал. Даже в библиотеки стал реже ходить. А уж ту, где его поймали, за три версты оббегал...
     Тут сны пошли на убыль. Он словно выплывал откуда-то из глубины, шел все быстрее к поверхности, разводя в стороны податливую бесформенную тьму. Потом он вынырнул, раскрыл глаза, вздохнул глубоко... и был свежий воздух, лившийся из распахнутой двери на балкон.
     В понедельник занятия начинались с обеда, во вторую смену. Вполне можно было с утра сходить к врачу. Медпункт помещался тут же, в студгородке. Но чувствовал себя Ким сносно, позавтракал с аппетитом, себя не насилуя. Курить, правда, по-прежнему не хотелось. Он и не стал пробовать, опасаясь, что все вернется. И представив, что сначала придется сидеть в очереди (а очередь будет, она всегда там есть), а потом отвечать на вопросы строгой пожилой врачицы, которая на всех смотрит с подозрением, полагая симулянтами, измерять температуру и в конце концов получить (курочка в гнезде!) справку на один день с диагнозом ОРЗ — острое респираторное заболевание, Ким покачал головой. Температуру он и сам себе измерил, было всего тридцать семь градусов, маловато для справки! Один день, наверное, для здоровья ничего не решал, и пропускать занятия сейчас, перед сессией, было бы глупо. Поэтому, поколебавшись еще немного, он мысленно махнул рукой: «Наплевать!» — и к врачу не пошел.
     А отправился в институтскую библиотеку — кое-что посмотреть в периодике: экзамен по страноведению тоже нужно будет сдавать.
     В этот относительно ранний час жара была уже довольно сильной. И, хотя самого своего верха она должна была достичь только после полудня, солнце с такой силой ударило по глазам, едва он вышел из общежития, что Ким даже споткнулся, отступил назад, в тень, и несколько минут видел, только радужные пятна. Когда зрение понемногу возвратилось, он вытащил старые свои солнцезащитные очки и нацепил их на нос. Правое стекло было треснутым, и мир виделся словно разделенным на верхнюю и нижнюю половины.
     От рынка, тихого и пустынного в понедельник, Ким свернул к старому кладбищу, чтобы срезать угол и пройтись по заросшим сиренью аллеям. Вообще старое кладбище не было таким пугающим, каким обычно бывают подобные места. Сюда охотно приходили влюбленные: очень уж тихо и спокойно. И красиво. Не в смысле последнего приюта, хотя, конечно, в старину умели выбирать место, где упокоиться. Может быть, кладбище когда-то и напоминало кладбище. Но сейчас оно больше походило на сад или густую рощу с дорожками и скамейками в укромных местах. Не хоронили здесь уже лет сто. Однако внешний вид, особенно стену, окружавшую кладбище, поддерживали в достойном виде.
     Стена была городской достопримечательностью. Какая-то ее часть при Суворове относилась к крепости. Уже затем, чтобы добро не пропадало, ее превратили в кладбищенскую.
     Крепкая стена была добротно сложенная, из крупных каменных блоков, пушкой не прошибешь. А Ким вывалил из нее довольно основательный кусок. Произошло это как бы случайно, ненароком. Задумавшись о чем-то, он прошел мимо той аллеи, что вела к выходу, и спохватился только, когда уперся в стену. Надо было сворачивать. Но он подумал: хорошо бы здесь пройти — все путь короче. Внезапно заломило затылок, все поплыло перед глазами, потом словно блеснула бесшумная вспышка, и опомнился он уже по ту сторону стены в клубах пыли, посреди разбросанных камней. Боль в затылке затихала, он стоял и недоуменно крутил головой. Потом обернулся на пролом в стене. Стена выглядела так, словно сквозь нее прошел тяжелый танк. «Ничего себе», — подумал Ким и, сообразив, что кто-нибудь мог видеть это происшествие, поторопился уйти.
     Болезнь его привела к совершенно неожиданным последствиям. Он это хорошо понимал. И у него не было ни малейшего сомнения в том, как именно он проломил стену. Все помнилось очень четко: подумал, что хорошо бы не тащиться к выходу, а пройти прямо здесь, и затем представил, как разваливается стена. И стена тут же развалилась!
     Разумного объяснения всему этому не было. Что-то не слышал он о болезнях, дающих паранормальные способности. Телекинез это называется, что ли? Или иначе? Раньше ничего подобного он делать не мог. Это точно. А теперь вот...
     Тем не менее, особого вреда здоровью такое его достижение не причинило. Чувствовал он себя по-прежнему: не совсем чтобы хорошо, но не так уж и плохо. Вот разве что гул этот... Он вслушался в себя. Гул действительно был. Глубоко-глубоко тянулось непрерывное и непрекращающееся басовитое гудение. Словно работал маломощный стабилизатор напряжения. Ким некоторое время поиграл с мыслью о том, что вот, мол, работает в нем некий трансформатор. А как перегорит, тут всему конец и придет. Веселенькая мысль, и была она под стать настроению Кима. Как себя может чувствовать человек, внезапно обнаруживший, что он экстрасенс? Да не такой, о которых все уже наслышаны, мало ли их теперь — визуальных диагностов и мануальных терапевтов? К Джунам и бабам Надям из Зимней Ставки уже привыкли, о них даже газеты пишут в относительно уважительном тоне. Нет, каково ощутить себя не врачующим и сомнительным во всех отношениях, а разрушающим и очень реальным? Настолько реальным, что пыль от разбитой стены осела на одежде и нужно было снять курточку и основательно вытряхнуть.
     Расскажи Киму кто-нибудь такое о себе, он не стал бы, конечно, смеяться, сочувственно кивал бы, спрашивал, чем помочь, и при твердом внутреннем убеждении, что сбрендил человек, смотрел бы на рассказчика не без тайного интереса: а вдруг все-таки? Сейчас же, наоборот, при почти полной убежденности оставался малый процент сомнения — а не ерунда ли все это? Сомнения, ничем не обоснованного, принимая во внимание пыль на курточке и иногда вдруг становящийся особенно слышным гул в глубине сознания. А все же не мешало бы проверить. Хотя и страшновато. Размышляя об этом, Ким поднялся со скамейки, на которой сидел уже около часа, и медленно двинулся вниз по улице, направляясь к центру города, к институту.
     И едва не окончил свою жизнь под колесами здоровенного голубого «ЗИЛа», обляпанного до самой крыши цементным раствором. Тот пер, не обращая внимания на одинокого пешехода, ступившего на мостовую, и даже не подумал дать предупреждающий сигнал издалека. Клаксон коротко и зло рявкнул в последнюю секунду, и Ким еле успел отпрыгнуть. У него все прямо оборвалось внутри, стоял и смотрел вслед самосвалу, не имея сил хотя бы выругаться как следует. «С-со-бака страшная...» — выговорил он наконец, приходя в себя. Усмехнулся — чуть-чуть не стало на одного экстрасенса меньше. И никто так и не узнал бы его тайны.
     Голубой «ЗИЛ» он увидел вновь, когда до института оставалось совсем немного и уже слышны были лязг и дребезжание трамваев. Самосвал стоял у тротуара, и, судя по всему, водителя в нем не было. «Ну, я тебе сейчас!» — злорадно сказал Ким. Представлялся отличный случай сделать сразу два нужных и полезных дела: проверить свои новоприобретенные способности и заодно отомстить этому шоферюге, чтобы знал, как пугать задумавшихся людей.
     Он остановился, прикинул расстояние до машины, решил подойти поближе. Ну вот, достаточно. Теперь так. Представим, что налегаем плечом на задний борт и начинаем толкать все сильнее и сильнее. Давай!
     Затылок послушно заломило, гул в сознании перешел границу неслышимости и стал увеличиваться, воздух потек, внезапно загустев. Однако неуклюжая голубая громадина не шелохнулась.
     Ким перевел дыхание, провел ладонью по вспотевшему лбу. Ну вот, и все ясно. Бредятина эти его новые способности, самое время показаться психиатру. Однако вместе с облегчением он почувствовал и некое сожаление и досаду на себя.
     Хотя постойте... Конечно же, никуда самосвал не покатится, если его на скорость поставить да ручной тормоз затянуть. А водитель наверняка так и сделал, должен был сделать! А ну-ка, еще раз попробуем! Представим кабину грузовика. Где тут «ручник»? Убираем его. Теперь рычаг переключения скоростей в нейтральное положение. И снова надавим плечом на задний борт.
     Он не поверил своим глазам. «ЗИЛ» плавно тронулся, затем, все ускоряя ход, понесся вниз под уклон. И тут же Ким увидел, что наперерез самосвалу, отчаянно трезвоня, летит двойной желто-красный вагон трамвая. Остановить, свернуть в сторону! Он лихорадочно представлял кабину, пытался мысленно вывернуть, выжать педаль тормоза. И ему почти удалось это, не хватило какой-то доли секунды...
     Ким открыл глаза. Он по-прежнему стоял, вцепившись в трубу ограждения, а на перекрестке голубой «ЗИЛ» уткнулся в сброшенный с рельсов трамвай. От удара не только промялась обшивка, казалось, весь вагон прогнулся, обнимая тупую, зубастую морду самосвала. Блестели на булыжниках осколки стекол, пустые окна были словно черные дыры. В тишине, наступившей после удара, слышался шипучий треск искр, сыпавшихся с проводов. И голос внутри трамвая тянул высоко, страшно, на одной ноте: «А-а-а...»
     Вина и ужас сдвинули Кима, наконец, с места, швырнули куда-то и он бежал, не разбирая дороги, до тех пор, пока не запутался в кустах. Он забился в них, пытаясь вырваться, потом обессиленно затих и тогда понял, что находится недалеко от общежития. Он не помнил, каким путем бежал, но кладбища на его пути не было. Видимо, инстинктивно постарался обогнуть его стороной.
     Прошло довольно много времени, прежде чем Ким смог прийти в себя. Мысли уже не прыгали, он, расслабившись, лежал на постели и пытался придумать, как быть дальше. Из этого ничего не получилось.
     Был, конечно, выход. Пойти на прием к психиатру. Однако само это слово — психиатр — ассоциировалось с крупными неприятностями. Это американцы шастают к психоаналитикам и прочим психо- так же запросто, как в туалет. А у нас народ не привык так вот, безо всяких рюмок и стаканов изливать душу незнакомому человеку. Только представить себе, что сидишь напротив серьезного мужчины (а еще хуже — женщины) и серьезным голосом излагаешь ему (ей!) все эти благоглупости насчет своей болезни и паранормальных способностей. И подробно описываешь, как пробил стену и грузовиком разворотил трамвай. И что при этом ощущал.
     А за дверью уже стоит парочка здоровенных мужиков со смирительной рубашкой наготове и ждет сигнала, чтобы вбежать и скрутить.
     Гнусно-то как... Ким даже застонал от омерзения. И вообще, плохо было не только от мыслей о врачах и санитарах. Плохо было и от сознания того, что он совершил самое настоящее преступление. Ну, стена — это еще куда ни шло. Но трамвай... А ведь он даже не узнал, что с людьми в трамвае. Вполне мог кто-нибудь погибнуть. Как пишут в милицейских протоколах: «С места происшествия скрылся». Экспериментатор, экстрасенс поганый! Носится со своей болезнью, как... Ах, супервозможности, ах, паранормальность! Да ненормальность это, псих он, шизоид самый заурядный! И нечего трястись, надо вставать и идти сдаваться. Страшно вот только. Ох, как страшно!
     Оставалось одно — бежать! Ким даже кулаком стукнул себя по лбу: вот же он — выход! Вот что надо делать! Бежать что есть мочи. Домой уехать. Какой же он дурак, в самом деле! Ну заболел, ну творится странное — так зачем мучиться одному, зачем морду в кровь расшибать?
     Бросая в сумку вещи, он бормотал:
      — Домой! Нет, к черту все! Домой! Поболеешь, полежишь, мамочке поплачешься. Все образуется, все хорошо будет. Домой, домой! В психушку боишься пойти? Дома пойдешь как миленький. Да наплевать! Дома все будет нормально!
     Он бежал к трамвайной остановке, и будущее представлялось если не совсем в розовом цвете, то уж никак не жутким и безнадежным. С институтом обойдется. Академический отпуск взять, а там сессию доедать и порядок. Сейчас на автобус, пять часов — и дома. Там никакая хвороба не тронет. А если и тронет — мама на уши все медицинские светила поставит.
     Когда до автовокзала оставалось метров двести, у него вдруг стали подкашиваться ноги. Ослабли колени, каждый шаг давался с трудом. Он словно по болоту брел, проваливаясь до пояса.
     Ким прислонился к серому некрашеному забору, мимо которого проходил, переждал несколько минут. Стало легче, болото обмелело. Вновь зашагал вперед, и опять черные вязкие воды подступили к нему. Он все же продолжал двигаться, то и дело цепляясь за спасительный забор.
     Следующий этап начался после того, как, купив билет и убедившись, что до автобуса еще минут двадцать, Ким присел на скамейку под тополем у входа в автовокзал. Потянуло в сон, да так сильно, что голова сама откидывалась назад, глаза закрывались против его воли, тело огрузло, стало вялым.
     Он затряс головой. Площадь, солнечная и мусорная, полна была фырчащими и воняющими автобусами. Люди спешили мимо, уезжали и приезжали. А перед Кимом стоял рыжий мальчик лет десяти и, облизывая мороженое, внимательно разглядывал сидящего. Потом он оторвался от своего приятного занятия и вежливо поинтересовался:
      — Дядя, вам плохо?
     Ким качнулся, ища равновесия, слабо улыбнулся:
      — Все нормально, парень. Мне хорошо.
     Мальчик глубокомысленно кивнул и, вновь принявшись за мороженое, отправился по своим делам. А Ким, почувствовав боль, опустил глаза и увидел свои непроизвольно сжатые кулаки и ногти, впившиеся в ладони.
     С этой минуты он уже сознательно боролся со сном. Еще покачивало, когда он входил в автобус. Пробрался на свое место в конце, сел у окна. Минут через пять, перед самым отходом, женщина с грудным ребенком попросила его поменяться местами. Он едва ее понял — настолько был погружен в себя, молча кивнул и пересел.
     Автобус, стрельнув черным дизельным дымом, вырулил с площади и пошел узкими улочками к окраинам. Маршрут вообще-то проходил через центр, но с недавних пор, после письма в газету местных пенсионеров о том, что-де выхлопными газами «Икарусов» загрязняется чистый воздух города, водителей обязали центр объезжать, и они, экономя время и горючее, предпочитали теперь лавировать переулками, но не выбираться на дальнее окружное шоссе.
     Все было как обычно, как множество раз, когда Ким ездил повидаться с матерью, но сейчас он был весь в напряжении, словно солдат перед боем. Внешне это никак не отражалось: сидит человек, поглядывает скучающе по сторонам. Все привычно, видено и перевидено, кажется, что вот сейчас зевнет пару раз и, прикрыв глаза, задремлет. А внутри него разве что не звенело, так туго все было сжато. Какое-то время он гадал, что может еще случиться, но потом бросил это занятие. Какой смысл? Произойти могло все.
     И произошло. Автобус к тому времени выбрался из старых кривых улочек города и, прибавив скорости, бежал по шоссе, ведущему сначала через небольшие поселки среди невысоких гор, а затем впадавшему в широкую трассу.
     Заболело сердце. Боль в левой стороне груди, поначалу тупая, несильная, стала острой и росла, росла. Потемнело в глазах, перехватило дыхание. Горло словно набили ватой. Он, уже не соображая ничего, замычал, пытаясь встать, и рванул ворот рубашки...
     Очнулся Ким на обочине, в траве. Вокруг него хлопотали женщины, подкладывая под голову сумку и подсовывая под нос ампулу нашатырного спирта с отломанным носиком. «Икарус» стоял неподалеку и остальные пассажиры прогуливались около него, ожидая, когда можно будет ехать дальше. Ким поймал на себе несколько брезгливо-заинтересованных взглядов, какими смотрят на эпилептиков.
     Кто-то из нетерпеливых пассажиров спросил достаточно громко для того, чтобы Ким мог услышать: «Ну что, поехали? И так сколько времени потеряли!»
     Ким отвел от лица руку с нашатырем, спросил у одной из женщин:
      — Долго я был в обмороке?
      — Минут пять, — ответила та.
      — Ну ладно, повалялись и будет. — И несмотря на то, что его пытались удержать, поднялся на ноги. Отряхнул джинсы, с сожалением осмотрел рубашку — две пуговицы у воротника с мясом вырваны — и, подхватив сумку, подошел к шоферу автобуса, курившему в стороне.
      — Езжайте.
     Тот встрепенулся, отбросил сигарету.
      — А ты?
      — Я — все. Отъездился. — И поспешил добавить в ответ на непонимающий взгляд: — На сегодня. Меня до города милиция подбросит. Подвезете, товарищ сержант?
     Желто-синий милицейский «Урал» только что затормозил рядом, и водитель автобуса уже успел объяснить сержанту в белой каске причину остановки.
     Милиционер, услышав вопрос, глянул недоверчиво — только что человек без сознания валялся — потом качнул шлемом:
      — Садись.
     Ким обернулся к женщинам, приводившим его в чувство — одна еще не поднялась с колен, сказал:
      — Спасибо! Извините за беспокойство, — и полез на заднее сиденье «Урала» за спину милиционера.
     Мотоцикл затарахтел, дернулся и выскочил на шоссе, оставив сзади автобус с потянувшимися к нему пассажирами. А вместе с ними остались позади и надежды Кима вырваться из омута, безнадежно глубокого в своей безысходности...
     Но уехал Ким недалеко. Неудачу с побегом он еще не успел прочувствовать как следует. Он только начинал понимать, что теперь рухнуло все и выхода не остается никакого. Сознание еще искало, за что бы уцепиться, как выкарабкаться.
     И, даже не поняв сначала сам, почему, Ким похлопал по плечу милиционера:
      — Остановите!
     Тот резко — с пассажиром опять что-то — затормозил, свернул к обочине. Ким соскочил с мотоцикла. Милиционер обернулся к нему сердито:
      — Ты что?
     Ким улыбнулся, успокоил:
      — Да нет, сержант, все в порядке. Просто передумал. Пешком пройдусь, мне полезно. Спасибо, что подвезли.
     Милиционер какое-то время смотрел внимательно, соображая, потом протянул, сделав вид, что понял:
      — А-а... Ну, давай! — и уехал.
     Ким несколько минут смотрел ему вслед, затем, поудобнее устроив ремень сумки на плече, зашагал назад, к повороту, который они только что проехали. Там от асфальтовой реки в лес уходило неширокое ответвление, и стояла стрела указателя: «Обсерватория — 7 км». Последнее место, где ему могли помочь или хотя бы посоветовать что-то. Слабая надежда, да и на что еще теперь надеяться оставалось?
     Вот какая мысль пришла ему в голову. И при тщательном рассмотрении не такой уж глупой была эта мысль. Во всем, что с ним происходило, чувствовалась какая-то связь, безумный, но все-таки смысл. Обморок, сны, затем появление суперспособностей и вот теперь — сопротивление его бегству. Кому-то не хотелось отпускать его, кому-то он был очень нужен. И этот кто-то свободно обращался с его сознанием, копался в нем, как в ящике комода, разыскивая сокровенное, скрытое. Нашел ли, нет — трудно сказать. Но, может быть, взамен того, что искал, а, может быть, и плюс к этому, вручил ему возможности, которыми в такой мере не обладал ни один человек на Земле.
     Вот оно — на Земле! Вот что не давало ему покоя. Не было у людей таких возможностей. Насколько ему было известно. Да нет, ерунда, таких возможностей у человечества просто не могло быть. А значит... Что, значит? Что с ним в контакт вступил неземной разум? Ну-у, ребята, так далеко можно зайти. Настолько далеко, что никакая психушка не остановит. Тоже еще, объект контакта. Достойный объект, нечего сказать! Что же это получается? Мечтали-мечтали, сочиняли-сочиняли — и на тебе, получи контакт. Никаких «тарелок», никаких жукоглазых, никакого тебе братства и единства цивилизаций. Мечется шиз полоумный, творит пакости людям и по скудоумию своему выдумывает фантастические бредни, пытаясь оправдать душевное заболевание. Не фантазировать надо, а лечиться!
     Хотя, что особенно фантастического в предположении о контакте? Уж не более его новых способностей. А в том, что они — реальность, у него уже был случай убедиться. Такой случай, что не приведи господь на ночь вспомнить! Ужас...
     И ведь не зря он слез с милицейского мотоцикла и идет сейчас к обсерватории. Ох, не зря! Никто, конечно, мысли этой, о контакте ему не внушал, сам допер, подсознание сработало. Оно же и выход нашло, куда обратиться. До Академии наук далеко. И станут ли еще там его выслушивать? А обсерватория под боком, люди, работающие в ней, ближе всех к звездам расположены, не считая, естественно, космонавтов. Может быть, найдется там человек, чтобы мог выслушать. На худой конец можно будет продемонстрировать свои возможности. Хотя очень не хочется этого делать. Шагая вверх по узкой асфальтовой дорожке, Ким невесело усмехнулся. Вот ведь какое настырное существо человек. Страшно, страшно так, что впору забиться куда-нибудь в темный уголок и сидеть там, выжидая и тихонечко повизгивая. И, несмотря на этот страх, он все же куда-то идет, желая разобраться досконально во всем, до самого последнего пунктика.
     А нужно ли это, так ли уж необходимо? Он прислушался к себе. Гул был, только теперь он стал басовитее, мягче, словно работавший трансформатор увеличился в размерах и мощности. Нет, пока эта штука в нем гудит, не будет ему покоя, не остановится он.
     Попасть на территорию обсерватории оказалось не очень сложно. На дороге был контрольный пункт, где проверяли документы у водителей всех машин, направляющихся в хозяйство обсерватории. Продолжалась проверка какие-то минуты, но Киму этого хватило, чтобы подобраться сзади к потрепанному «КамАЗу», груженному огромными катушками с кабелем, и спрятаться среди этих катушек в лучших традициях детективных фильмов. Наверное, можно было и прямо подойти к охранникам, объяснить все, попросить пропустить. Придумать какую-нибудь историю. Но не хотелось объяснять, упрашивать. Нужно было поберечь весь запас своей убежденности для тех, кто с ним будет разговаривать там, в обсерватории.
     «КамАЗ» остановился у невысокого здания. Шофер, хлопнув дверцей, ушел, и тогда Ким решился выбраться наружу.
     Определить, где находится сама обсерватория, не составляло труда, огромный купол был виден издалека, и Ким, не колеблясь, отправился по бетонной дорожке.
     Дальше вестибюля ему пройти не удалось. Дежурство здесь было налажено. Смуглая женщина лет сорока остановила его вопросом:
      — Вы к кому, товарищ?
     Ким замялся, не зная, как начать.
      — Ну, в общем... мне надо посоветоваться с кем-нибудь...
     Женщина кивнула серьезно:
      — Понятно. А по какому вопросу: личному или?.. — Она не закончила фразу.
     Ким подтвердил:
      — По личному. — И, подумав, добавил: — И «или» тоже. Даже в большей степени.
     Женщина еще раз кивнула и, наклонившись к коробочке селектора, сказала:
      — Алексей Матвеевич, к вам посетитель.
     Послышался глубокий вздох, потом ответили:
      — Что, Мария Александровна, опять «чайник»? Иду.
     Женщина смущенно глянула на Кима — слышал ли? Но тот не обиделся, даже улыбнулся (чего стоила эта улыбка!) ей в ответ:
      — Я знаю, что такое «чайник». В какой-то мере я им и являюсь.
      — Да ну, что вы! — запротестовала женщина. — Алексей Матвеевич у нас отвечает за прием посетителей. А их иногда много бывает. Знаете — это очень отрывает от работы. Вот он и шутит иногда так неудачно.
     «Чайниками» называют в общественных организациях посетителей с навязчивыми идеями, чаще всего немного не в себе. Но не буйных. Особенно много их почему-то является в редакции газет и журналов. И стоит больших трудов их спровадить. Ну, а в обсерваторию, наверное, приходят «чайники» с космическим уклоном. Этот Алексей Матвеевич, по-видимому, получил общественную нагрузку — принимать и отделываться от них.
     Дойдя до этого места в своих размышлениях, Ким почувствовал, что расстраивается окончательно. Ведь в сущности он такой же «чайник». Ну расскажет он, что с ним происходит, поделится своими соображениями. Его вежливо выслушают, что-нибудь посоветуют, очень тактично и мягко. Но смысл того, что ему скажут, будет один: «Шел бы ты, парень, подальше, не морочил бы нам голову!» И ничего не останется, как действительно идти восвояси. А куда пойдешь?!
     Но тут в вестибюле появился Алексей Матвеевич. Высокий, тощий, с большим носом на узком лице, глубокими залысинами, приветливой улыбкой. Он прямиком, широко шагая, подошел к Киму, протянул огромную ладонь.
      — Здравствуйте! Это вы ко мне? — И, не дожидаясь ответа (вопрос был чисто риторическим, в вестибюле кроме Кима и дежурной больше никого не наблюдалось), пригласил: — Ну что же, идемте.
     Ким кивнул сокрушенно, оглянулся на двери — может быть, еще не поздно уйти? — и все же пошел вслед за Алексеем Матвеевичем.
     А потом было так, как и представлял себе Ким. Даже хуже. Его выслушали очень внимательно, заинтересованно, ему посочувствовали, поцокали языком сожалеюще и, что самое плохое, даже не спросили доказательств, сделав вид, что поверили на слово.
     Алексей Матвеевич — Дроздов была его фамилия — развел над столом длиннющими руками:
     Ну что же, молодой человек... Мне понятно ваше волнение. Может быть, в чем-то я с вами не согласен, но это уже мое субъективное мнение. Давайте-ка проанализируем создавшееся положение.
     Ким не слушал его. К чему? Все и так слишком ясно. Нет, не говорить нужно было, не убеждать, не изливать душу, а сразу же продемонстрировать, на что он способен. И не по мелочи, не стакан двигать по столу или коробку спичек. Эти люди так устроены, что для того, чтобы их убедить, не меньше, чем вот этот, почти самый большой в мире, телескоп расколотить надо. Ох, надоело это все! Сочувствуют, но не верят. Верят, но не сочувствуют. А он один. Значит, телескоп? Ну, держитесь!
     Он тяжело поднялся, повел вокруг себя невидящим взглядом. Дверь кабинета треснула и вылетела наружу, как от удара тарана. Он шагнул в дверной проем.
     По коридорам он шел, как по собственной квартире, твердо зная, где свернуть, где подняться по лестнице. Его словно что-то вело. Препятствий на пути не существовало. Столы взлетали в воздух, двери выпадали.
     Сзади бежал Дроздов, прячась за углами, с перекошенным, зеленым от ужаса лицом. На грохот разрушений из кабинетов выскакивали люди. Последний лестничный марш вывел его в смотровую комнату. Вначале разорвался, как лист бумаги, с треском и шелестом, деревянный щит, на котором посетители оставляли свои автографы. Затем рухнуло огромное стекло, за которым был центральный зал. Оно раскололось в одно мгновение на тысячи осколков.
     Он поднял глаза на телескоп, собирая в себе все оставшиеся силы для решительного удара. И в этот момент кто-то навалился на него, сбил с ног, стал душить.
     Это Дроздов, опомнившийся наконец, и понявший, что сейчас произойдет, бросился вперед в отчаянной попытке помешать уничтожению сверхценного инструмента.
     Замешательство Кима длилось лишь секунду. Тело Алексея Матвеевича, будто поднятое невидимой рукой, взмыло в воздух и отлетело к стене.
     Но этот малый импульс отрезвил Кима. Он понял, что сейчас может произойти непоправимое, и заставил себя остановиться. Обхватив голову руками, скрутившись в немыслимый клубок, он замер на полу, борясь с самим собой, со своей нечеловеческой силой.
     Звон уходил, мир возвращался к своему привычному виду. Воздух вновь перестал ощущаться, дышать стало легче. Появилась мелкая дрожь в обмякающих мускулах, и слабость разлилась по телу. Ким разогнулся, сел, прислонившись к стене. Осколки стекла противно заскрипели под ногами. В разбитых дверях столпились сотрудники обсерватории. Слышался торопливый шепот. В углу, почти в такой же обессиленной позе, что и Ким, сидел Дроздов, прижимая ободранной рукой к окровавленному лицу носовой платок. Рукав пиджака был почти оторван, галстука не было вовсе.
     Ким провел ладонью по глазам, вытер губы. Спросил хрипло, еще задыхаясь:
      — Ну что, теперь вы мне верите?
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015