[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Хемингуэй Эрнест. Дайте рецепт, доктор

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

     Хемингуэй Эрнест. Дайте рецепт, доктор
     
     
     Рассказ из сборника «Победитель не получает ничего»
     
     -------------------------------------------------------------------
     Избранные произведения в 2-х томах. Под ред. И.Кашкина. Государственное издательство Художественной литературы, Москва 1959
     Перевод Е.Романовой
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru, июнь 2006
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Их привезли около полуночи, и потом всю ночь по коридору слышались крики русского.
      — Куда он ранен? — спросил мистер Фрэзер у сиделки.
      — Кажется, в бедро.
      — А что с другим?
      — О, боюсь, что он умрет.
      — Куда он ранен?
      — Две пули в брюшной полости. Нашли только одну. Оба работали по сбору свеклы, и мексиканец и русский.
     Они сидели и пили кофе в ночном ресторане, когда кто-то вошел и стал стрелять в мексиканца. Русский залез под стол и был ранен неудачным выстрелом по мексиканцу, когда тот лежал уже на полу с двумя пулями в брюшной полости. Так писала газета.
     Мексиканец заявил полиции, что не имеет ни малейшего представления о том, кто стрелял в него. Он считает это случайностью.
      — Случайность, что он выпустил в вас восемь пуль и дважды ранил, а?
      — Si, senor [1], — сказал мексиканец, которого звали Каэтано Руиц.
     
     [1] Да, сеньор (испанск.).
     
      — Случайность, что он вообще ранил меня, этот болван, — сказал он переводчику.
      — Что он говорит? — спросил агент сыскной полиции, взглянув на переводчика, стоявшего по другую сторону кровати.
      — Он говорит, что это случайность.
      — Скажите ему, чтобы он говорил правду. Скажите, что он умирает, — настаивал агент.
      — Na! — сказал Каэтано. — Скажите ему, что мне очень плохо и мне не хотелось бы говорить так много.
      — Он говорит, что это правда, — сказал переводчик. Потом, наклоняясь к агенту: — Он не знает, кто стрелял в него. Стреляли сзади.
      — Да, — сказал агент. — Я понимаю. Но почему обе пули попали в живот?
      — Может быть, он сочиняет? — сказал переводчик.
      — Послушайте, — сказал агент, потрясая пальцем у самого носа Каэтано, заострившегося и воскового на мертвенном лице с живыми, как у ястреба, глазами. — Мне наплевать, кто стрелял в вас, но я должен расследовать дело. Вы не хотите, чтобы тот, кто стрелял в вас, был наказан? Скажите ему это, — повторял он переводчику.
      — Он говорит, чтобы вы сказали, кто стрелял в вас.
      — Mandarlo al carajo! [1] — сказал Каэтано, которого одолевала усталость.
      — Он говорит, что вовсе не видел его, — сказал переводчик. — Я же вам ясно говорю, что стреляли сзади.
      — Спросите его, кто стрелял в русского?
      — Бедняга русский! — сказал Каэтано. — Он лежал на полу, закрыв голову руками. Он начал кричать, когда в него выстрелили, и с тех пор кричит не переставая. Бедняга русский!
      — Он говорит, стрелял кто-то, кого он не знает. Может быть, тот самый, который стрелял и в него.
      — Послушайте! — сказал агент. — Здесь не Чикаго. Вы не бандит. Нечего разыгрывать кинодраму. Нужно сказать, кто стрелял в вас. Каждый на вашем месте сказал бы, кто стрелял в него. Ничего тут особенного нет. А что, если вы не скажете, кто он, и он застрелит кого-нибудь еще? А что, если он застрелит женщину или ребенка? Нельзя оставить его безнаказанным. Переведите ему вы, — сказал он мистеру Фрэзеру. — Я не доверяю проклятому переводчику.
      — Вы можете на меня положиться, — сказал переводчик. Каэтано посмотрел на мистера Фрэзера.
      — Послушайте, amigo [2], — сказал мистер Фрэзер, — полисмен говорит, что вы не в Чикаго, а в Хэйли, штат Монтана. Вы не бандит, и это не кинодрама.
     
     [1] Пошел к черту! (испанск.)
     [2] Друг (испанск.).
     
      — Я верю ему, — мягко сказал Каэтано.
      — Здесь можно вполне открыто называть своего обидчика. Здесь это принято, говорит он. Он говорит, гораздо хуже, если, после того как он ранил вас, он застрелит женщину или ребенка.
      — Я не женат, — сказал Каэтано.
      — Он говорит — какую-нибудь женщину, какого-нибудь ребенка.
      — Да разве он сумасшедший? — сказал Каэтано.
      — Он говорит, что вы должны назвать его, — закончил мистер Фрэзер.
      — Благодарю вас, — сказал Каэтано. — Вы прекрасный переводчик. Я говорю по-английски, хотя и плохо. Но понимаю свободно. Где это вы сломали себе ногу?
      — Упал с лошади.
      — Вот не повезло-то. Мне очень жаль вас. Сильно болит?
      — Теперь уже нет. Сначала болело.
      — Послушайте, amigo, — начал Каэтано. — Я очень слаб. Извините меня. Кроме того, у меня сильные боли, очень сильные. Возможно, я умру. Пожалуйста, уберите отсюда этого полисмена. Я очень устал.
     Он сделал движение, будто хотел перевернуться на бок, потом затих.
      — Я передал ему в точности все, что вы сказали, и он просил передать вам, что, право же, он не знает, кто стрелял в него, и что он очень слаб, и просит вас допросить его после, — сказал мистер Фрэзер.
      — А может быть, после он умрет.
      — Очень возможно.
      — Вот потому-то я и хочу допросить его сейчас.
      — Я вам говорю, кто-то стрелял сзади, — сказал переводчик.
      — А, да ну вас к черту! — сказал агент и сунул записную книжку в карман.
     Выйдя в коридор, агент остановился с переводчиком возле мистера Фрэзера, сидевшего в кресле на колесах.
      — Вы тоже, вероятно, думаете, что кто-то стрелял в него сзади?
      — Да, — сказал Фрэзер. — Кто-то стрелял в него сзади. А почему вас это интересует?
      — Не сердитесь, — сказал агент. — Хотел бы я говорить по-испански.
      — А что вам мешает выучиться?
      — Не нужно сердиться. Меня ничуть не забавляет задавать эти вопросы испанцу. Если бы я сам говорил по-испански — тогда другое дело.
      — Зачем вам говорить по-испански? — сказал переводчик. — Вы можете на меня положиться.
      — А ну вас к черту! — сказал агент. — До. свиданья! Я еще приду и увижусь с вами.
      — Пожалуйста. Я всегда в своей палате.
      — Вам, кажется, лучше? Не повезло вам. Чертовски не повезло.
      — Теперь-то уж лучше. Кость срастается.
      — Да, но это очень надолго. Надолго, надолго.
      — Не давайте никому стрелять в вас сзади.
      — Верно, — сказал он. — Верно. Ну, я очень рад, что вы не сердитесь.
      — До свиданья! — сказал мистер Фрэзер.
     
     Мистер Фрэзер не видел Каэтано очень долго, но каждое утро сестра Цецилия приносила известия о нем.
      — Он совсем не жалуется, — говорила она, — а ему очень плохо. У него перитонит, и думают, что он не выживет. Бедняга Каэтано! — говорила она. — У него такие красивые руки и такое тонкое лицо, и он никогда не жалуется. Запах сейчас действительно ужасный. Он показывает иногда себе на нос одним пальцем и улыбается и качает головой, — говорила она. — Ему неприятен запах. Он смущается, — говорила сестра Цецилия. — О, он такой симпатичный больной! Он всегда улыбается. Он отказался исповедоваться, но обещал помолиться, и ни один мексиканец не пришел навестить его с тех пор, как его привезли. Русский выписывается в конце недели. Вот русского мне совсем не жалко, — говорила сестра Цецилия. — Бедняга, он тоже мучился. Пуля — она грязная, и рана была заражена, но он так кричал. И потом мне всегда больше нравятся нехорошие. Этот Каэтано — он мошенник. Он и в самом деле мошенник, настоящий мошенник. Он так изнежен, такого хрупкого сложения и никогда ничего не делал руками. Он не сборщик свеклы. Руки у него такие мягкие, и ни одной мозоли. Я знаю, что он нехороший. Я пойду вниз и помолюсь за него. Бедный Каэтано, ему очень худо, а он даже не стонет. За что они стреляли в него? Бедный Каэтано! Я пойду вниз и помолюсь за него.
     Она пошла вниз и помолилась за него.
     
     В этой больнице радио работало хорошо, только когда наступал вечер. Говорили, это оттого, что в горах слишком много руды или еще чего-то, но во всяком случае оно работало совсем плохо, пока на улице не начинало темнеть; но всю ночь оно работало прекрасно, и когда одна станция прекращала работу, можно было передвигаться дальше на запад и ловить другую. Последней был Сиэттл, в штате Вашингтон, и благодаря разнице во времени, когда кончали передачу в четыре часа утра, в больнице было уже пять часов утра, а в шесть можно было поймать утреннюю музыкальную передачу из Миннеаполиса. Это тоже возможно было благодаря разнице во времени, и мистер Фрэзер любил думать о музыкантах, приходящих утром в студию, и представлять себе, как они выходят из трамвая на рассвете, неся свои инструменты. Может быть, этого и не было и они оставляли инструменты там, где играли, но он всегда представлял их себе с инструментами. Он никогда не бывал в Миннеаполисе и думал, что, может быть, никогда не попадет туда, но видел ясно, как выглядит город ранним утром.
     
     Из окна больницы виднелось поле с торчащими из-под снега стеблями и голый глинистый склон. Как-то утром доктор хотел показать мистеру Фрэзеру двух фазанов, которые ходили по снегу, и когда он двигал койку к окну, со спинки упала лампа и ударила мистера Фрэзера по голове. Сейчас это звучит совсем не смешно, но тогда это было очень смешно. Все смотрели в окно, и доктор, прекрасный доктор, показывал на фазанов и подвигал койку к окну, и потом, совсем как в фарсе, мистера Фрэзера стукнуло свинцовой подставкой от лампы прямо по голове. Это произошло как бы вразрез с лечением, со всем тем, зачем люди ложатся в больницу, и всем это показалось ужасно смешным, как анекдот о мистере Фрэзере и докторе. В больнице все много проще, даже анекдоты.
     Из другого окна, если повернуть койку, был виден город с облаком дыма над ним, и Доусон-Маунтэнз, уже покрытые снегом и оттого похожие на настоящие горы. Таковы были два вида, доступные с тех пор, как стало очевидным, что сидеть в кресле мистеру Фрэзеру еще рано. Да по правде сказать, в больнице лучше уж лежать в постели; намного лучше, располагая временем, в палате с кондиционированным воздухом, любоваться всего двумя видами, нежели многими, если видишь их наспех из жарких, пустых палат, ожидающих новых больных или только что освободившихся, куда вас вкатывают в кресле всего на несколько минут. Когда долго лежишь в одной палате, вид, каков бы он ни был, приобретает большую ценность и значительность, и не хочется его менять, ни даже повертываться к нему другим боком. Точно так же радио: нравятся определенные вещи, и радуешься им, и отвергаешь новые. В ту зиму лучшие песенки были: «Спой мне простую песню», «Девушка-певунья», «Маленькие небылицы». Ничто так не успокаивало, казалось мистеру Фрэзеру. «Милая Бетти» тоже была ничего, но мистеру Фрэзеру все лезли в голову другие слова, до того непристойные, что никому их и не передашь; так что в конце концов он бросил ее слушать, и когда начинали ее передавать, переключал радио на футбол.
     Около девяти часов утра включали рентгеновский аппарат, и тогда слушать радио, которое к этому времени ограничивалось только одной станцией в Хэйли, становилось совсем невозможно. Многие жители Хэйли, имевшие приемники, возмущались, что больничный рентген мешает им по утрам слушать радио, но так ничего и не добились, хотя многие считали, что больница могла бы пользоваться рентгеном в другие часы, когда люди не слушают радио.
     Как раз, когда пришлось выключить радио, вошла сестра Цецилия.
      — Как Каэтано, сестра Цецилия? — спросил мистер Фрэзер.
      — О, он очень плох.
      — Он без памяти?
      — Нет, но боюсь, что умрет.
      — А как вы?
      — Я очень беспокоюсь за него, и знаете, никто не пришел навестить его. Он может умереть, как собака, а эти мексиканцы и глазом не моргнут. Ужасные люди!
      — Хотите прийти сегодня вечером послушать передачу со стадиона?
      — О нет, — сказала она. — Я слишком волнуюсь. Я буду молиться в часовне.
      — Я думаю, что слышно будет хорошо, — сказал мистер Фрэзер. — Будут играть на побережье, и благодаря разнице во времени это будет довольно поздно, так что мы услышим как следует.
      — О нет, я не могу. В международную встречу я чуть было не умерла. Когда вышла команда «Атлеты», я прямо-таки в полный голос читала молитвы: «О боже, помоги им попасть в цель! О боже, ну, дай же ему забить! О боже, дай им выиграть!» А когда третья игра подходила к концу, тут уж я совсем не выдержала. «О боже, пусть он пробьет хорошенько! О боже, дай ему силы». А потом настал черед бить «Кардиналам», это был сплошной ужас. «О боже, не дай ему попасть! О боже, избави ты нас от их ударов. О боже, ну пускай они промахнутся!» А это состязание еще хуже. Это команда «Notre Dame» — «Пресвятой девы»... Нет, я пойду в часовню. Они играют за пресвятую деву. За «Пресвятую деву»! Написали бы вы что-нибудь для пресвятой девы. Ведь вы можете. Вы и сами знаете, что можете, мистер Фрэзер.
      — Я не знаю о ней ничего, что мог бы написать. Уже почти все написано, — сказал мистер Фрэзер. — Вам не понравится, как я пишу. Ей тоже не понравится.
      — Вы когда-нибудь о ней напишете, — сказала сестра. — Я знаю, что напишете. Вы должны написать о пресвятой деве.
      — Лучше приходите и послушайте состязание.
      — Я не выдержу этого. Нет, лучше я пойду в часовню и помолюсь.
     В этот вечер, не прошло и пяти минут с начала игры, как стажер вошел в комнату и сказал:
      — Сестра Цецилия просит узнать, как идет игра.
      — Скажите ей, что один гол уже забит.
     Немного погодя стажер снова вошел в комнату.
      — Скажите ей, что наши сшибают их с ног, — сказал мистер Фрэзер.
     Немного позднее он позвонил дежурной сиделке:
      — Не будете ли вы добры спуститься в часовню или передать с кем-нибудь сестре Цецилии, что «Notre Dame» выиграла четырнадцать — ноль к концу первого хавтайма и что все в порядке. Она может больше не молиться.
     Через несколько минут сестра Цецилия вошла в комнату. Она была сильно взволнована.
      — Что значит четырнадцать — ноль? Я ничего не понимаю в футболе. Для бейсбола это было бы очень хорошо, но в футболе я ничего не смыслю. Может быть, это ничего не решает. Я сейчас же иду обратно в часовню и буду молиться до самого конца игры.
      — Исход ясен, — сказал Фрэзер. — Я ручаюсь вам. Останьтесь и послушайте со мной.
      — Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет, — сказала она. — Я сейчас же иду обратно в часовню молиться.
     Мистер Фрэзер посылал ей сказать каждый раз, как «Norte Dame» забивала гол, и наконец, когда уже давно стемнело, сообщил окончательный результат.
      — Ну, что сестра Цецилия?
      — Она всё в часовне, — сказала сиделка.
     На следующее утро вошла сестра Цецилия. Она была очень довольна и весела.
      — Я знала, что они не смогут обыграть «Пресвятую деву», — сказала она. — Не смогут. Каэтано тоже лучше. Много лучше. К нему сегодня придут. Он еще не может их видеть, но они придут, и ему станет легче, и он будет знать, что он не забыт своими. Я пошла в полицию к О'Брайену и сказала ему, что он должен прислать каких-нибудь мексиканцев навестить бедного Каэтано. Он пришлет кого-нибудь сегодня днем. Тогда бедняге станет лучше. Это дурно, что никто не пришел навестить его.
     
     В тот же день около пяти часов в палату вошли три мексиканца.
      — Можно? — спросил самый высокий, с мясистыми губами и очень толстый.
      — Конечно, можно, — ответил мистер Фрэзер. — Садитесь, господа. Может, выпьем чего-нибудь?
      — Большое спасибо, — сказал толстый.
      — Спасибо, — сказал самый черный и маленький.
      — Нет, спасибо, — сказал тощий. — Вино мне в голову ударяет. — Он постучал себя по голове.
     Сиделка принесла стаканы.
      — Подайте им, пожалуйста, бутылку, — сказал Фрэзер. — Это из Рэд-Лодж, — пояснил он.
      — Из Рэд-Лодж — это самое лучшее, — сказал толстый. — Много лучше, чем из Биг-Тимбер.
      — Ясно, — сказал самый маленький. — И дороже.
      — В Рэд-Лодж есть на все цены, — сказал толстый.
      — Сколько ламп в приемнике? — спросил тот, который не пил.
      — Семь.
      — Здорово! — сказал он. — Сколько он стоит?
      — Не знаю, — сказал мистер Фрэзер. — Его взяли напрокат. Вы, господа, друзья Каэтано?
      — Нет, — сказал толстый. — Мы друзья того, кто ранил его.
      — Нас прислала сюда полиция, — сказал самый маленький.
      — Мы с ним держим небольшой кабачок, — сказал толстый. — Вот с ним, — кивнул он в сторону того, который не пил. — У того тоже небольшой кабачок, — кивнул он на маленького черного. — Нам в полиции сказали прийти, мы и пришли.
      — Я очень рад, что вы пришли.
      — Мы тоже.
      — Хотите еще по рюмочке?
      — Пожалуй, — сказал толстый.
      — С вашего разрешения, — сказал самый маленький.
      — Мне не надо, — сказал тощий. — Вино мне в голову ударяет.
      — Вино замечательное! — сказал самый маленький.
      — Почему не попробовать? — спросил мистер Фрэзер тощего. — Ну, покружится голова, и всё.
      — А потом болеть будет.
      — Вы не могли бы прислать к Каэтано его друзей? — спросил Фрэзер.
      — У него нет друзей.
      — У каждого человека есть друзья.
      — У него нет.
      — Что он делает?
      — Он игрок.
      — Хороший?
      — Еще бы!
      — У меня, — сказал самый маленький, — он выиграл сто восемьдесят долларов. Теперь во всем мире не найдешь ста восьмидесяти долларов.
      — У меня, — сказал тощий, — он выиграл двести одиннадцать долларов. Вы только представьте себе такую сумму!
      — Я никогда не играл с ним, — сказал толстый.
      — Он, должно быть, очень богат, — предположил мистер Фрэзер.
      — Он беднее нас, — сказал маленький мексиканец. — У него только и есть что рубашка на плечах.
      — Да и та теперь ничего не стоит, — сказал мистер Фрэзер, — прострелена пулями.
      — Ясно.
      — Тот, что ранил его, тоже игрок?
      — Нет, рабочий-свекольщик. Ему пришлось уехать из города.
      — Только представьте себе, — сказал самый маленький. — Он был. лучшим гитаристом во всем городе. Самым лучшим.
      — Какая жалость!
      — Еще бы! — сказал самый крупный. — А как он играл!
      — И больше не осталось хороших гитаристов?
      — Ни одного.
      — Есть один, он на аккордеоне играет, ничего себе, — сказал тощий.
      — Да еще кое-кто играет на других инструментах, — сказал толстый. — Вы любите музыку?
      — Как же!
      — А что, если мы придем как-нибудь вечером поиграть вам? Как вы думаете, сестра разрешит? Она, кажется, очень симпатичная?
      — Уверен, что разрешит, когда Каэтано сможет слушать музыку.
      — Она что, сумасшедшая? — спросил тощий.
      — Кто?
      — Эта сестра.
      — Нет, — сказал мистер Фрэзер. — Она милая женщина, очень умная и симпатичная.
      — Я не верю ни попам, ни монахам, ни монахиням, — сказал тощий.
      — Он на них насмотрелся в детстве, — сказал самый маленький.
      — Я был служкой в церкви, — сказал тощий с гордостью. — Теперь я ни во что не верю. И в церковь не хожу.
      — Почему? В голову ударяет?
      — Нет, — сказал тощий. — Это спирт в голову ударяет. Религия — опиум для бедняков.
      — А я думал опий — опиум для бедняков, — сказал Фрэзер.
      — Вы когда-нибудь курили опиум? — спросил толстый.
      — Нет.
      — Я тоже, — сказал он. — Кажется, это скверная штука. Начнешь — и уже не можешь бросить. Это порок.
      — Как и религия, — сказал тощий.
      — Он, — сказал маленький мексиканец, — большой противник религии.
      — Необходимо быть противником чего-нибудь, — вежливо сказал мистер Фрэзер.
      — Я уважаю верующих, даже если они невежественны, — сказал тощий.
      — Это хорошо, — сказал мистер Фрэзер.
      — Что вам принести? — спросил крупный мексиканец. — Вам что-нибудь нужно?
      — Я с удовольствием купил бы пива, хорошего пива.
      — Мы принесем вам пиво.
      — Еще одну copita [1] перед уходом?
     
     [1] Чашка (испанск.).
     
      — Вино замечательное.
      — Мы у вас все выпили.
      — Я не могу его пить. У меня голова кружится. Потом начинается головная боль и тошнота, — сказал тощий.
      — До свиданья, господа!
      — До свиданья, спасибо!
     Они ушли. Был ужин, а потом радио, поставленное как можно тише, но так, чтобы было слышно, и станции выключались в таком порядке: Дэнвер, Солт-Лейк-Сити, Лос-Анжелос и Сиэттл. У мистера Фрэзера не создалось никакого представления о Дэнвере по радио. Он мог видеть Дэнвер только в «Дэнвер Пост» и пополнять картину по «Роки Маунтен-Ньюз». Он никогда не мог почувствовать и Солт-Лейк-Сити и Лос-Анжелос по передачам. О Солт-Лейк-Сити он знал только то, что там было чисто, но скучно, а Лос-Анжелос ему не хотелось и видеть, потому что оттуда рекламировали слишком много дансингов и слишком много крупных отелей. Дансинги он не любил. Но Сиэттл он изучил очень хорошо, его компанию таксомоторов с ее большими белыми машинами (каждая машина радиофицирована), на одной из них он каждую ночь выезжал в ресторан на Канадской стороне, где следил за ходом вечеринок по тем музыкальным номерам, которые они заказывали по телефону. Он проводил в Сиэттле каждую ночь с двух часов, слушая номера, которые требовали разные люди, и это было так же реально, как Миннеаполис, где музыканты каждое утро покидали свои постели, чтобы совершить поездку в студию. Мистер Фрэзер очень полюбил Сиэттл в штате Вашингтон.
     
     Мексиканцы пришли и принесли пиво, но пиво было плохое. Мистер Фрэзер принял их, но ему не хотелось разговаривать, и когда они ушли, он знал, что больше они не придут. У него пошаливали нервы, и когда он был в таком состоянии, ему не хотелось видеть людей. К концу пятой недели нервы расходились, и хотя он радовался, что они продержались так долго, он все же не хотел подвергать себя экспериментам, когда уже заранее знал их результат. Мистер Фрэзер испытывал это и раньше. Единственно, что было для него ново, это радио. Он слушал его всю ночь, приглушив его так, что было едва слышно, и приучал себя слушать, ни о чем не думая.
     
     В это утро сестра Цецилия вошла в комнату около десяти часов и принесла почту. Она была очень красива, и мистеру Фрэзеру нравилось смотреть на нее и слушать ее, но почта, пришедшая как бы из иного мира, была важнее. Однако среди писем не оказалось ничего интересного.
      — Вы гораздо лучше выглядите, — сказала она, — Вы скоро уедете от нас.
      — Да, — сказал мистер Фрэзер. — У вас сегодня такое счастливое лицо.
      — Да, так оно и есть. Сегодня мне кажется, что я могла бы стать святой.
     Мистер Фрэзер даже растерялся.
      — Да, — продолжала сестра Цецилия. — Это моя мечта. Быть святой. С самых ранних лет я мечтала стать святой. Еще девочкой я думала, что, если я откажусь от мира и уйду в монастырь, я буду святой. Я хотела быть святой, я думала, что я должна все сделать, чтобы стать святой. Я так и думала, что стану святой. Я была совершенно уверена в этом. Как-то раз на одну минуту мне показалось, что я уже святая. Я была так счастлива, мне казалось, что это так просто и легко. Когда я утром проснулась, я была уверена, что я уже святая, а оказалось — нет. Так я и не стала святой. А я так хочу стать святой. Больше ничего не хочу. Да и не хотела никогда ничего другого. А сегодня утром у меня такое чувство, что я могу быть святой. О, я уверена, что стану святой!
      — Конечно, станете. Все добиваются, чего хотят. Мне об этом много твердили.
      — Я еще не знаю. Когда я была девочкой, мне казалось, что это очень просто. Я знала, что буду святой. Но когда я увидела, что так сразу этого не случилось, я поняла, что это требует много времени. А теперь это кажется почти невозможным.
      — По-моему, у вас все шансы.
      — Вы правда так думаете? Нет, я не хочу, чтобы меня ободряли. Не ободряйте меня. Я хочу быть святой. Я так хочу быть святой!
      — Конечно, вы будете святой, — сказал мистер Фрэзер.
      — Нет, вероятно, не буду. Но если бы только я могла быть святой! Я была бы совершенно счастлива.
      — Три шанса против одного, что вы будете святой.
      — Нет, не ободряйте меня. О, если бы я могла быть святой! Если бы только я могла быть святой!
      — Как ваш друг Каэтано?
      — Он поправляется, но у него паралич. Одна из пуль задела нерв, проходящий через бедро, и нога парализована. Это заметили, только когда он оправился и уж мог двигаться.
      — Может быть, нерв еще восстановится?
      — Я молю бога, чтобы это было так, — сказала сестра Цецилия. — Вы бы повидались с ним.
      — Мне не хочется никого видеть.
      — Его-то вам хочется увидеть. Его могут вкатить сюда.
      — Ладно.
     Его вкатили в кресле, худого, с прозрачной кожей, с черными отросшими волосами; глаза у него смеялись; когда он улыбался, видны были плохие зубы.
      — Hola, amigo! [1] Que tal? Как дела?
     
     [1] Здорово, дружище (испанск.).
     
      — Как видите, — сказал мистер Фрэзер, — а вы?
      — Жив. Паралич ноги.
      — Скверно, — сказал мистер Фрэзер. — Но нерв может восстановиться.
      — Говорят — да.
      — А болит еще?
      — Теперь нет. Некоторое время я с ума сходил от боли в животе. Я думал, что эта боль убьет меня.
     Сестра Цецилия со счастливой улыбкой наблюдала за ними.
      — Она говорит, что вы даже не охнули, — сказал мистер Фрэзер.
      — Столько народу в палате! — возразил мексиканец. — А у вас как? Очень болело?
      — Порядочно. Но, конечно, меньше, чем у вас. Когда сиделка уходит, я плачу час, два часа. Это успокаивает. У меня с нервами сейчас очень плохо.
      — У вас радио. Если бы у меня была отдельная палата и радио, я бы плакал и кричал все ночи напролет.
      — Сомневаюсь.
      — Честное слово, да. Это очень полезно для здоровья. Но когда столько народу — нельзя.
      — По крайней мере, — сказал мистер Фрэзер, — руки остались целы. Мне сказали, что вы работаете руками.
      — И головой, — сказал он, постукивая себя по лбу. — Но голова не так важна.
      — Три ваших земляка были здесь.
      — По распоряжению полиции.
      — Они принесли пива.
      — Оно, вероятно, было плохое?
      — Плохое.
      — Сегодня по распоряжению полиции они придут и сыграют мне серенаду. — Он засмеялся, потом похлопал себя по животу. — Я еще не могу смеяться. А музыканты они убийственные.
      — А кто стрелял в вас?
      — Тоже дурак. Я выиграл у него в карты тридцать восемь Долларов. Было за что убивать!
      — Те трое сказали мне, что вы много выигрываете.
      — И беднее любого нищего.
      — Отчего?
      — Я несчастный идеалист. Я жертва иллюзии. — Он засмеялся, потом скривил рот и похлопал себя по животу. — Я профессиональный игрок, но я люблю играть. Именно играть. Мелкая игра всегда нечестная. Для настоящей игры нужно, чтобы везло. Мне не везет.
      — Никогда?
      — Никогда. Мне никогда не везет. Вот этот баран, который стрелял в меня? Умеет он стрелять? Нет. Первый раз он промахнулся. Вторым выстрелом попал в беднягу русского. Кажется, мне повезло? Что же дальше? Он дважды попадает мне в живот. Ему везет. Мне не везет. Он не попал бы в лошадь, держа ее за стремя. Все дело в счастье.
      — Я думал, он попал в вас, потом в русского.
      — Нет, сначала в русского, потом в меня. Газета ошиблась.
      — Почему вы не стреляли в него?
      — Я никогда не ношу оружия. При моем счастье, если бы я носил оружие, меня вешали бы десять раз в год. Я — скверный игрок, и только.
     Он остановился, потом продолжал:
      — Когда я выиграю, я сажусь играть, а когда играю — я проигрываю. Мне случалось просаживать в кости три тысячи долларов и оставаться с шестью долларами в кармане. При хороших костях. И не один раз.
      — А почему вы не бросите?
      — Если доживу, счастье переменится. Мне не везет уже пятнадцать лет. Если мне когда-нибудь повезет, я разбогатею. — Он усмехнулся. — Я хорошо играю, я бы хотел разбогатеть.
      — Вам во все игры не везет?
      — Во все игры, и с женщинами.
     Он снова улыбнулся, показав плохие зубы.
      — Правда?
      — Правда.
      — Что же делать?
      — Продолжать понемногу и ждать, когда счастье переменится.
      — А с женщинами?
      — Ни одному игроку не везет с женщинами. Он слишком занят. Он работает ночами. Когда же ему бывать с женщиной? Ни один мужчина, который работает ночью, не может удержать женщину, если она чего-нибудь стоит.
      — Вы — философ?
      — Нет, друг мой. Провинциальный игрок. Из одного городка — в другой, потом — в третий, потом — в большой город и опять все сначала.
      — Потом — пуля в живот.
      — Первый раз, — сказал он. — Всего один раз.
      — Я вас утомляю разговорами? — спросил мистер Фрэзер.
      — Нет, — сказал он. — Это я вас утомляю.
      — А нога?
      — Нога мне не особенно нужна. Что с ногой, что без ноги, мне все равно. Я могу переезжать и так.
      — Желаю вам удачи, искренне, от всего сердца, — сказал мистер Фрэзер.
      — Я тоже, — сказал он. — И чтобы боль кончилась.
      — Она пройдет, конечно. Уже проходит. Это совсем не важно.
      — Чтобы поскорее прошла.
      — И вам того же.
     
     В тот вечер мексиканцы играли на гармонике и других инструментах в палате; это было очень весело: и вдохи и выдохи гармоники и звуки колокольчиков, трубы и барабана разносились по всему коридору. В той же палате был ковбой, свалившийся со спины своей «Ночки» в жаркий пыльный вечер на глазах у большой толпы зевак. Теперь с переломленной спиной он собирался учиться делать ремни и плести стулья, когда поправится и выпишется из больницы. Был плотник, упавший с лесов и сломавший обе ноги и оба запястья. Он упал, как кошка, не обладая кошачьей гибкостью. Его можно было вылечить так, что он смог бы работать снова, но на это требовалось много времени. Был мальчик с фермы, лет шестнадцати, со сломанной ногой, которая неправильно срослась, и ее нужно было снова ломать. Был Каэтано Руиц, провинциальный игрок с парализованной ногой. Через коридор до мистера Фрэзера доносились их смех и шутки по поводу игры мексиканцев, присланных полицией. Мексиканцы были довольны. Они вошли, возбужденные, к мистеру Фрэзеру и спросили, не хочет ли он, чтобы они сыграли ему что-нибудь. И еще два раза приходили играть вечером по собственному желанию.
     В последний раз, когда они играли, мистер Фрэзер лежал в своей комнате с открытой дверью и прислушивался к громкой скверной музыке и не мог не думать. Когда они спросили, что ему сыграть, он попросил «Кукарачу», одну из тех зловеще легких и мажорных мелодий, под которые люди веселее идут на смерть. Они играли громко и с чувством. Мелодия казалась мистеру Фрэзеру лучше других, но эффект был тот же.
     Хотя они играли с чувством, мистер Фрэзер продолжал думать. Обычно он избегал думать, кроме того времени, когда писал, но сейчас он думал о тех, кто играл, и о том, что говорил тот, маленький.
     Религия — опиум для народа. Он верил в это — этот угрюмый маленький кабатчик. Да и музыка — опиум для народа. Тощий не подумал об этом. А теперь экономика — опиум для народа; так же как патриотизм — опиум для народа в Италии и Германии. А как с половыми сношениями? Это тоже опиум для народа. Для части народа. Для некоторых из лучшей части народа. Но пьянство — высший опиум для народа, о, изумительный опиум! Хотя некоторые предпочитают радио, тоже опиум для народа; самый дешевый; он сам сейчас пользуется им. Наряду с этим идет игра в карты, тоже опиум для народа, и самый древний. Честолюбие тоже опиум для народа, наравне с верой в любую новую форму правления. Вы хотите одного — минимума правления, как можно меньше правления. Liberty, Свобода, в которую мы верили, стала теперь названием журнала Макфэддена. Мы верим в нее, хотя не нашли еще для нее нового имени. Но где же настоящий? В чем же настоящий подлинный опиум для народа? Он знал это очень хорошо. Это только пряталось в каком-то уголке мозга, который прояснялся по вечерам после двух-трех рюмок; он знал, что это там (конечно, на самом деле этого там не было). Что же это такое? Он же знал очень хорошо. Что же это такое? Ну, конечно, хлеб — опиум для народа. Запомнит ли он это и будет ли в этом смысл при дневном свете? Хлеб — опиум для народа.
      — Послушайте, — сказал мистер Фрэзер сиделке, когда она вошла, — приведите сюда этого маленького худого мексиканца. Пожалуйста!
      — Как вам понравилось? — спросил мексиканец с порога.
      — Очень.
      — Это историческая мелодия, — сказал мексиканец. — Это мелодия истинной революции.
      — Послушайте, — сказал мистер Фрэзер, — почему людей оперируют без наркотика?
      — Не понимаю.
      — Почему не всякий опиум хорош для народа? Что вы хотите сделать с народом?
      — Он должен быть избавлен от невежества.
      — Не говорите глупостей. Образование — опиум для народа. Вы должны это знать. Вы сами учились.
      — Вы не верите в образование?
      — Нет, — сказал мистер Фрэзер. — В знание — да.
      — Я не понимаю вас.
      — Я и сам часто и с удовольствием не понимаю себя.
      — Вы хотите еще раз послушать «Кукарачу»? — тревожно спросил мексиканец.
      — Да, — сказал Фрэзер. — Сыграйте «Кукарачу» еще раз. Это лучше, чем радио.
     «Революция, — подумал мистер Фрэзер, — не опиум. Революция — катарсис, экстаз, который можно продлить только ценой тирании. Опиум нужен до и после». Голова у него была ясная, даже чересчур ясная.
     Вот они скоро уже уйдут, думал он, и унесут с собой «Кукарачу». Тогда он включит радио, ведь радио можно приглушить так, чтобы еле-еле было слышно.
     
     1933


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015