[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Бернар Клавель. Сердца живых

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

2

  3

  4

  5

  6

  7

  8

  9

  10

  11

  12

  13

  14

  15

  16

  17

  Часть вторая

  19

  20

  21

  22

  23

  24

  25

  26

  27

  28

  29

  30

  Часть третья

  32

  33

  34

  35

  36

  Часть четвертая

  38

  39

  40

  41

  42

  43

  44

  45

  46

  47

  48

  49

  50

  51

  52

  53

  Часть пятая

  55

  56

  57

  58

  59

  60

  61

  62

  63

  64

  65

  66

  67

<< пред. <<   >> след. >>

     2
     
     Солдаты продолжали смеяться до самой виллы, куда они привели новичков. Две ступеньки вели в просторную комнату, где стояли две кровати, большой круглый стол посредине и маленький письменный стол светлого дерева, придвинутый к стене против окна. Окно это выходило в сад, на ту самую площадку, которую Каранто и Дюбуа приметили еще издали. Они опустили на пол поклажу и сняли куртки. Встретившие их парни уже хлопотали возле плиты в примыкавшей к комнате кухоньке.
      — Тиссеран, разогрей суп, а я зажарю бифштексы, — сказал один из них.
      — Осталось еще картофельное пюре, пожалуй, я и его подогрею?
      — Подогрей, подогрей, они все слопают.
     Сказавший это солдат вошел в комнату и спросил:
      — Ведь вы все съедите, правда?
      — Можешь не сомневаться, мы подыхаем с голоду.
     Возвращаясь на кухню, солдат проворчал:
      — Какими же надо быть мерзавцами, чтобы не дать парням провизии на дорогу. Вот скоты!
     Жюльен посмотрел на Каранто. Тот улыбался, его лицо утратило напряженное выражение и стало спокойным, а глаза, казалось, говорили:
     «Может, все это во сне? Может, мне это только померещилось»?
     Один из солдат отрезал от лежавшего на доске мяса два толстых куска и снова вошел в комнату; Жюльен спросил его:
      — Ты что, повар?
      — Нет. Я начальник поста, — ответил тот.
      — Прошу прощения, — смутился Дюбуа.
     Начальник поста был высокий и худой, на носу у него сидели большие очки в темной оправе. Он расхохотался и сказал:
      — Можешь не извиняться. Я сержант, но у нас тут не такие порядки, как в воинской части. И относимся мы друг к другу просто, по-товарищески. Меня зовут Верпийа.
     Солдат, разогревавший суп, поставил на стол дымящуюся миску. Дюбуа и Каранто принялись за еду, а Тиссеран и сержант Верпийа рассказывали им о жизни на посту наблюдения. Тиссеран был родом из Тулона, он то и дело смеялся и все время вставлял слово «стерва».
      — Ну, стерва, вам здорово повезло, что вас сюда перевели. С Верпийа жить можно. На посту он оставляет только дежурного, а остальных отпускает в город. В форме, понятно, не пойдешь, надо переодеваться в гражданское. А все дело, стерва, в этих кавалеристах из казармы Друо. Им там здорово достается! Вот они нам и завидуют. Только попадись на глаза их патрулям, тут же сцапают. Ну, а наш капитан в Каркассонне, и всякий раз, как он собирается сюда пожаловать, его шофер нас заранее предупреждает.
     Каранто и Жюльен очистили тарелки, выпили по две кружки вина. Они слушали, не произнося ни слова. Жюльен чувствовал, что его одолевает сон. Вскоре Верпийа оборвал Тиссерана.
      — Они до смерти устали, — сказал он. — Разве не видишь, у них глаза слипаются. Пусть идут спать, вечером разбудим их к ужину.
     Однако перед тем, как подняться с новичками на второй этаж, Тиссеран захотел пройтись с ними по саду. Они вскарабкались и на площадку, где высилась сторожевая будка. Часовой, которого Каранто и Дюбуа окликнули с дороги, все еще находился там: растянувшись на тюфяке, он читал детективный роман. Звали его Лорансен. Это был плотный парень, уроженец департамента Нор, с круглым лицом и светлыми вьющимися волосами.
      — Сами видите, дежурить у нас — работа не пыльная. Ну, пролетит самолет — твое дело это отметить.
     Улегшись в постель, Жюльен долго не мог заснуть. Он думал, что здесь, на посту наблюдения, для него начинается новая жизнь, думал о Бертье, которому по-прежнему придется довольствоваться тушеными баклажанами без масла. Вытянувшийся на соседней кровати Каранто также не спал. Услышав, что Жюльен ворочается с боку на бок, он произнес:
      — А ведь нам и впрямь повезло.
     Они спали до тех пор, пока их не разбудил сержант.
      — Ужин на столе, — сказал он улыбаясь.
     Солдаты спустились вниз. Из кухни доносился вкусный запах.
     На большом круглом столе стояло шесть тарелок. Если не считать металлических кружек, стол был накрыт совсем по-домашнему. В комнате сидел солдат, которого новички еще не видали.
      — Это Ритер, — пояснил сержант. — Он парижанин.
     Ритер пожал руку Дюбуа, потом Каранто. Он был среднего роста, сухощавый и слегка горбился, у него была привычка наклонять голову к левому плечу, лицо под шапкой густых и волнистых черных волос с перепутанными прядями казалось слишком маленьким. Нос у Ритера был длинный и тонкий, рот кривила скептическая усмешка. При взгляде на него Жюльен вспомнил портрет Ламартина, украшавший обложку двухтомного издания «Жослена». Ритер говорил мало. Зато остальные без умолку рассказывали различные солдатские истории, перемежая их новостями о войне и впечатлениями от местных девиц. После ужина, когда со стола убрали остатки еды, Ритер сказал:
      — Посуду не трогайте, я дежурю до полуночи и все вымою.
      — Вымоем завтра.
      — Нет, нет, я все сделаю сам.
      — Завтра вечером один из новичков останется вместе с дежурным, — сказал сержант, — пусть посмотрит, как составлять донесения и что надо делать, ведя наблюдение ночью.
      — Могу остаться и сегодня, — предложил Жюльен. — Я отлично отдохнул и не скоро захочу спать.
      — Дело твое, — отозвался сержант. — Но это необязательно.
     Верпийа и трое солдат поднялись на второй этаж, а Жюльен положил вещевой мешок и одеяло на одну из кроватей, стоявших в комнате. Потом он вытер тарелки, которые Ритер уже успел вымыть, и оба возвратились из кухни в просторное помещение для дежурных.
      — Можешь прилечь, — сказал Ритер.
      — Да нет, спать совсем не хочется.
      — Ну тогда занимайся чем угодно. Когда пролетит самолет, я тебе скажу, что надо делать.
      — Значит, мы будем дежурить тут?
      — Ночью дежурим здесь. А что делать на улице? Гул самолетов и отсюда хорошо слышен. К тому же летят они без огней и определить их принадлежность невозможно. А если услышишь, что какой-нибудь летит уж очень низко, всегда успеешь выбежать и засечь, в какую сторону он направляется.
     Жюльен охотно бы задал Ритеру еще несколько вопросов, но тот отвечал ворчливым тоном и не слишком любезно, хотя и весьма обстоятельно. Разговаривая, он набивал табаком массивную короткую трубку, потом закурил, слегка наклонив голову. Выпустил кольцо серого дыма, другое, третье, подошел к кровати, вытащил из-под нее чемодан и стал рыться там в поисках какой-то книги. Затем уселся за письменный стол, нашел в книге нужную страницу, поставил локти на выпачканную чернилами крышку стола и углубился в чтение. Левой рукой он подпер лоб, а правой придерживал трубку, которую то и дело вынимал изо рта. Вскоре его окутало облако дыма, медленно поднимавшегося тяжелыми клубами к потолку.
     Жюльен некоторое время стоял не шевелясь, потом не спеша подошел к Ритеру и заглянул через его плечо, чтобы посмотреть, что он читает. Тот резко обернулся и спросил:
      — Хочешь что-нибудь почитать? Пойди на кухню, там над штабелем дров висит полка, на ней сложены газеты. Под газетами найдешь несколько детективных романов.
     Жюльен ткнул пальцем в книгу, лежавшую перед Ритером.
      — Что ты читаешь? Стихи? — спросил он.
      — Сам видишь, — проворчал парижанин и снова углубился в чтение, обхватив голову руками.
     Жюльен сделал шаг в сторону, поколебался и в конце концов спросил:
      — А у тебя не найдется чего-нибудь в этом же роде для меня? Наверху, у меня в ранце, лежат «Цветы зла», но я не хочу будить ребят. А потом два последних месяца я столько раз читал и перечитывал этот сборник, что знаю его чуть ли не наизусть.
     Ритер обернулся так стремительно, словно его ударило электрическим током. Несколько мгновений он пристально смотрел на Жюльена, потом сказал:
      — Ты это серьезно? Или просто меня разыгрываешь?
      — С чего ты взял?
      — Прежде чем попасть сюда, я жил в казарме; и они мне там проходу не давали, потому что я читал стихи!
      — Мне это понятно, — проговорил Жюльен. — Стихи лучше читать в каком-нибудь укромном уголке. В Пор-Вандре я убедился в этом на собственном опыте.
     Ритер поднялся.
      — Значит, не треплешься? — спросил он. — Ты и вправду любишь литературу? А что ты делал в гражданке?
      — Два года обучался ремеслу кондитера, — ответил Жюльен, — но предпочел бы учиться живописи.
      — Вот здорово, просто не верится! Ну, тогда тебе повезло! Я свожу тебя в музей Бригибуль. Там есть чудесные полотна Гойи. Кастр — это город, созданный для любителей живописи.
     Теперь Ритер говорил без остановки. Он снова вытащил свой чемодан, набитый одними книгами, и объяснил Жюльену, что до войны был студентом.
      — Ну а потом я не захотел оставаться в оккупированной зоне, — прибавил он, — и поругался из-за этого с отцом. Старик перестал давать мне на жизнь, и тогда я пошел в армию.
     Ритер на глазах переменился. Пока он перелистывал сборники стихов, лицо его светилось улыбкой.
      — Погоди, вот я сведу тебя в книжную лавку на улице Генриха Четвертого. У них там попадаются чудесные вещи, и не слишком дорогие. Знаешь, далеко не в каждом городе можно отыскать по случаю хорошие книги. Нет, тебе чертовски повезло, что ты сюда попал.
     Произнося эти слова, Ритер ерошил свою густую черную гриву. Когда он улыбался, то в профиль слегка походил на юную девушку, только черты лица у него были жестче. Он прибавил, что, живя в Париже, встречался со многими художниками; потом он снова занялся своим чемоданом и опять заговорил о книгах.
      — Сам увидишь, в этой лавке можно найти немало хорошего, — сказал он. — На прошлой неделе я обнаружил там три издания Верлена. Любишь Верлена?
      — Конечно.
      — А этот томик Рембо я тоже купил у них... Ты изучал латынь?
      — Нет.
      — Досадно. Увлекательное занятие! Впрочем, неважно... Книготорговец обещал подобрать мне несколько биографий и сборников писем. Письма поэтов и художников очень интересны. У меня есть «Письма Ван-Гога», я тебе дам. Постой, может, ты хочешь их прямо сейчас почитать...
     Ритер вытащил несколько книг, мешавших ему добраться до дна чемодана. Внезапно он поднял голову, нахмурил брови и в упор посмотрел на Жюльена.
      — А Трене тебе нравится? — быстро спросил он.
      — Еще бы.
      — Он самый крупный из ныне живых поэтов и, быть может, самый живой из всех поэтов вообще. Ты согласен?
      — Пожалуй.
      — Ты его когда-нибудь видал на эстраде?
      — Нет. Я видал только фильм с участием Трене и часто слушал его песни.
      — Черт побери, тебе невероятно везет. Он будет выступать здесь в четверг вечером в «Одеоне». Как раз сегодня я купил себе билет, но там их еще много. Завтра спустимся в город и купим билет для тебя.
     Ритер принялся напевать:
     
     О струнный звон,
     Осенний стон,
     Томный, скучный [*].

     
     Он умолк, а потом запел снова:
     
     Веревка, ты мне жизнь спасла.
     Тебе за это — честь, хвала!
     И ты мне стала так мила,
     Что даже на петлю пошла.

     
     Все его тело двигалось в такт синкопированному ритму мелодии. Волосы вздрагивали надо лбом. Когда Ритер дошел до припева, Жюльен подхватил песню:
     
     Пою, хоть и плохи дела,
     Хоть нет ни хлеба, ни угла.

     
     [*] Верлен. Осенняя песня. Перевод Ф. Сологуба.
     
      — Ничего не скажешь, певец что надо! — воскликнул Ритер. — Тут тебе и ритм, и фантазия, и сотни находок, а главное — поэзия во всем. Большой мастер, доложу я тебе. И потом, знаешь, очень редко встречается, чтобы у такого крупного поэта было столько юмора.
     Ритер снова что-то запел вполголоса. Барабаня пальцами па крышке письменного стола в такт мелодии, он перемежал песни Шарля Трене отдельными стихотворными строчками, которые тут же подробно разбирал.
      — В них выразилось наше время, — объявил он. — В них и в войне.
     Лицо Ритера внезапно стало серьезным. Он полузакрыл глаза, на секунду задумался, а потом прибавил почти шепотом:
      — Да, да, именно так. Это сама жизнь. Жизнь чудесная и неистовая. Понимаешь, неистовое стремление жить и любить. А с другой стороны, словно для того, чтобы восстановить равновесие, война. Иными словами, жизнь лицом к лицу со смертью. Бессмыслица... Смерть — это другой вид неистовства: яростное стремление разрушать, опьяняющее желание убивать мужчин и женщин, созданых для любви.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015