[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Владимир Мирнев. Нежный человек

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

  ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

  ГЛАВА XI

  ГЛАВА XII

  ГЛАВА XIII

  ГЛАВА XIV

  ГЛАВА XV

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

  ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

<< пред. <<   >> след. >>

     ГЛАВА IV
     
     Мария решила познакомить Коровкина с Аленой Топорковой и готовилась к этому событию тщательно.
     Теперь Коровкин все чаще и чаще заходил к Марии. Он приходил, садился на лавку возле подъезда и молчал. В первые дни Мария, проходя мимо, будто не замечала его. А он сидел молча, глядел на нее, не произносил ни слова, как бы полностью соглашаясь: мол, недостоин внимания. Она приходила к себе, переодевалась, хмурилась, как бы уж и сама недовольная его приходом, а в душе ликовала от мысли, что Коровкин, приодевшись в свой новый костюм, при галстуке, явился к ее дому и сидел у подъезда, и ждал. Коровкин сидел и ни о чем не думал. Отношение его к самому себе претерпевало непрерывные изменения, и каждый новый взгляд Коровкина на себя и порядок мира отличался от прежнего, без преувеличения, отношения к нему Марии.
     Раньше он считал себя красивейшим из мужчин, лишь при виде которого были счастливы бесчисленные полчища женщин, населявшие землю, жаждавшие от трудно сдерживаемой к нему страсти разорвать его на части и носить с собою хотя бы клок его волос. В те сладкие мгновения Коровкин чувствовал себя так, будто гарцевал на жеребце в цирке — спина прямая, острое и жутковатое ощущение скрытой силы, как у Печорина, симпатии к которому неизменно возвращались; взгляд умный, но надменный, как у Герцога Орлеанского или у Суворова во время штурма Измаила, простая, но достаточно изысканная одежда, как у генерала де Голля, когда он приезжал в Москву.
     Следующей полосой стало стремление обратиться в делового человека, для которого превыше всего в жизни — честное отношение к делу и своему слову. Избирая манеру поведения, мастер соответственно подстраивался, говорил коротко, отрывисто, устраивал на работе короткие, но насыщенные информацией «летучки», на которых давал четкие, продуманные заранее указания. Иногда Коровкин представлял себя ученым, много читал книг по истории. Особенно Плутарха. Но затем как-то так получилось, им завладела идея великого человека, проявившаяся в стремлении смотреть на жизнь философски. Однажды, получив получку в сто двадцать рублей, Коровкин направился в ресторан «Космос», заказал обед, поражая официантов и иностранцев роскошью и изысканностью заказанной пищи, включая две бутылки французского коньяка «Наполеон», напустил на себя безразличный вид, медленно ел и пил. Главное, никто не подозревал, что в это самое время Коровкин изображал из себя великого человека. Весь коньяк он в тот вечер не смог выпить, как не смог съесть и всю обильную, богатую пищу, но зато на две недели до самой получки, как говорят, положил зубы на полку и питался одним черным хлебом, купленным на деньги, одолженные соседом. В бытность свою великим человеком живот от голода у него так скручивало, что он не мог даже читать книг по философии, которыми, по его мнению, должны увлекаться великие люди.
     Потом Коровкин снова почувствовал себя обыкновенным человеком, который должен спешить, опаздывать, ожидать, исполнять, ходить на работу, ругаться с малярами. В том, что Мария проходила мимо и в первое время не замечала его, ничего плохого не видел.
     Когда она впервые пригласила к себе, он воспрянул духом, в нем воскресло прежнее уважение к себе, щемило какое-то упрямое и сладостное чувство гордости за себя — видать, не самого последнего человека на земле, если его приглашает к себе прекраснейшая в мире женщина.
     
     * * *
     
     Шло усиленное приготовление к свадьбе Топорковой, и Мария старалась, выбиваясь из последних сил. Работа у Дворцовой много времени не отнимала; с утра скребла, подметала дворы, тормошила шоферов уборочных машин, и это, нужно сказать, нравилось такому занятому человеку, как Ромуальд Иванович. Торопился последний месяц лета, источая необыкновенную жару, прогнозом не предвиденную; ночами накрапывал дождичек, всполыхивали северными зарницами ночи.
     Несколько раз Мария с Коровкиным ездили за город, и однажды Коровкину удалось поцеловать ее в губы. Такой решительности от Алеши она не ожидала; но поцелуй ее не обескуражил. Мария не желала признаться даже себе в истинных чувствах к Коровкину. Ей казалось: что-то должно быть не так в их жизни и их отношениях. Но как?
     В ее воображении всплывали неожиданно прекрасные картины. Мария чувствовала, видела и понимала свое счастье, но не могла быть счастливой. Эта раздвоенность тревожила ее и всячески удерживала от необдуманных поступков, порождая острое чувство тоски по несбывшемуся. Что это за несбывшееся, Мария тоже, пожалуй, не знала.
      — Завтра оденься получше, — сказала Мария, оглядывая Коровкина. — Пойдем к моей подруге.
      — На смотрины?
      — Замуж выходит. За посла. Я думаю, есть о чем подумать, чтобы не осрамиться. Алеша... Алеша... Мне, Алеша, в тебе не нравится что-то, а вот чего, не пойму.
      — Голова? — спрашивал наивно Коровкин, разочарованный признанием Марии.
      — Голова-то у тебя... Ты, Алеша, живешь-то, Алеша, жизнью нереальной, выдуманной.
      — Ноги? — спросил Коровкин, показывая свои руки и изображая себя бывалым человеком.
      — Да нет.
      — Может, желудок, Машенька, не нравится или почки?
      — Тебе все смеяться, — отвечала сердито Мария.
      — А давай поженимся, Машенька! — предложил Коровкин, правда уже не в первый раз, и взял ее за руку.
     
     * * *
     
     В тот вечер Коровкин пришел заблаговременно. Одетый в новый костюм, при галстуке, в белой сорочке, которую ему с превеликим трудом отстирала Мария, в полуботинках, он выглядел, как присяжный в американском фильме, только что заседавший в суде по делу о тяжком преступлении. От него разило одеколоном «Русский лес». Этому последнему штриху в своем туалете Коровкин придавал немаловажное значение, надеясь обрести в глазах иностранца некую загадочность и таинственность.
      — От тебя, как от парфюмерной фабрики, — засмеялась Мария, отмечая про себя, что одет Коровкин тщательнее обычного.
     
     * * *
     
     В квартире Топорковой повернуться негде от многочисленных вещей. Мишель, стараясь сделать своей будущей жене приятное, буквально завалил нужными и ненужными вещами прихожую, комнату, кухню, балкон; свертки лежали на полу, в туалете, ванной. Кругом громоздились рулоны дорогих индийских ковров ручной работы, пальто, халаты, платья, импортные косынки пачками лежали на диване. Казалось, Мишель только тем и занимался, что ездил по магазинам и скупал вещи. В ванной на полу кучами лежало английское мыло, шампунь в посудине диковинной формы. Когда он успевал все покупать и привозить, в то же время исполняя важные дела своей страны, трудно было сказать, но одно становилось совершенно очевидным: Мишель любил вещи дорогие и был одержим страстью приобретать, а Топоркова умело разжигала в нем эту страсть. Часто приезжали со свертками на такси какие-то молчаливые люди с значительными лицами. Они спрашивали фамилию Топорковой, выгружали новые вещи и уезжали. В одной коробке Топоркова обнаружила дорогую норковую шубу, а в другой — каракулевую. Каракулевая ей не понравилась, но она знала, что шуба стоит баснословные деньги.
     Неожиданно Топоркова сделала то, что не позволяла раньше, — наняла домработницу, которая, как казалось Аленке, должна увенчать ее триумф. Варить домработница не умела, но потребовала немалую сумму денег за работу. Такой неслыханной дерзости Аленка не смогла стерпеть и прогнала домработницу.
     Когда Мария и Коровкин пришли, Топоркова сидела среди вещей утомленная, жалкая.
      — Как себя чувствуешь? — спросила Мария, оглядывая заставленную вещами квартиру. — Ой, Алена, совсем не меняешься.
      — Да жива. Знаешь, управляюсь с трудом, тяжело стало поворачиваться, а он на работе, у них, знаешь, режим не как у нас. У них опаздывать нельзя, — отвечала Топоркова, откровенно рассматривая Коровкина и соображая: «За что же Мария его расхваливала?»
      — В такой маленькой халупе столько несообразно много вещей, — сказал неожиданно Коровкин, как бы в ответ на мысли Топорковой. Говорил мастер заносчиво, глядя на вещи, Аленку и только что пришедшего Мишеля.
      — О да! — произнес неизменное свое восклицание Мишель, только вот в глазах у него не было прежней радости. Коровкин тайно следил за иностранцем, отмечая, что Мишель одет, конечно, элегантно: коричневый пиджак из мягкой кожи, белая вязаная сорочка, брюки, ах брюки — прямо умопомрачение, как говорят, а не брюки. И все это на нем пригнано отлично, просто и естественно. Вежливое восклицание понравилось Коровкину. Сели пить чай с тортом, который принес посол. Коровкин немного разнервничался в ожидании своего часа, чтобы задать вопрос непосредственно послу относительно международного положения.
      — Как вы относитесь к историческому аспекту в возможности последствий войны? — выждал момент и сделал пробный ход Коровкин вежливым, невероятно мягким голосом, от которого у него даже в носу засвербило.
      — Мы относимся неважно, — отвечал Мишель, суетливо принимаясь за торт.
      — Так. Ясненько. А дальше?
      — Дальше точно так же — последствия ужасные, хуже не может быть и, как я подумаю о страданиях людей, стонать хочется, — отвечал Мишель, но как-то отстраненно, видно было, он занят какими-то своими мыслями, возможно более важными, чем интересующие Коровкина. Но мастер повторил свой вопрос более конкретно, упирая на важность данного вопроса. Мишель округлил синие глаза и таким ледяным взглядом окинул Коровкина, что у того шевельнулась мысль: посол недоволен его, видимо, недостаточно умным вопросом.
     Перед Коровкиным сидел все же не кто иной, как посол иностранной державы. Как только эта льстивая мысль промелькнула у него в голове, он тут же подумал, что перед ним не такой простой человек, как ему вначале показалось, и сидит этот человек как-то необычно, как-то иначе, чем он, Коровкин, и чашку с чаем держит, как Коровкин никогда не держал, и во взгляде посла прямо проглядывала гипнотически действующая мысль, настолько глубокая, что ухватить ее Коровкину невозможно. Но все же через несколько минут, когда первые чашки чая опустели, Коровкина разобрало любопытство. Он осторожно огляделся. Женщины вполголоса говорили между собою, обсуждая предстоящую свадьбу, порою Топоркова обращалась за советом к Мишелю. Когда у посла спросили, на сколько персон заказано в «Праге», он ответил:
      — Девяносто девять. Но еще не все. Вы, милая Маша, можете приглашать своих знакомых, сколько захотите, пусть будет много людей. Я даль денег на девятьсот человек.
      — Вы бывали на Австралийском побережье? — вкрадчиво поинтересовался Коровкин. — Писали: ихнего премьер-министра, мягко выражаясь, паскудно сожрала акула. Сообщение отвечает достоверности? Факт войдет в историю акул. Сожрать такую птичку не просто. Меня крайне интересует, когда президента сожрут или там премьер-министра. Для акул это было блюдо — ах!
      — С огромным аппетитом они премьер-министра скушали, — отвечал Мишель, вслушиваясь в разговор женщин и обидно не интересуясь Коровкиным.
      — Вы так думаете?
      — Думаю, приятно было акулам и неприятно премьер-министру.
      — Получил, — засмеялась Маша, которая во время разговора с Аленкой следила за вопросами Коровкина, обуреваемого желанием говорить с послом, который, судя по всему, не желал продолжать беседу на международную тему.
      — Есть диалектика в вопросах и ответах, — осторожно начал Коровкин новую попытку. — Говорят, самые крупные преступники находятся под охраной и имеют свою личную охрану? Хорошо это или плохо? В историческом аспекте, если исходить из возможности суверенного государства, то получается парадокс, не правда ли?
      — Как вы сказаль? — переспросил Мишель незаинтересованно.
      — Я сказал, что диалектика, сказал, что самых крупных преступников в мире охраняют и они имеют личную охрану, — отвечал с некоторым вызовом Коровкин, ожидая продолжения разговора, но продолжения не получалось. — А как вы смотрите на психобиофизическую реальность, то есть на возможность существования биополя у человека? У вас в стране есть сензитивы? Ведь решение проблемы бессознательного поможет выработать правильную концепцию формирования подлинной личности в нашей сложной действительности, — медленно, но довольно удачно проговорил Коровкин, апеллируя теперь не только к послу, но и к Топорковой, которая, отвлекаясь от своего разговора с Марией, посмотрела на Коровкина, и он понял, что высказал удачную мысль на животрепещущую тему. — У вас такие увлечения встречаются?
      — О да! — отвечал ласковым голосом посол.
      — А что вы скажете о возникновении синтеза термоядерной энергии?
      — О да! У нас всего девять термоядерных электростанций, — отвечал посол, озабоченно встал и направился на кухню, а когда вошел, радостный Коровкин закричал:
      — А у нас больше! Не помню сколько, но больше!
      — О да!
      — А у вас сено коровам косят? — развивал свой интерес Коровкин, довольный ответами.
     Мария стала прощаться, пообещав зайти завтра, и прямо за руку потянула Коровкина, желавшего во что бы то ни стало продолжить разговор с послом.
      — Не видишь, что не в духе, — проговорила Мария, когда они спустились на первый этаж. — Что-то случилось, не видишь?
      — Что может случиться с послом ночью? Ночью войну никто не начинал, — отвечал удивленно Коровкин, поглядывая на небо, в просторах которого таились невидимые ночью облака. Воздух недвижно покоился над землей, и только из-за домов неожиданно вырывались юркие сквознячки, которые тут же сникали, и от этой неподвижности воздуха ждешь перемен, дождей. Темные силуэты домов с погасшими у подъездов фонарями вырастали внезапно, было такое ощущение, что дома заснули и, заслышав проходивших мимо, оживали.
      — Ночью как раз и случаются все несчастья, — продохнула Мария. — Ты чего-нибудь видишь? А я ничего, хоть глаз выколи.
      — А я вижу.
      — Есть, говорят, ночные люди, есть дневные, так вот я — дневная птичка. Скажи, Алеша, а за что любят человека?
      — А вот за что, — отвечая, Коровкин обнял ее и крепко поцеловал в губы. — Вот за что я тебя люблю.
      — Я верю и не верю.
      — А я знаю и верю, — твердо отвечал Коровкин. — Я ищу боль.
      — Чего же и как ты знаешь? Вот чудак! Он знает. Ой ли! Я не знаю, а он, видите, знает. Ничего ты не знаешь. Вот у Аленки — то любовь. Он ей говорит: «Я тебя обожаю, моя Прекрасная Елена».
      — Да не в словах, а в чувствах смысл! — воскликнул Коровкин, останавливаясь у подъезда ее дома.
      — Ой, Алеша, ой, Алеша, мне до сих пор кажется, что я летала наяву, — сказала Мария, направляясь к себе домой. Коровкин виновато смотрел ей вслед.
     
     * * *
     
     Мария постелила постель, легла и долго не могла уснуть. То она вспоминала тревожный взгляд Аленки — понятно почему: ждет ребеночка, и кто же не будет волноваться, то приходило ей в голову сказанное подругой о Коровкине: «За таким не бегают, Мань, за такого выходят, когда на горизонте ну ни одного проходящего странника в обличье мужчины. Уж не попивает ли он?» — «Что ты! — совсем перепугалась Мария. — Не дай бог. Уж я его вижу так, как никто! Он пьет много, но только лимонад».
     Мария направилась в ванную. Из зеркала с укоризной глядела женщина, как бы говоря: вот какая я — голубые глаза, длинные золотистые волосы, сильные плечи, матово поблескивающие, словно замершая под электрическим светом кожа, и в глазах — то ли грусть, то ли растерянность. Ничего необычного в себе Мария не находила, женщина и женщина, каких много вокруг. Тогда она взгромоздилась на табуретку, чтобы в зеркало посмотреть на свои ноги. И так их вертела и эдак — ноги как ноги. Приятно было слышать, когда Аленка говорила: «Толпами мужчины будут ходить за тобой». «А почему мужчины должны ходить за мной, таких много», — думала Мария, разглядывая свои ноги. Легла в постель, собираясь подумать о Коровкине, но только легла и тут же заснула.
     Неделю Мария не видала Коровкина, но почему-то была убеждена, что тот где-то недалеко, и, стоит лишь его позвать, он появится. Приходила в гости Вера Конова, неожиданно для подруг собравшаяся замуж за прапорщика, оказавшегося в Москве в длительной командировке. Прапорщик был высок, строен, молод, и Вера в него влюбилась сразу. Бывает так, что два человека, никогда ранее не знавшие друг друга, при встрече выясняют, что они рождены друг для друга. Такое случилось с прапорщиком Володей и Верой.
      — Счастливая? — спрашивала Мария.
      — Ой, не сглазь, — отвечала довольная Вера.
      — У меня глаз не дурной, — радовалась Мария. — Наоборот. Мой глаз помогает. А теперь-то очередь Шуриной.
      — Теперь очередь твоя, — отвечала Вера, обнимая Марию. — А Шурина замуж — ни-ни! Некогда ей, говорит, учебу надо закончить в институте. Ты же знаешь, она хочет и будет начальником большим. Посмотришь. Она курсы иностранных языков посещает, готовится основательно в институт. Музыкальные курсы посещает — тоже не шутка. Когда ей замуж выходить, некогда, Машенька, некогда, одних курсов — трое, — смеялась Вера, выказывая свои ровные, ослепительной белизны зубы.
     Мария сделала подарок к свадьбе Веры: подарила свои американские джинсы. Вера, мечтавшая иметь джинсы, расстроилась до слез. Мария заставила счастливую Веру надеть джинсы, желая убедиться, что они и на нее сшиты как по заказу, и, глядя на Веру, подумала, что Вера самая настоящая красавица, каких мало.
     
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015