[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Хемингуэй Эрнест. Испанская земля

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Хемингуэй Эрнест. Испанская земля
     
     
     Сценарий
     
     -------------------------------------------------------------------
     Избранные произведения в 2-х томах. Под ред. И.Кашкина. Государственное издательство Художественной литературы, Москва 1959
     Перевод Р.Райт-Ковалевой
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, июнь 2006
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
     
     Здесь испанская земля суха и жестка, и лица людей, работающих на этой земле, жестки и иссушены солнцем.
      — Эта бесплодная земля даст большой урожай, если провести к ней воду.
      — В течение пятидесяти лет мы стремились ее оросить, но нам мешали.
      — Теперь мы проведем к ней воду и вырастим хлеб для обороны Мадрида.
     Деревня Фуэнтедуэнья, где полторы тысячи человек живут и обрабатывают землю для общего дела.
     Хорошее зерно — на мешках печать профсоюзов. Но его хватит только для деревни. Если оросить пустошь у деревни, Мадрид получит в десять раз больше хлеба, картофеля, вина и лука.
     Деревня стоит на реке Тахо и на основной магистрали. Эта дорога — главная артерия между Валенсией и Мадридом. Мятежники во что бы то ни стало хотят перерезать ее.
     Жители деревни обсуждают план орошения безводных полей.
     Они выходят в поле — наметить канавы.
     
     ЧАСТЬ ВТОРАЯ
     
     Вот подлинное лицо людей, идущих в бой. Они чем-то не похожи на всех остальных людей.
     Люди не могут играть перед аппаратом, когда смерть тут же, рядом.
     Крестьяне Фуэнтедуэньи слышат рев и говорят:
      — Наши пушки.
     Линия фронта идет, изгибаясь, с севера к Мадриду.
     Это — сорванные двери опустевших домов. Те, кто пережил бомбардировку, тащат их на укрепление новых окопов.
     Когда сражаешься, защищая свою родину, война становится почти буднями. Можно есть и пить, спать и читать газеты.
     Громкоговоритель Народной армии, — слышимость 2 километра.
     Когда эти люди три месяца назад пошли на позиции, многие из них впервые держали в руках винтовку. Некоторые даже не умели ее перезаряжать. Теперь они обучают новобранцев, как разбирать и собирать винтовку.
     Это — траншеи, проходящие по самому Мадриду после взятия Университетского городка неприятелем. После нескольких контратак неприятель все еще находится в Каса де Веласкес, в замке налево, с двумя остроконечными башнями, и в разрушенном клиническом госпитале.
     Бородатый человек — командир Мартинес де Арагон. До войны был адвокатом. Это был храбрый и талантливый командир. Он погиб в атаке на Каса дель Кампо в тот день, когда мы снимали этот бой.
     Мятежники пытаются занять клинику.
     
     Хулиан, парнишка из деревни Фуэнтедуэнья, пишет домой:
     «Папа, я приеду через три дня. Скажи маме».
     
     ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
     
     Сбор воинских частей. Рота собралась, чтобы выбрать представителей на большой митинг в честь объединения всех отрядов Народной милиции во вновь формируемые бригады Народной армии.
     Стальной кулак республиканской Испании.
     Энрике Листер — каменщик из Галисии.
     За шесть месяцев на фронте он из простого солдата стал командиром дивизии. Он один из самых блестящих молодых бойцов республиканской армии.
     Митинг в честь объединения всех полков Народной милиции.
     Энрике Листер говорит:
      — Части народного ополчения, так же как и наш доблестный Пятый полк, становятся частями Народной армии, потому что они отлично выполнили свой боевой долг в обороне. Теперь, товарищи, настал час, когда мы переходим в наступление.
     Карлос — один из первых командиров Пятого полка. Он говорит о Народной армии, о ее борьбе за испанскую демократию, за правительство, избранное самим народом. В совместной борьбе мы выкуем новую, сильную Испанию!
     Карлос говорит:
      — Крепче ряды. Они не пройдут! Они не прошли! Им не пройти никогда! Испания будет иметь непобедимую, мощную армию! И на обломках прошлого, ценою крови лучших сынов Испании будет создана демократическая, свободная и мирная страна — счастливая, цветущая Испания!
      — Товарищи! Пятый полк влился в Народную армию и прекратил свое существование. Да здравствует наша столица, непобедимый, неприступный Мадрид! Да здравствует Народная армия, армия побед! Вперед! За могучую, счастливую Испанию! За победу! Салуд!
     Хосе Диас. До того как стать членом испанского парламента, он работал по двенадцать часов в день. Хосе Диас говорит:
      — Народная армия будет построена на принципах широкого демократизма. В ее состав войдут представители всех антифашистских партий. Это обеспечит крепкую спаянность и единение, а в них — залог победы. Она будет знать одно только соперничество — соперничество в героизме, в боевой доблести.
     Густав Реглер. Один из писателей Германии, сражавшийся в Испании за свои идеалы. В июне он был тяжело ранен. Реглер говорит о единстве Народной армии. Оборона Мадрида навсегда останется примером верности и мужества.
     Густав Реглер говорит:
      — Приветствую товарищей Пятого полка! Им — наше восхищение, наши лучшие чувства. Мы восхищаемся дисциплиной, проявленной вами при обороне Мадрида, мы восхищаемся вашим героизмом, мы храним в памяти имена ваших погибших товарищей. И сегодня мы приветствуем вас за высокую сознательность, проявленную вашим революционным полком в деле создания Народной армии.
     Теперь выступает самая знаменитая женщина Испании. Ее называют Пасионария. Она — не романтическая красавица, не Кармен. Она — жена бедного астурийского горняка. Но ее голосом говорит новая женщина Испании. Она говорит о новом испанском народе. Это новый народ, дисциплинированный и мужественный. Это новый народ, выкованный дисциплиной его бойцов, непоколебимым мужеством его женщин.
     Пасионария говорит:
      — Пятый полк внесет дух дисциплины, организованности, дух отваги и самопожертвования в нашу великую Народную армию, где объединены все лучшие силы нашей республики, все лучшие чувства народа — от безудержной отваги наших бойцов на поле битвы, до пыла наших девушек, агитирующих на фронте.
     Слышен голос, — его передают через громкоговоритель с фронта.
     Хосе Нейва говорит:
      — Солдаты дивизии «Двенадцать знамен»! Хосе Нейва говорит с вами. Вы узнаете меня? Я теперь среди ваших братьев в Республиканской Народной армии, где нас прекрасно приняли. Так тепло примут и вас, если вы перейдете сюда.
     В подвалах этих разрушенных зданий засели неприятельские солдаты. Это марокканцы и гражданская гвардия. Они не трусливы — иначе они не удержались бы в таком безнадежном положении. Но они профессиональные солдаты, сражающиеся с вооруженным народом. Они сражаются, чтобы навязать народу, против его воли, волю военщины, и народ ненавидит их, ибо, не будь их упорства, не будь постоянной помощи Италии и Германии, мятеж в Испании окончился бы через шесть недель, после того как он вспыхнул.
     Университетский городок. Слышна испанская команда:
      — Два метра вправо... огонь!
     Тем временем президент республики произносит речь в парламенте.
     Президент Мануэль Асанья говорит:
      — На нас напали, не считаясь с волей народа. Враг забыл, что испанские народные массы веками боролись против тирании. Он поражен их сопротивлением фашизму, их помощью нашей столице — Мадриду. Даже в самых глухих деревушках...
     Мэр Фуэнтедуэньи говорит:
      — Надо кончить эту работу вовремя, чтобы поскорей помочь обороне Мадрида. У нас уже есть машины: мы купили их на деньги, оставшиеся с прошлого года, и мы воодушевлены желанием работать. Сейчас нам нужен только цемент, — скоро мы его получим.
     Дворец герцога Альбы разрушен бомбардировкой мятежников. Сокровища испанского искусства тщательно охраняются правительственными войсками.
     Этот батальон идет на отдых, и Хулиан, тоже получивший трехдневный отпуск, уезжает в деревню.
     
     Письмо Хулиана отцу:
     
     «Дорогой отец!
     Долго не получал я ни от кого из вас ответа и теперь берусь за перо, чтобы черкнуть вам несколько слов. Мы хотим воспользоваться передышкой и провести несколько дней в деревне. Я приеду десятого. Скажи матери. Надеюсь найти вас всех в добром здоровье.
     Обнимаю тебя, твой любящий сын».
     
     Хулиан идет в поле, и слышно, как он кричит: «Папа!»
     
     ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
     
     Мадрид по своему географическому положению является естественной крепостью, а народ, обороняя его, изо дня в день делает его все более неприступным.
     Весь день приходится стоять в очереди за продуктами к обеду. Иногда продукты кончаются, прежде чем дойдешь до дверей магазина. Иногда снаряд падает близ очереди, дома ждут и ждут, но никто не возвращается и не приносит еду к обеду.
     Враг не может войти в город и пытается разрушить его.
     Этот человек не имеет никакого отношения к войне. Он бухгалтер, и в восемь часов утра он идет в свою контору. Но теперь бухгалтеру приходится ехать не в контору и не домой.
     Правительство призывает гражданское население эвакуировать Мадрид.
      — А куда мы поедем? Где же нам жить? Как заработать на жизнь? Я не поеду. Я слишком стар. Но мы должны беречь ребят, не пускать их на улицу — разве только, если им нужно стоять в очереди.
     Приток в армию растет после каждой бомбардировки. Бессмысленные убийства возмущают народ. Люди всех профессий, всех специальностей записываются в республиканскую армию.
     Тем временем президент республики выступает в Валенсии...
     Хулиан пристраивается на пустой грузовик и приезжает домой раньше, чем думал.
     
     ЧАСТЬ ПЯТАЯ
     
     Хулиан обучает военному делу деревенских парней по вечерам, когда они возвращаются с поля.
     В Мадриде проходит военное обучение будущий ударный батальон матадоров, футболистов и гимнастов.
     Они прощаются, — на всех языках мира слова прощания звучат одинаково. Она говорит, что будет ждать. Он говорит, что вернется. Он знает: она будет ждать. Ждать, неизвестно чего, под таким обстрелом! Кто знает, вернется ли он. «Береги малыша», — говорит он. «Ладно...» — говорит она и знает, что это невозможно. И оба знают: на этих вот грузовиках люди отправляются в бой.
     Смерть каждое утро приходит к этим людям, — ее шлют мятежники вон с тех холмов, в двух милях отсюда.
     Запах смерти — едкий дым взрывов и пыль развороченных камней.
     Почему же они остаются? Они остаются потому, что это их город, тут их дома, их работа, тут идет их борьба, борьба за право жить по-человечески.
     Ребятишки подбирают осколки снарядов, как раньше подбирали градины. И следующий снаряд попадает в них. Сегодня германская артиллерия увеличила порцию снарядов на каждую батарею.
     Раньше смерть приходила только к старым и больным, а теперь она пришла ко всей деревне. Высоко в небе, отливая серебром, она идет к тем, кому некуда бежать, некуда прятаться.
     Вот что сделали три «Юнкерса».
     Республиканские истребители сбили один из этих «Юнкерсов».
     Я тоже не умею читать по-немецки.
     Эти мертвецы уже из другой страны.
     Пленные говорили, что их завербовали на работу в Абиссинии. Мы не допрашивали мертвецов, но все их письма, которые мы прочли, были печальными. Итальянцы в битве под Бриуэгой потеряли больше убитыми, ранеными и пропавшими без вести, чем во всей абиссинской войне.
     
     ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
     
     Мятежники вновь атакуют дорогу Мадрид — Валенсия. Они перешли реку Хараму и пытаются взять Аргандский мост.
     С севера стягивают войска для контратаки.
     Деревня работает: надо провести воду.
     Враг на дороге в Валенсию.
     Пехота атакует, — тут с аппаратом работать очень трудно. Медленное, тяжелое невыразительное движение вперед... Люди идут цепями, звеньями по шесть человек. Предельное одиночество, которое зовется сближением с противником. И каждый знает — он тут один, и с ним рядом еще пять человек, а впереди — огромная неизвестность.
     Вот момент, к которому готовятся все остальное время на войне. Момент, когда шесть человек идут вперед, навстречу смерти, идут по земле и каждым своим шагом утверждают: эта земля — наша. Из шести человек осталось пять. Потом из четырех — трое, но эти трое остались и зарылись в землю. Они и удержали позиции. И с ними остались другие четверки, тройки, пары, — которые были шестерками. Мост — в наших руках.
     Дорога спасена.
     Идет вода, она несет урожай. По дороге можно будет провезти его.
     Люди, никогда не сражавшиеся раньше, не умевшие владеть оружием, которым нужна только работа и хлеб, продолжают сражаться.
     
     ПОСЛЕСЛОВИЕ
     
     ЖАРА И ХОЛОД
     
     Потом, когда все окончено, получается фильм. Видишь его на экране, слышишь шумы и музыку; и свой собственный голос, которого раньше никогда не слыхал, звучит перед тобой и говорит слова, набросанные наспех, в темноте проекционной комнаты или в жарком номере гостиницы, на клочках бумаги. Но то, что движется перед тобой на экране, совсем не то, что приходит на память.
     Прежде всего вспоминаешь, какой был холод; как рано приходилось вставать по утрам; как ты уставал до такой степени, что в любую минуту готов был свалиться и уснуть; как трудно было добывать бензин и как мы все постоянно бывали голодны. Кроме того, была непролазная грязь, а наш шофер был страшный трус. Ничего этого в картине не видно, кроме, пожалуй, холода, когда дыхание людей в морозном воздухе заметно и на экране.
     Но отчетливее всего из этой холодной части фильма я помню, как я всегда таскал сырые луковицы в карманах куртки и ел их, к великому отвращению Иориса Ивенса и Джона Ферно, когда голод становился невыносимым. А оба они ни за что не взяли бы в рот сырой испанский лук, как бы им не хотелось есть. Очевидно, потому, что оба они — голландцы. Но зато они всегда пили виски из большой плоской серебряной фляжки, неизменно пустевшей к четырем часам дня.
     Величайшим техническим открытием, сделанным нами в то время, была бутыль, которую мы стали возить с собой, чтобы подливать из нее виски в нашу флягу, а величайшим НЕ техническим нашим открытием был Вальтер Хейльбрун.
     После нашего знакомства с Хейльбруном, врачом XII Интернациональной бригады, у нас всегда был бензин — его бензин. Нам надо было только подъехать к бригадному госпиталю, — и нас кормили и давали нам бензин. У Вальтера всегда все было замечательно организовано. Он доставал нам транспорт. Он брал нас с собой в атаки, и большой кусок фильма в моей памяти — это лукавая улыбка, фуражка набекрень и медленный, забавный берлинско-еврейский говор Хейльбруна. Когда я засыпал в машине, возвращаясь откуда-нибудь ночью в Мадрид, Хейльбрун приказывал своему шоферу, Луису, сделать небольшой крюк к госпиталю в Моралехе. Просыпаясь, я видел ворота старого замка, и в три часа ночи мы ели горячий ужин на кухне. А потом, когда мы все засыпали мертвым сном, Хейльбрун шел делать свою работу, ту работу, которую он выполнял так умело, так тщательно, осторожно и умно — и всегда с мечтательно-небрежным видом, как будто бы он ничего не делает.
     Для меня Хейльбрун — большой эпизод этой части фильма. Но его нет на экране, и он и Луис теперь похоронены в Валенсии.
     Густав Реглер появляется на экране. Видишь его, слышишь его речь и потом еще раз видишь его, но уже не на митинге, а на позициях под огнем — очень спокойным, очень веселым. Отличный командир, указывающий бойцам ближайшую цель перед самой контратакой. Реглер — для меня большой эпизод в картине, который я хорошо помню.
     Лукач появляется на экране только на минуту, во главе XII бригады, разворачивающейся вдоль Аргандской дороги. Не видно, как поздно ночью на большом первомайском вечере в Моралехе он наигрывает песенку, которую он играл только поздней ночью, на карандаше, приставленном к губам: звук, ясный и нежный, походил на звук флейты. Вы увидите Лукача только мельком, в работе.
     Кроме холодной части фильма, я очень ясно помню и жаркую его часть. В жаркой части приходилось бегать с аппаратом, в поту, прячась за выступами голых холмов. Пыль забивалась в нос, пыль забивалась в волосы, в глаза, и мы испытывали страшную жажду, когда во рту все пересыхает, как бывает только в бою. Оттого, что в молодости пришлось повидать войну, ты знал, что Ивенс и Ферно будут убиты, если они и дальше будут так рисковать. И перед тобой вечно стояла моральная проблема: в какой степени ты их удерживаешь на разумной и основанной на опыте осторожности, а в какой степени это просто не столь красивая осторожность обезьяны, обжегшейся на молоке. Эта часть фильма в моей памяти — сплошной пот, и жажда, и вихри пыли; и кажется, на экране это тоже немножко видно.
     И вот теперь, когда все уже кончено, сидишь в кинотеатре, и вдруг начинается музыка, и видишь: танк движется, как корабль, грохоча в пыли, запомнившейся так крепко, что снова пересыхает во рту. В молодости смерти придавалось огромное значение. Теперь не придаешь ей никакого значения. Только ненавидишь ее за людей, которых она уносит.
     И думается: плохо организована смерть на войне, — вот и все. Но хотелось бы поделиться этой мыслью с Хейльбруном, он, наверно, посмеялся бы, или с Лукачом, — он-то понял бы отлично. И если вы не возражаете, я больше не пойду смотреть «Испанскую землю». И писать о ней тоже не буду. Мне это не нужно. Ведь мы там были. Но если вы там не были, я считаю, что вам следует посмотреть этот фильм.
     
     1938
     
     Комментарий:
     
     Испанская земля (The Spanish Earth — 1938)
     
     Опубликованная под этим названием книжка представляет дикторский текст, наговоренный самим Э. Хемингуэем, и его же позднейшее послесловие к фильму, снятому режиссером И. Ивенсом на средства группы писателей, объединившейся под маркой «Историки современности» и включавшей Лилиан Хелман, А. Маклиша и Э. Хемингуэя.
     В отличие от экзотической Испании матадоров и боя быков, какой она представлялась Хемингуэю в 20-х годах, теперь это была Испания в настоящих боях за свободу.


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015