[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Ги де Мопассан. Шпилька

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Ги де Мопассан. Шпилька
     
     
     Из сборника "Господин Паран"
     
     -------------------------------------------------------------------
     Ги де Мопассан. Собрание сочинений в 10 тт. Том 6. МП "Аурика", 1994
     Перевод Н. Костовской
     Примечания Ю. Данилина
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, март 2007
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Не назову ни местности, ни имени героя. Это случилось далеко, очень далеко отсюда, на цветущем и знойном морском побережье. Я шел с утра по берегу, покрытому зелеными всходами, у голубого моря, залитого солнцем. Цветы росли почти у самых волн — легких, тихих, баюкающих волн. Стояла жара, но знойный воздух был мягок и пропитан ароматом тучной, сырой и плодородной земли; казалось, что вдыхаешь испарения прорастающих зерен.
     Мне сказали, что на ночь я найду себе приют в доме одного француза, живущего на конце мыса в апельсиновой роще. Кто был он? Этого я не знал. Он появился в одно прекрасное утро, десять лет назад, купил участок земли, насадил виноградники, посеял хлеб; этот человек работал со страстью, с каким-то неистовством. Из месяца в месяц, из года в год расширял он свое владение, непрерывно оплодотворяя могучую и девственную почву, и успел неустанными трудами скопить себе порядочное состояние.
     Тем не менее он, как говорили, продолжал работать по-прежнему. Вставая на заре, он до поздней ночи обходил поля и сам надзирал за всем; казалось, его преследует неотступная мысль, мучит ненасытная жажда богатства, которую ничто не может утолить, ничто не может успокоить.
     Говорили, что теперь он очень богат.
     Солнце уже заходило, когда я добрался до его жилища. Дом действительно находился на конце мыса среди апельсиновых деревьев. Это было обширное и очень простое по архитектуре квадратное здание, возвышающееся над морем.
     Когда я подошел к дому, на пороге появился человек с большой бородой. Поздоровавшись, я попросил у него разрешения переночевать. Он с улыбкой протянул мне руку:
      — Входите, сударь, и располагайтесь, как дома.
     С полной непринужденностью, с привычной любезностью светского человека он провел меня в одну из комнат, предоставил в мое распоряжение слугу и покинул меня, сказав:
      — Обедать мы будем, как только вы спуститесь вниз.
     И мы действительно пообедали с ним вдвоем на террасе, выходившей на море. Вначале я говорил об этом крае, столь богатом, столь далеком, столь неизведанном. Он улыбался и отвечал мне рассеянно:
      — Да, это прекрасная страна. Но ни одна страна не может нравиться вдали от любимых мест.
      — Вы скучаете по Франции?
      — Я скучаю по Парижу.
      — Почему же вы не вернетесь туда?
      — О, я еще вернусь!
     И разговор незаметно перешел на французское общество, на жизнь парижских бульваров и вообще на парижские темы. Он расспрашивал меня с видом человека, которому все это было близко знакомо, называл имена, хорошо известные завсегдатаям Водевиля.
      — Кого теперь можно встретить у Тортони?
      — Да все тех же, исключая умерших.
     Я внимательно приглядывался к нему, преследуемый Смутным воспоминанием. Конечно, я где-то видел это лицо! Но где? Но когда? Казалось, он был измучен, несмотря на крепкое здоровье, и печален, несмотря на бодрый вид. Пышная белокурая борода спадала ему на грудь; время от времени он забирал ее в руку у подбородка и, сжав, пропускал сквозь пальцы. У него была небольшая лысина, густые брови и длинные усы, сливавшиеся с растительностью на щеках.
     Позади нас солнце опускалось в море, озаряя огненной дымкой прибрежные скалы. Цветущие апельсиновые деревья струили в вечернем воздухе резкий и восхитительный аромат. Но он не замечал ничего, кроме меня, и, напряженно всматриваясь, казалось, видел в моих глазах, в глубине моей души далекую картину — знакомый и любимый тенистый тротуар от церкви Мадлен до улицы Друо.
      — Вы знаете Бутреля?
      — Да, конечно.
      — Он очень изменился?
      — Да, совсем поседел.
      — А Ла Ридами?
      — Все такой же.
      — А женщины? Расскажите мне о женщинах. Вы знаете Сюзанну Верне?
      — Да, она очень располнела, ее песенка спета.
      — Да? А Софи Астье?
      — Умерла.
      — Бедняжка! А скажите... вы... вы знаете...
     Но тут он внезапно замолчал. Затем, сразу побледнев, продолжал дрогнувшим голосом:
      — Нет, я лучше не буду говорить об этом. Это слишком волнует меня.
     И он встал, как бы желая переменить ход мыслей.
      — Хотите, вернемся в дом?
      — Ничего не имею против.
     Он пошел впереди меня.
     Комнаты нижнего этажа были огромные, голые, угрюмые и казались заброшенными. На столах в беспорядке стояли тарелки и стаканы, оставленные там смуглолицыми слугами, непрерывно сновавшими по этому обширному жилищу. На стене висели два ружья, а по углам виднелись сухие пальмовые листья, лопаты, удочки и всякие другие вещи, которые как попало бросают, приходя домой, чтобы в случае нужды иметь их под рукой, уходя.
     Мой хозяин улыбнулся.
      — Это — жилище, или, вернее, конура, изгнанника, — сказал он. — Но в моей спальне все-таки чище. Пройдемте туда.
     Войдя в эту комнату, я подумал, что попал в лавку старьевщика, — столько в ней было странных нескладных, разношерстных вещей, которые можно хранить только ради воспоминаний. На стенах висели два прекрасных рисунка известных художников, ткани, оружие, шпаги, пистолеты и на самом виду посреди главного панно — кусок белого атласа, вставленный в золотую раму.
     Я с удивлением приблизился и увидел, что в самом центре блестящего квадрата воткнута шпилька.
     Мой хозяин положил мне руку на плечо.
      — Вот единственная вещь, — проговорил он с улыбкой, — на которую я здесь смотрю, и единственная, которую я замечаю здесь в течение десяти лет. Прюдом сказал: "Эта сабля — лучший день моей жизни". Я же могу сказать: "Эта шпилька — вся моя жизнь".
     Я искал банальных слов для ответа и в конце концов произнес:
      — Вы пострадали из-за женщины?
     Он перебил меня:
      — Скажите лучше, что страдаю непрерывно... Но пойдемте на балкон. У меня за обедом чуть не сорвалось с языка имя, которое я не решился назвать, потому что если бы вы ответили мне, как про Софи Астье, "умерла", я сегодня же покончил бы с собой.
     Мы вышли на широкий балкон, с которого были видны два обрамленных высокими серыми скалами залива, — один направо, другой налево, был сумеречный час, когда солнце, опустившись за горизонт, освещает землю только отсветами неба.
     Он продолжал:
      — Жанна де Лимур жива?
     И его взгляд устремился на меня с трепетной тревогой.
     Я улыбнулся.
      — Черт возьми!.. Она стала еще красивее, чем раньше.
      — Вы ее знаете?
      — Да.
     Он колебался.
      — Очень близко?
      — Нет.
     Он взял меня за руку.
      — Расскажите о ней.
      — Но мне нечего рассказывать; она одна из самых очаровательных парижских женщин, или, вернее, "девиц", и весьма высоко котируется. Она живет роскошно, прямо-таки по-княжески. Вот и все.
     Он пробормотал: "Я люблю ее", как сказал бы "Я умираю", и внезапно у него прорвалось:
      — Да, три года длилась моя страшная и чудесная жизнь с нею. Пять или шесть раз я чуть не убил ее, она же чуть не выколола мне глаза шпилькой, которую вы только что видели. Вот взгляните на это белое пятнышко у меня на левом глазу. Мы любили друг друга! Как объяснить вам эту страсть? Боюсь, что вы не поймете ее.
     Вероятно, существует простая любовь, взаимное влечение двух душ и двух сердец, но существует, конечно, и жестокая, неумолимо мучительная любовь — нерасторжимое слияние двух непохожих людей, которые обожают и в то же время ненавидят друг друга.
     Эта женщина в три года разорила меня. У меня было четыре миллиона, которые она съела спокойно и безмятежно, проглотила с неизменной улыбкой глаз и губ.
     Вы знакомы с ней? В ней есть что-то неотразимое! Что именно? Не знаю. Может быть, ее серые глаза, взгляд которых впивается в вас, как бурав, и застревает, как острие стрелы? Нет, вернее, ее нежная, равнодушная и соблазняющая улыбка, которая, как маска, не сходит у нее с лица. Ее медлительная грация постепенно пленяет вас, струясь, подобно аромату, от ее стройного стана, чуть покачивающегося при ходьбе, — потому, что она не идет, а словно скользит, — от ее красивого, слегка певучего голоса, который кажется музыкой, от ее улыбки и от ее жестов, всегда размеренных, всегда точных и опьяняющих — до того они гармоничны. Три года я ничего не видел на свете, кроме нее! Как я страдал! Ведь она обманывала меня с кем угодно! Для чего? Ни для чего — просто, чтобы обмануть! А когда я узнавал об этом, когда я ругал ее уличной девкой и потаскухой, она спокойно признавалась во всем. "Разве мы обвенчаны?" — спрашивала она.
     С тех пор, как я живу здесь, я столько думал о ней, что в конце концов понял ее: эта девушка — возродившаяся Манон Леско. Это Манон, которая не может любить, не обманывая, это Манон, для которой любовь наслаждение и деньги всегда слиты воедино.
     Он помолчал несколько минут, затем продолжал:
      — Когда я истратил на нее последнее су, она откровенно сказала мне: "Ну, милый мой, я не могу питаться воздухом. Я вас очень люблю, люблю больше, чем кого бы то ни было, но ведь жить-то нужно. А нищета и я не можем ужиться вместе".
     Я ведь уже говорил вам, какое ужасное существование вел с нею! Когда я глядел на нее, мне одинаково хотелось и убить ее и поцеловать. Глядя на нее... я чувствовал бешеную потребность раскрыть объятия, стиснуть и задушить ее. В глубине ее глаз было что-то вероломное и неуловимое, внушавшее мне отвращение; и за это, может быть, я так и любил ее. Женственное начало, отталкивающее и сводящее с ума, женственное начало было в ней сильнее, чем в какой-либо другой женщине. Она была полна, переполнена им, и оно исходило из нее пьянящим и ядовитым флюидом. Она была Женщиной более, чем кто-либо и когда-либо.
     И знаете, когда я выходил с нею, она смотрела на всех встречных мужчин такими глазами, как будто взглядом отдавалась каждому из них. Это приводило меня в отчаяние, но еще больше привязывало к ней. Когда эта тварь шла по улице, она уже принадлежала всем, вопреки моему и вопреки ее собственному желанию, ибо такова была ее природа, хотя с виду она была скромна и кротка. Понятно ли вам это?
     Какая это была мука! В театре, в ресторане — всюду мне казалось, что ею обладали на моих глазах. И действительно, как только я оставлял ее одну, другие обладали ею.
     И вот: я не видел ее десять лет, но люблю ее больше, чем когда-либо раньше!
     Ночь опустилась на землю. Воздух был напитан запахом апельсиновых деревьев.
     Я спросил:
      — Вы еще увидитесь с нею?
     Он ответил:
      — Черт возьми, конечно! У меня сейчас наличными и в недвижимом имуществе от семисот до восьмисот тысяч франков. Когда мой капитал округлится до миллиона, я все продам и уеду. Этого вполне хватит на год жизни с нею — на целый год! А там прощай. Моя жизнь будет кончена!
     Я спросил:
      — Ну, а потом?
      — Потом? Не знаю. Все будет кончено! Может быть, я попрошусь к ней в лакеи.
     
     
     
     Напечатано в "Жиль Блас" 13 августа 1885 года под псевдонимом Мофриньёз.
     Прюдом — имеется в виду Жозеф Прюдом, сатирический образ французского буржуа, созданный Анри Монье (1799 — 1877).
     Манон Леско — героиня романа французского писателя аббата Прево (1697 — 1763) "История Манон Леско и шевалье де Грие", изданного в 1731 году.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015