[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Виль Владимирович Липатов. Шестеро

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

10

  11

  12

  13

<< пред. <<   >> след. >>

     10
     
     Перевалив Улу-Гай, тракторы вошли в глухую тайгу. По узенькой пешеходной тропинке, плотно отгороженной соснами от ветра, шли спокойно и ходко. В мерно покачивающейся кабине пахнет мазутом и краской, неярко светят лампочки на щитке. Сашка управляет машиной легко, почти не задумываясь.
     Живы еще, свежи впечатления от перехода через Улу-Гай. Сильнее всего восхищение Гулиным. «Герой!» — думает Сашка и завидует лихому трактористу, его ладному мускулистому телу, широкой улыбке, манере держать себя — уверенной, немного покровительственной. Он, Сашка, не такой — он часто смущается, краснеет, на людях забивается подальше в угол. Правда, потом, когда Сашка остается один и вспоминает поведение других, ему кажется, что он бы все сделал лучше — и сказал бы не так, и повернулся бы по-другому, и смеялся бы тише, сдержанней. Он клялся, что следующий раз поступит именно так, но, когда этот следующий раз приходил, повторялось старое — забивался в угол.
     Бывали случаи, когда Сашка развертывался вовсю — становился сам не свой, необычный. Это случалось тогда, когда кто-нибудь из присутствующих вызывал у него восхищение. Тогда Сашка тянулся к понравившемуся человеку, заглядывал ему в рот, смеялся его смехом, говорил его голосом, его словами, его интонациями. Потом человек уходил, и Сашка, остывая, мучительно краснел и за свои слова, и за смех, и за чужие жесты, и еще долго казалось ему, что он потерял себя. Повернется вдруг и подумает: так делал тот человек...
     Гулин из тех людей, к которым тянет Сашку. Калимбеков добрый, хороший, весь какой-то ворсистый, но не такой, как Гулин. Братья Захаренко ясны как стеклышко, с ними рядом хорошо спать, прикрывшись с головой теплым одеялом. Непонятен Свирин — неопределенный он, расплывчатый, как свет фар в буран; думает много, наморщив корявый лоб, полуприкрыв глаза, а говорит редко, спокойно. Только раз, когда о веревочке вспомнил, заговорил быстро, певуче...
     В свете фар словно нет тайги; ограниченный от мира, качается кусок светлого пути, такой же уютный, как и полумрак в кабине. Сашка покачивается, улыбается. Проходит час, второй. Сашке не хочется будить Калимбекова, он старается вести машину осторожно, плавно.
      — Мягче, голубушка, мягче! — шепчет он на ухабах.
     Идут машины. За рычагами управления — люди в промасленных телогрейках. Неудержимо стремление трактористов на север; неотвратимо и то, что произойдет с Сашкой Замятиным. Все могло бы быть и по-другому, если бы рядом с ним не было Гулина, Калимбекова, братьев Захаренко, Свирина, а были бы другие люди, все могло бы быть по-другому, если бы... Но все было так, как было. Их было шестеро. Они впервые увидели друг друга за час до того, как три дизельных трактора С-80 двинулись в далекий путь на север.
     Сашка просыпается от ощущения тревоги и беспокойства. Калимбеков ерзает на месте, что-то шепчет сердитым голосом. Светает, но трудно понять, сколько времени — восемь часов или двенадцать. Трактор стоит. Сашка торопливо протирает глаза, открывает дверь кабины и отшатывается назад: в кабину с силой врывается ветер, проникает под телогрейку, леденит дыхание, но Сашка успевает увидеть сутолочь снежинок, завихривающихся полосами, услышать протяжный вой ветра. Кабина вздрагивает. Ветровое стекло словно завешено густой марлей. Ветер дует порывами — на секунду стихнет, успокоится, но потом снова сорвется, завоет еще громче.
     В смотровом стекле — два пятна: огни головной машины; вспыхивают и гаснут три раза подряд.
      — Зовут, — говорит Калимбеков.
     Они выбираются из трактора и останавливаются пораженные: ничего нет вокруг, кроме ветра и снега. Земля — она только ощущается ногами; по ней, как и по небу, несутся вихревые полосы снега, свиваются в жгуты, упругие, как водяная струя. Ветер широкими лапами напирает Сашке на грудь, он наклоняется вниз и ложится на ток воздуха. Лицо обжигает мороз, дерет кожу. Снежная тень Калимбекова качается рядом. Вот он высоко поднимает ногу, делает шаг, но теряет равновесие. До Сашки доносится его крик:
      — ...а ...а ...а! И-и-и ...д ...и ...и!
     Сашка задыхается: легкие полны ветра, рот — снега. Пурга беснуется еще с большей силой, воет тонко, без продыхов. Шаг за шагом трактористы продвигаются вперед. Если бы ветер затих на минуту, люди оказались бы лежащими на воздухе, прикоснувшись носками к земле.
     За головной машиной, под прикрытием, немного тише. Водители совещаются негромкими встревоженными голосами. Сашка еле различает их лица, видит только нос и подбородок Гулина, изредка освещающиеся огоньком папиросы.
      — Тут место чистое, ни кустика... — Это говорит Свирин. — Километров двадцать пять, как на блюдце.
     Короткая пауза, наполненная воем ветра, и звонкий напряженный голос Гулина:
      — Дорогу-то знаешь? Не заплутаемся в пурге?
      — Дорогу найдем... Здесь вешки должны быть.
      — Гулин, дай-ка закурить! Махру не завернешь — папиросу дай.
      — Держи, — отвечает Гулин. — Ты, Свирин, прямо говори, не собьемся с дороги?
      — Не должны бы, — отвечает Свирин, но конец его фразы ветер комкает, и до Сашки доносятся только обрывки слов: «не... лж... бы...»
     Они с Калимбековым идут обратно. Это еще труднее, чем против ветра. Ветер колючий, злой, пронизывает Сашку насквозь. Сашка ударяется головой о гусеницы машины, падает в снег лицом. Калимбеков поднимает Сашку, но падает сам, и они поднимаются, держась друг за друга.
     В кабине как в другом царстве, тихо, тепло. Сашка пригоршнями достает из-за воротника слежавшиеся куски снега. Машина опять трогается. Свет фар молочно-бел, снежинки несутся навстречу ветровому стеклу, покрывают его толстым непроницаемым слоем. Работает щеточка-дворник, но и это не помогает. Позади машина братьев Захаренко так же слепо тычется в стороны, покачивая белыми глазами фар. Так проходит минут двадцать, но Сашке кажется, что они идут по заснеженной равнине давно, много часов, и что двадцать пять километров пройдены наполовину.
      — Эгей! — внезапно кричит Калимбеков, рванув рычаги, нажимает ногой на тормоз, и, точно наткнувшись на препятствие, трактор замирает, ошалело закачав мотором на упругих рессорах. Сорвалась, запела метель с удесятеренной силой.
      — Вылазь! — командует Калимбеков и вываливается из машины на упругий ток воздуха. Сашка — за ним.
     У головного трактора мечутся две тени — Гулин и Свирин; перед трактором странный, яркий и блестящий квадрат, кое-где отсвечивающий розовым. Сашка приваливается к гусенице, раздирая пальцами глаза, залепленные мокрым снегом, глядит на яркий кусочек ночи и понимает — это снег перед радиатором головного трактора, освещенный вплотную фарами.
     Груда снега выше радиатора машины. Как бульдозер, оказывается, шел трактор по двухметровому снегу, уминая его гусеницами, и все-таки остановился, бессильный.
     Быстро, как мельница, машет руками Свирин перед Гулиным, который стоит неподвижно, нагнувшись, и из-под рукавицы смотрит вперед. Затем Гулин что-то говорит Свирину, показывает на гору снега, и теперь уже он так же быстро размахивает руками.
      — Не пройти дальше... Где братья Захаренко? Давай сюда, давай быстрей!
     Братья Захаренко идут, боком преодолевая силу встречного ветра. Старший несет на перевязи вывихнутую руку. Трактористы собираются в узкий, тесный кружок, прижавшись друг к другу.
      — Остановимся — совсем заметет! — говорит Свирин. — Года два назад замело дизель по самую верхушку на Коломинских гривах. Еле потом откопали.
     Откуда-то снизу (Калимбеков присел на корточки, защищаясь от ветра) доносится гортанный голос:
      — Лопаты надо брать, идти впереди тракторов. Свирин прав. Остановимся — заметет, совсем заметет... Старший Захаренко пусть машины переводит, другие — копать надо...
     Молчат трактористы, думают. Пурга набирает силу, и не в узкие стремительные жгуты свивает снег, а несет его широкими, как простыни, полосами. И кажется Сашке — не бывает в жизни такое, а только в кино, на экране.
      — Разбирай лопаты! — кричит Свирин.
     Лопат пять. Три широкие, деревянные, две — железные. Грести снег железными лопатами тяжело. Сашка подходит к Свирину, раздающему лопаты, последним, и ему достается железная лопата с изогнутым заржавевшим штыком. Ручка у лопаты тонкая и скользкая. Старший Захаренко забирается в кабину головного трактора. Сашка видит, как он неловко берется правой рукой за кабину и, потеряв равновесие под напором ветра, ударяется боком о трактор — он повертывается на руке, как на шарнире.
     Сашка сгибается затаив дыхание, идет за Калимбековым. Ноги тонут в снегу по колени, но это рядом с тракторами, — за головной машиной он проваливается по пояс. Впереди него распластались на снегу остальные трактористы. Гора снега у головного трактора полностью поглощает свет фар, и еще темнее кажется Сашке ночь. Стоять на месте, выпрямившись, невозможно, приходится сгибаться, отвертывая от снега лицо.
     Лопата в руках как живая. Сашка поднимает ее, чтобы воткнуть в снег, но ветер ударяет в плоскость металла, лопата прыгает, вырывается. Несколько раз Сашка повторяет это движение, пока не приспосабливается: роет снег, взявшись за лопату почти у самого штыка. Три движения делает Сашка — обеими руками забрасывает лопату назад, втыкает, затем загребает снег. Третье движение самое легкое — снег летит высоко по ветру. Несколько раз Сашка успевает оглянуться на товарищей, работающих впереди, рядом с трактором; они так же, как и он, согнулись.
     Так Сашка работает долго, старательно, чувствуя, как усталость сковывает руки, разливается по спине. Потом он на секунду останавливается и замечает, что ничего не сделал: яму заносит сухой снег. Сашка не верит этому, снова замахивается лопатой, но лунку сейчас же заносит ровным слоем, точно ее и не было.
     Сашка напрягается, глубже режет снег — все напрасно: метель сильнее Сашки. Бессилие охватывает его. Сашка со злостью набрасывается на снег, по привычке шепчет:
      — Ну, подавайся, подавайся! — Обращаясь к ветру, просит: — Перестань на секунду, перестань, дай хоть ямку вырыть!
     И временами кажется, что ветер слушается его — воет тише, добрее. Но смотрит Сашка опять на землю и пугается: снег заметает следы лопаты. «Это что же такое?! — думает Сашка. — Это что же такое?»
      — Стой! Хватит! — кричат Сашке, но он не слышит, пока рука Калимбекова не останавливает его. — Стой, Сашка, машину двигать надо.
     Головной трактор движется вперед. Он проходит место, где работали Свирин и Калимбеков, проходит участок младшего Захаренко и Гулина, подходит к Сашкиному. «Сейчас встанет, — думает Сашка, но машина проходит и его участок и еще метров десять, пока перед радиатором не вырастает гора снега.
      — Метров пятьдесят прошли! — говорит старший Захаренко и выбирается из кабины.
     Пятьдесят метров за полчаса!
      — Давай рой! — командует Свирин и нагибается с лопатой в руках.
     И время останавливается...
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015