[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Владимир Мирнев. Нежный человек

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

  ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

  ГЛАВА XI

  ГЛАВА XII

  ГЛАВА XIII

  ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ

  ГЛАВА II

  ГЛАВА III

  ГЛАВА IV

  ГЛАВА V

  ГЛАВА VI

  ГЛАВА VII

  ГЛАВА VIII

  ГЛАВА IX

  ГЛАВА X

<< пред. <<   >> след. >>

     ГЛАВА XV
     
     В конце февраля в Москве, по обыкновению, царит настоящая зима. Даже в начале марта зима ведет себя достаточно разгульно, то и дело завихривают метели. В Москве с ее высотными домами, длинными улицами и переулками, многочисленными парками, казалось бы, негде разгуляться ветрам и метелям, должны властвовать тишина и благодать квартирного уюта. Но оказывается, в большом городе действуют свои законы, позволяющие метельным путям проходить по городским кварталам. Стоит выйти из дома, как невозможно определить, откуда дует ветер, с какой стороны на тебя набрасывается снег. Вот возле шестнадцатиэтажной башни метель дует с северной стороны, а за ней, как ни странно, несет бурные метельные клубы с юга, и с таким рвением, с такой необузданной силой, будто ветер дует с единственной целью — замести под самую крышу этот дом-гигант, чтоб и следа не осталось от трудов человеческих.
     Временами Марии, направлявшейся на работу, казалось, что ветер дует со всех сторон одновременно. Он набрасывался, словно собака, хватал и рвал полы ее демисезонного пальто, задувал в лицо. На автобусной остановке люди топтались на месте, хлопали руками, выбивая холод, уткнув подбородки в воротники пальто. С ярым свистом, с подвыванием на несколько голосов играл ветер в троллейбусных проводах, взвихривая облака жесткого снега вокруг проезжающих грузовиков. На улицах мелькали тени людей, несущихся спросонья на работу, да торопливые огоньки проезжающих автомобилей. От метельного шума тревожно становилось на душе у Марии; думалось, ветер так разгулялся, так свистит и стонет именно по той причине, что Маша одна.
     Когда подошел заснеженный автобус, на стоянке скопилась большая толпа людей, и Мария в автобус попасть не смогла, пришлось ждать второго. С опозданием добралась до работы.
     Мария в последние дни ни с кем не заговаривала, молча и аккуратно делала свою работу, молча уходила в общежитие. Девушки переглядывались и ничего не понимали. Галина, Шурина упивалась сладостным положением начальника, замещая мастера Коровкина, который все еще болел. Звонкий голос ее слышался то в одном месте, то в другом, где работали девушки из другого звена.
      — Из-за проклятущего снега план не выполним, — выпалила она, чертыхнувшись. — А план, девочки, это все. При мастере Коровкине, скажет прораб, план выполнялся, а вот стоило ему заболеть, как план стал гореть синим огнем. Честное слово!
      — Не увлекайся начальничать, — проговорила молчаливая Вера Конова.
      — Я гоняюсь за орденом? — всплеснула руками Шурина. — Я?
      — Мне, девочки, такая работа вот как надоела, если говорить серьезно, вот она у меня где сидит, — проговорила Мария, поглядывая на потолок и уж ругая себя за то, что сорвалось с языка.
      — Чего ж ты, Машок, желаешь, дорогая? — справилась Шурина, поглядывая на Машу с недобрым сомнением в глазах, не без основания полагая, что такие нездоровые мысли — явный намек на неспособность Галины Эдуардовны Шуриной работать с коллективом. Мария не думала об этом, считая, что ей просто плохо на малярной работе и что нужно либо уезжать из Москвы совсем, либо срочно менять работу. И дело даже не в работе, как временами казалось, а в том, что к ней стали приходить мысли, приводившие в отчаяние. Много ли человеку надо? Оказывается, не много. Но для Марии вопросом жизни и смерти было, как на нее посмотрят подруги и что скажут.
     Вскоре Коровкин снова прислал письмо с угрозой умереть в обнимку со Вселенной. Вроде пошутил человек, и подпись несерьезная: «Император Наполеон-Коровкин». Мария не ответила, решив наказать мастера, дала себе слово не думать о нем. Но все же пересилить себя не смогла, а вдруг на самом деле человеку больно и он действительно возьмет и умрет, ведь потом себе не простишь. Мария разыскала среди множества окон окно его комнаты, увидела Алешу Коровкина, сидевшего за столом в полушубке и о чем-то думавшего. Мария потянулась было постучать в окно, но удержалась.
     Направляясь в грустной задумчивости на бурлящую автомобилями улицу Горького, остановилась, точно ее окликнул знакомый голос и сказал ей: «Что ты хочешь, Маша? Вот тот город, в который ты рвалась, перед тобою необозримые возможности, надо только не унывать, протянуть руки, как говорила Топоркова, и в таком столпотворении, в городе, как в большом государстве, можно иметь все, чего только твоя душа пожелает». Мария, как бы в укор этой пришедшей внезапно мысли, подумала: «Может быть, зайти к Алеше Коровкину и сказать: «Я тебя полюблю, ты добрый человек, и я буду тебе верная жена». Вот что пришло ей в голову, поразив своей неожиданностью именно сейчас.
     Мария снова заспешила по улице: вот яркие, светящиеся витрины магазинов, уставленные манекенами; туфли, сапожки, перчатки, меховые шапки и всевозможные блузки светились нежным, ласковым блеском, а кругом роился народ, царило оживление. «Вот так тоже можно жить», — мелькнуло у Марии, когда она попыталась в неверном свете вечерних фонарей охватить взглядом спешащих людей, увидеть и понять их. Ей чудилось: все кругом ненастоящее, не имеющее отношения к ней, Маше, а эта толпа, эта чужая жизнь проходит стороной, не касаясь, хотя и подчиняя своим законам, и невезение Марии, видимо, в том, что она все-таки подпадает под влияние поля толпы, как земля находится под влиянием поля солнечной системы.
     
     * * *
     
     Мастер Коровкин появился на работе, когда уже вовсю разгулялась весна.
     На улицах высились горы одряхлевшего снега; но уже разлилась талая вода на асфальте, отражая облачное небо и высоченные дома. На солнцепеке у новых, еще не принятых комиссией домов деловито и многообещающе курилась парком взрыхленная земля; волглый воздух, пронизанный живительными лучами света и напитанный ими, легко и охотно проникал в человека, обещая впереди жизнь неизвестную, но кипучую. Коровкин очень осунулся, отрастил себе бороду и целых два дня ходил при бороде, на нем красовалась новая японская куртка. За время болезни он потерял суетливость, ходил медленно, дышал глубоко, старался надышаться и все щурился и щурился на выглядывавшее из-за облаков солнышко, а когда набирал в достаточном количестве кислорода в легкие, начинал наблюдать за работой Шуриной, Марии и Коновой. С каким-то пристальным вниманием всматривался в лица. Однажды, когда Шурина и Конова отправились с носилками за краской, Коровкин подошел к Марии и взял ее за руку. Мария с испугу отдернула руку и закричала:
      — Не дотрагивайтесь до меня!
      — Ты чего? Чего? — испугался Коровкин, отходя в противоположный угол комнаты с какой-то больной и нелепой улыбкой, точно нечаянно украл что-то и его поймали за руку. Мария не ожидала от себя такой выходки, хотя и чувствовала, что словно накалена, наполнена электричеством и каждая в ней клетка пульсирует от напряжения. 3 присутствии Коровкина она терялась и не могла сделать одного — признаться себе, что любит этого неуклюжего человека и что мастер Коровкин — тот, кого Мария так долго ждала. Душа принимала мастера, но в то же время душа не могла успокоиться и признать за ним право на любовь. Мария, заплакав, выбежала в другую комнату, оставив совсем растерявшегося Коровкина в большом недоумении.
     Было от чего недоумевать Коровкину, если он был уверен совсем в другом отношении, а сегодня даже предполагал встречу с Машей после работы, и не где-нибудь, а у себя дома, и слова, которые приготовил, были простые, но вечные, как вечен человек. Он должен был сказать Маше все, выразить его настоящее отношение к прекрасной женщине: «Машенька, я люблю тебя и без тебя жить на этом свете не могу». Вот те слова, которые мастер Коровкин, обладавший удивительно замечательной памятью, записал все-таки на листке блокнота, боясь забыть и не сказать в точности слово в слово ей.
     Вернувшаяся Шурина спросила Коровкина:
      — Куда делась Мария?
      — Я за нею не пастух, — ответил вконец растерявшийся Коровкин, отвернувшись под колючим, подозрительным взглядом Шуриной. — Как я болел! Аспект! Сидел дома один, смотрел в окно и думал о вас всех.
      — А, так мы плохие? — спросила Шурина, наливаясь сдержанной и утонченной злостью, ощущая, как вытягивается у нее лицо, суживаются глаза и чешутся руки. — Вот и болел бы на здоровье, чем видеть нас плохими, правда, Веруня?
     Вера Конова по привычке промолчала.
      — Ой, Шурина Галина Нехорошиевна, как ты остра на язык, — добродушно готовил себя на заклание Коровкин, ясно давая понять, что за время болезни многое продумал и все простил Шуриной. — В мою, помню, первую беседу с министром сам министр предложил мне высокую должность, а я вот отказался.
      — Ты с ним на «ты»? — съязвила Шурина. — Может, ты у него чай пьешь и за дочкой ухаживаешь?
      — Я же человек! Ничто, учти, человеческое, как говорили умные люди, мне не чуждо. Разве я не могу сказать, что могу приударить за дочкой министра? Смогу. Я вижу, Галина, ты меня любишь, как атомная бомба человечество!
      — Сказать-то ты можешь, сказать все можно. Но с твоим-то рылом да в калашный ряд, а не за дочкой министра приударять, — на удивление спокойно и миролюбиво проговорила Шурина, тоном выказывая полное миролюбие. — Дочку ему подавай. И не чью, а — министра! Ха-ха! Ха-ха!
     Шурина слыла большим специалистом нагнетать напряженность между девушками и Коровкиным, зачастую ставила его в такое положение, что вся бригада могла совершенно возненавидеть своего начальника, и если бы не Мария, то так бы оно и случилось. Вот и сейчас Шурина искусно создавала ситуацию «напряжения».
     По своей душевной простоте Коровкин и не подозревал за нею змеиного коварства, считая такое к себе отношение проявлением обыкновенного мальчишества. Необходимо сказать, что Шурина умело вела задуманную игру. Но к сожалению, довести до необходимой точки, от которой до скандала меньше миллиметра, помешала вернувшаяся Мария. Она, ни слова не говоря, взялась за щетку и стала клеить обои. Клеить, каждый знает, одной несподручно, но она никого для помощи не приглашала.
      — Мария, ты слыхала, Коровкин утверждает, что спал с дочкой министра, — с вызовом сказала Шурина Маше, ясно, чисто, честно, не моргая смотрела она на мастера.
      — Кто? — поразился Коровкин, полагая, что ослышался. — Ты чего болтаешь, несмышленыш?
     Галина считала себя, и не без некоторых оснований, человеком исключительно честным и добрым. Шурина смогла убедить себя в полной, безукоризненно кристальной чистоте своих поступков, превратив это в такую непоколебимую веру, что разрушить созданную ею скалу не мог никто.
     Она действительно была честной, не лгала, не крала, и вот это-то давало, как ей казалось, основание считать свои слова и поступки единственно правильными. Она всем сказала, что Коровкин спал с дочкой министра, что было чистым вымыслом, так как Коровкину подобное даже в голову не приходило. Шурина же считала, что именно это хотел сказать Коровкин, а раз так, то она своими словами открыто выразила скрытое желание Коровкина. Шурина любила судить и категорически отказывалась быть судимой. Она не искала легкой жизни, не стремилась к большим заработкам, ненавидела безалаберность, бесхозяйственность и, главное, сама поставила перед собой благородную цель — жить только честно, не совершить за свою жизнь ни единого нечестного поступка.
     
     * * *
     
     Мария работала и не вмешивалась в разговор, но поглядывала на Коровкина. Теперь, не давая себе отчета, она возненавидела Коровкина и кляла себя последними словами за то, что навещала его. Ненавидела его растерянное лицо, жилистые руки, нервно перебирающие полы новой куртки; не могла смотреть на его быстро мелькающие пальцы, но и отвести взгляда от них тоже не было сил. Так почему же ей неприятно смотреть на мастера? А кепчонка? А маленькое бледное лицо? Его дурацкая привычка хвастаться своей беседой с министром? Это же верх всего ужасного, что могло быть в человеке! Марии казалось: неприятнее, невыносимо кошмарнее человека на своем веку просто не встречала. Она не только не могла усомниться в сказанном Шуриной, наоборот, приняла услышанное с каким-то облегчением.
     Коровкин стоял к ней боком, огорошенный и опороченный словами Шуриной, оглядывался на Машу, ожидая от нее помощи и сочувствия, совсем не подозревая, что Маша ненавидела каждый его жест.
     Мария слышала, как Шурина распекала Коровкина, и не чувствовала ни малейшей жалости. Конечно же мастер заслуживает, презрения.
     
     * * *
     
     Домой Мария направилась с Коновой вместе, поглядывая молча на нее, а мысли, которые никак не могла понять или остановиться на них, беспокоили ее.
     Конова шла медленно, осторожно, полузакрыв свои красивые глаза, следя сквозь щелочку прикрытых глаз за проходившими мимо парнями, — что говорило не об отрешенности, а о внутренней жизни и о богатом воображении, наполовину заменявшем ее жизнь внешнюю. И вот, глядя на Конову, Мария вдруг почувствовала, как к ней подкрадывается неприятное чувство ревности. Она, Мария, ненавидит Коровкина, решительно отвергла и презирает его, а есть человек, девушка, моложе Маши на четыре года — молодая и красивая, которая к мастеру испытывает совсем противоположные чувства.
      — Скажи, Веруня, отчего тебе стало жаль Коровкина? — спросила Мария, пытаясь узнать, что заставило молчаливую Веру полюбить Коровкина.
      — Сказать?
      — Скажи, милая Веруня, — заторопилась Мария, заикаясь от волнения.
      — Мастер Коровкин — таких людей и с такой душой поискать еще.
      — А ты в него не влюбилась?
      — Зачем? У меня есть один парень, военный. А тебе-то чего, ты какая-то впрямь, другая впрямь...
      — Как другая? — растерялась Мария.
      — Ну, все приглядываешься к нему. Интерес к нему? Какой интерес — Коровкин гол, как сокол. То видно сразу. У хороших людей всегда так, не для себя живут.
      — Ты за кого меня принимаешь, Веруня? Скажет! Дура тоже мне! Вера, почему меня ненавидишь? То, что ты говоришь — чистая ненависть.
     Они замолчали, пришли молча в общежитие и так же молча принялись готовить ужин. Потом Вера торопливо оделась.
      — Ты куда? — спросила Мария, радуясь, что останется одна.
      — На дискотеку. Ансамбль отличненький играет.
      — На танцульки? А меня возьмешь?
      — Айда, шевелись.
     Мария стала торопливо собираться, загоревшись желанием сбежать на танцы, не такая уж она старая, чтобы не потанцевать, но, посуетившись, опустила руки.
      — Не могу я сегодня что-то, в следующий раз.
      — Машка, ты очень даже произведешь там неплохое впечатление, и юбка тебе пойдет такая коротенькая, и коленочки у тебя...
      — Не стыди, Веруня, какая я для танцулек, — отвечала Мария. — Ой, я не знаю, Веруня, что со мною творится: что-то больно мне, я мечусь и не знаю, что делать, хоть завалящего подавай. Ой, как у меня на душе-то горько! Прямо себе места не нахожу.
      — Вот чего я тебе скажу: ты влюбилась, — проговорила Вера, с удивлением глядя на подругу.
      — Что ты мелешь, Веруня! Никогда!
      — А не в мастера ли Коровкина? — поинтересовалась Конова.
      — О чем ты, Веруня, я его просто ненавижу!
      — А его можно ненавидеть? — спросила с прежним спокойствием Конова.
     Казалось, Мария ненавидела Коровкина всей душой, и само слово «ненавижу» в ней как-то сладостно отозвалось, давая облегчение; она и на сей раз убедила себя этим словом, удачно и вовремя обманув свою любовь.
     
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015