[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Владимир Мирнев. Нежный человек

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

  ГЛАВА XI

  ГЛАВА XII

  ГЛАВА XIII

  ГЛАВА XIV

  ГЛАВА XV

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

  ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

<< пред. <<   >> след. >>

     ГЛАВА VII
     
     Подруги считали, что Мария влюбилась, а теперь страдает или у нее случились неприятности дома, — так объяснили они ее задумчивость. Что же волновало ее? Ведь получение аттестата — событие само по себе незначительное и никаких перемен не принесет. Но волнения не давали Марии покоя.
     В Поворино прожила всю жизнь, но ни разу ей не приходилось сталкиваться с человеком умным, обстоятельным, интеллигентом, который тут же выложил бы ей, что она, Мария, ему нравится; другой — это Мишель — одевался, как артист, даже в жару носил великолепную итальянскую шляпу из пуха, ходил по ресторанам, обещал райскую жизнь. Она все думала и думала, смотрела на людей, пыталась понять их. Вот идут целые толпы заполнивших улицы красивых, изысканно и дорого одетых девушек, вечно спешащих, торопящихся вкусить сладкого, как говорила тетя, столичного пирога; вот они носятся по городу, стараясь в короткий миг насытиться впечатлениями, увидеть, запомнить столицу. Глядя на них, озабоченных делами, в красивых кофтах, обтягивающих бедра заграничных джинсах, унизанных перстнями, обвитых золотыми цепочками, нельзя было не подумать: вещей-то, вещей сколько! — и туфли на толстенных платформах или уже на современной утолщенной шпильке, и Мария завидовала их независимому виду, смелому спортивному взгляду, их умению одеваться, говорить, смеяться на всю улицу и не обращать никакого внимания на остальных. Она сразу определила, как, в сущности, у нее мал выбор туалетов по сравнению даже с Галиной Шуриной, не говоря уже об Ирине, которая, судя по всему, не любила носить платья и юбки, тем не менее имела их превеликое множество; носит она во всех случаях джинсы да вельветовые костюмы, которых имеет четыре пары, а шкафы у нее буквально забиты всевозможными тряпками, туфлями, украшениями. Как все это понять?
     Галина Шурина обняла ее как-то и ласковым голосом спросила:
      — Чего тебя мучает, Машенька, скажи мне, твоей подружке? Чего ты такая хмурая? Хочешь кушать, пошли, я такое приготовила, пальчики оближешь. Скажи мне, Машенька, одно-единственное слово, твоей верной подруге. А я никому не расскажу и даже намеков не сделаю, скажи?
      — А чего тебе сказать, Галюша?
      — Ты думаешь, я такая дура, ничего не вижу? В кого влюбилась, говори? — попросила Галина с таким наивным лицом, заискивающе глядя подруге в глаза, точно ничего другого и не могло быть, и от любопытства, от искреннего желания услышать слова о любви заплакала.
      — Ни в кого не влюбилась.
      — Скажи правду. Легче станет тебе. Мы помечтаем вдвоем, поможем друг другу советами. А хочешь, я ему письмо напишу? Хочешь? Он у меня, как прочитает, запрыгает от радости и все поймет. Хочешь? Я вот своей подружке один раз — еще в десятом классе — написала мальчику письмо, так они и сейчас любят друг друга очень крепко, на вечные времена. Хочешь? — С этой минуты Шурина следила, куда ходит Мария после работы, с кем говорит, назойливо заглядывала в глаза, пытаясь угадать ее мысли, малейшие желания, и когда однажды мастер Коровкин попросил Марию сходить в прорабскую за половыми щетками, то, не разобравшись в сути дела, подозревая заранее за мастером черные происки, Галина набросилась на него так свирепо, что тот опешил.
      — Ее? Посылать? А сам, алкоголик несчастный, сходить не может? Да ты понимаешь хоть чуточку, как нужно себя вести с такими людьми, как Машенька! Чтоб тебя, черта лысого, приподняло над землею метров на сто и об землю чапнуло!
      — Ты что? Ты что? Ты что? — испугался мастер Коровкин, бледнея, и от мысли, что она, эта поганка, назвала его алкоголиком, пришел в не поддающуюся описанию ярость. — Ты что сказала?! Ты, ты еще попляшешь у меня! Ишь, распоясалась. Я сам схожу, выдра, я невелик начальник!
     Галина Шурина от гнева поначалу не могла слово вымолвить, стала заикаться.
      — Это я-то выдра? — сообразила Галина наконец, вспыхивая лицом. — Да ты понимаешь, с кем говоришь?
      — Понимаю! — крикнул мастер Коровкин. — Я докладную на тебя напишу.
     И это был ошибочный ход мастера Коровкина.
      — Как ты меня обозвал — ты? — не уступала Шурина. — Да если хочешь знать, я с тобой разговаривать-то — одолжение большое делаю!
     Мастер Коровкин, выдержав накат первой волны, второй же волны не вынес и убежал, пригрозив, что он найдет управу, так как никто единоначалие, к счастью, не отменял, и если каждый из рук вон плохо работающий будет качать незаслуженно свои недозволенные законом права, то человечество погибнет, потому что жизнь на земле держится только благодаря исключительно честным труженикам. Мастер, в высшей степени обиженный, лихорадочно соображал, что же он такое придумает для Шуриной, чтобы жестоко отомстить за все унижения.
     Коровкин гневно посматривал по сторонам и, оттого что с утра ему не удалось позавтракать, укреплялся в мысли о своей полной непорочности. Он именно с сегодняшнего дня втайне мечтал поухаживать за Дворцовой, самой, как он думал, по возрасту подходящей для него девушкой. Наскок Шуриной выглядел, как преднамеренный удар по его авторитету. С сегодняшнего дня мастер Коровкин собирался вести новую, неслыханно правильную, красивую и даже артистическую жизнь, быть галантным, интеллигентным, оказывать очень тонкие знаки внимания Марии, без особых на то претензий добиваться ее расположения. Когда Коровкин утром торопился на работу, то чувствовал себя молодым красавцем, прямо ощущал, как поднимается в нем уважение к самому себе теплыми струями, мягко щекочущими его сердце, и он в мыслях достигал высот необыкновенных. От этого ощущения так прекрасно становилось, что он буквально бежал на работу, предвкушая минуты наслаждения от своих изысканно произнесенных слов и жестов. А вот эта пигалица, вчерашняя десятиклассница, у которой на губах еще материнское молоко не просохло, ругает его, позорит. Коровкин заглянул в прорабскую и, не желая того, обрушил на голову молодого прораба Кистенева целый поток суровых упреков с таким напором, что тот растерялся, пообещав удовлетворить требования мастера по всем статьям. А мастер Коровкин, тихий, вечно державшийся в тени и не обещавший высокого полета человек, гремел на всю округу.
      — Суете мне на ответственный участок молокососов непутевых! — поднимался до высоких сфер голос мастера. — А я за них работай! Без всякого продыха! Никто ничего не умеет делать! Я — учи! Я — работай! Отвечай за них! Я за них деньги и премию не получаю, но отвечай! Я хожу, как стеклышко в ясную погоду, работаю не покладая рук! У меня мозоли на мозгу! На языке тоже одни мозоли! Я до министра дойду! — нагнетал напряжение мастер Коровкин, которого впервые видели таким разъяренным.
     Прораб молча, недоуменно смотрел на разошедшегося мастера и никак не мог его успокоить — ни взглядом, ни жестом. Глядя на разбушевавшегося Коровкина, прораб подумал, что действительно прав тот товарищ, который первый сказал, что в тихом омуте черти водятся. Приходится удивляться правильности и убедительности народной мудрости.
     Пообещав сделать все от него зависящее, уволить Галину Шурину за тяжелейшее оскорбление высокого служебного лица, Кистенев вытер вспотевшее от шумного монолога мастера лицо и тут же забыл о разговоре с той быстротой, с какой приучил себя забывать разговоры и дела, вызывающие, несмотря на его молодой возраст, нежелательные отрицательные эмоции, способные, по мнению ученых, пожирать в неограниченном количестве нервные клетки, запасы которых у каждого человека не безграничны.
     Коровкин же, удовлетворенный обещаниями прораба, вернулся на свой участок, прокрался на десятый этаж дома и оттуда стал вести визуальное наблюдение за происходящим, прежде всего за работой Галины Шуриной, мысленно готовя, конечно, прощальные слова, когда она будет уволена.
     «Я лично не желаю вашего увольнения, но высокие интересы требуют сохранения единоначалия. Я лично был против вашего увольнения, неуважаемая мною Галина Шурина, но начальство настояло. Я лично... Вы слушаете меня или нет у вас возражения? Так что, але, девочка! Полный аплодисмент!» Мастер распалял себя словами, сценами прощания, но долго без дела сидеть не мог — спустился вниз на первый, где работала Дворцова в квартире, на кухне, занимаясь покраской стен, и, прежде чем приступить к работе, подумал, что с Марией поговорить можно:
      — Нравится тебе квартирка в этом домике?
      — Нравится. Неужто не понравится? Хотела я б такого видеть человека.
      — А хотелось бы иметь самой такую? — поинтересовался.
      — Еще как.
      — Ну так заимей, — мастер хитро улыбнулся, но в то же время так просто, как будто ордер на эту квартиру можно было Марии выдать сию минуту.
      — Как же! Десять метров — одна кухня! Меня давно такие хоромы дожидаются и не дождутся. Как же, для меня они и строятся.
      — А ты думала — для кого? Ну, девочка, ну, чего захотела на современном этапе исторического развития, — рассмеялся как-то жалко мастер. Над ним все еще довлела ссора с Шуриной. — Не будь мещанкой по мысли и желаниям. Не желай злата, серебра. Не желай, говорят, слишком много, потеряешь последнее. Есть такая примета. Продолжай свой полет, слушай начальников, а там — посмотрим, — многозначительно намекал мастер Коровкин и с выражением открытого интереса посмотрел ей в глаза. Марии стало неприятно. А мастер не заметил этого и откровенно перевел взгляд на ее ноги. — Жизнь, Маша, прекрасна, потому что ты прекрасна. И — только.
      — А ты квартиру небось отхватил что надо, — сказала Мария.
      — Я? Я — да. Покажу, будет время у меня, — сказал Коровкин, и ему стало так приятно и хорошо от ее слов, голоса; он, словно козлик, вскочил на подоконник и там заболтал ногами. — Как у тебя отлично получается. Умеешь ты, скажу, работать, а Шурина — та не умеет, и ты, Мария, ее не защищай. Не надо. Она не стоит того. Ты вот — да! Люди как устроены? Дай им волю, так на шею начальству сядут, погонять будут, а все развалится. Это ж ясно. Королей свергали — дай им волю, дай им только волю! Я лично такое не могу перенести, когда смотрю на бунтарку в худшем смысле этого слова, товарища женщину Шурину Галину Эдуардовну. Не могу такое перенести в условиях непримиримого момента и космического распада. Слушай, Мария, дура ведь твоя Шурина, а? Моя же правда? В одном концлагере комендантом правила женщина, так жесточе в тех невыносимых условиях на белом свете не имелось еще условий, потому что — женщина! Правду говорю.
     Мария молчала, работала...
     А мастер Коровкин говорил, увлекаясь собственным красноречием, и никто, нужно сказать ради справедливости, никто не смог бы его сейчас остановить. Он сидел на подоконнике, но, когда почувствовал, что для высокого слога не годится сидеть, встал и, уж стоя, клеймил позором женщин, которые, вместо того чтобы заниматься нужной умственной работой, занимаются полным и отвратительным безобразием, как, например, Шурина Галина Безобразиевна. Пошутив так удачно со словом «Безобразиевна», Коровкин рассмеялся и спросил:
      — А тебе не смешно?
      — Чего? — удивилась Мария, когда хохочущий мастер остановился напротив нее. Мастер собрался развить начатую мысль, но в дверях появилась Галина Шурина, остолбенело уставилась на подругу, перевела взгляд на мастера и шепотом, но вполне внятно, проговорила:
      — Ты здесь, алкоголичек?
      — Давай поговорим тихо, Шурина Галина Нехорошиевна, — неожиданно спокойным голосом предложил мастер, боком повернувшись к окну и убеждаясь, что все пути к отступлению отрезаны напрочь. Коровкин был человек не храброго десятка, страх от предстоящих неприятностей противно шевельнулся в нем гадким существом. И то, что страх не исчез, подтолкнуло мастера на отчаянный поступок: — Я тебя увольняю. — Коровкин невольно сорвавшимися этими словами хотел сбить спесь с подчиненной Шуриной.
      — А я тебя увольняю! — отвечала Шурина.
      — Кто ты такая?! — громко вскрикнул мастер Коровкин, подавляя страх мстительным желанием расправиться сию же минуту с Шуриной. — Я тебя спрашиваю русским языком: кто ты такая?!
      — Я тебя спрашиваю на английском языке: кто ты такой?
      — Безобразие, — плаксиво произнес в полном бессилии мастер.
      — Сам безобразие полное! — Шурина наслаждалась близким дыханием своей победы. Мария успокаивала ссорящихся, как могла, но, оказывается, успокоить двух ругающихся людей — дело трудное, невозможное порою, скорее можно было сменить день на ночь. Мастер попытался сбежать с кухни, но Шурина, прочно завладевшая дверью, не выпускала его. А он механически повторял:
      — Кто ты такая? Кто ты такая?
      — Я — человек, а вот кто ты такой? — восклицала Галина, гневно сверкая глазами. — Этого мы еще не знаем! Ишь, распоясался! Снимет! Да я таких, как ты, алкашей, всех в Москве поснимаю зараз! Ишь чего? Собрались здесь, переплелись, перепились, да еще законы свои творят! Я покажу вам!
     С трудом Мария уговорила Галину отпустить мастера, на которого было жалко смотреть. Дворцова впервые подумала, что Коровкин — не такой уж плохой человек. Мастер же решил, что Мария теперь уж не скажет ему «здравствуйте», при одном его появлении будет брезгливо отворачиваться. Вышло наоборот, Мария будто впервые заметила Коровкина, проникаясь тихой жалостью к нему, человеку одинокому, ранимому и беззащитному. И теперь Мария открыто не принимала знаков внимания мастера, но каждый раз укоряла Шурину за грубость.
      — Я — человек, — отвечала ей Шурина, довольная своим ответом. — А он — кто?
      — Вот я хочу спросить: кто? Разве не человек? — спрашивала Мария Дворцова. — Он не пьет, а ты его оскорбляешь. Он добрый, а ты его называешь как? Злым. Нельзя так, Галина, видишь в нем то, чего нет.
     
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015