[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Хаггард Генри Райдер. Священный цветок

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  II. Аукционный зал

  III. Сэр Александр и Стивен

  IV. Зулус Мавово и готтентот Ханс

  V. Работорговец Хассан

VI. Невольничья дорога

  VII. Натиск невольников

  VIII. Магическое зеркало

  IX. Бауси -- король племени мазиту

  X. Смертный приговор

  XI. Прибытие Догиты

  XII. История брата Джона

  XIII. Город Рика

  XIV. Клятва Калуби

  XV. Мотомбо

  XVI. Боги

  XVII. Дом Священного Цветка

  XVIII. Роковые уколы

  XIX. Подлинный Священный Цветок

  XX. Битва у ворот

  ЭПИЛОГ

<< пред. <<   >> след. >>

      VI. Невольничья дорога
     
     Пришло двадцать носильщиков под конвоем пяти или шести арабов, вооруженных ружьями. Мы отправились посмотреть на них, взяв с собою Ханса и охотников. Это была толпа исхудалых, запуганных людей, принадлежавших, судя по их внешнему виду и прическам, к различным племенам. Передав их нам, арабы (или, вернее, один из них) вступили в оживленный разговор с Хассаном. О чем они говорили — я не знаю, так как Самми с нами не было. Тем не менее я догадался, что они обсуждают план освобождения Хассана. Если это и было так, то в конце концов они решили отказаться от этого намерения и пустились бежать вместе с остальными. Один из них, более смелый, нежели другие, обернулся и выстрелил в меня. Пуля просвистела мимо в нескольких ярдах от меня, так как эти арабы отвратительные стрелки. Это покушение на убийство так рассердило меня, что я решил не оставлять его безнаказанным. При мне было маленькое ружье «Интомби», то самое, из которого, как напомнил мне Ханс, я много лет тому назад стрелял по коршунам в краале Дингаана. Конечно, я мог бы убить араба, но мне не хотелось делать этого. Я мог прострелить ему ногу, но тогда нам пришлось бы либо ухаживать за ним, либо оставить его умирать. Поэтому я выбрал правую руку и прострелил ее выше локтя с расстояния около пятидесяти шагов.
      — Теперь этот низкий человек больше никогда не будет стрелять, — сказал я зулусам.
      — Хорошо, Макумазан, очень хорошо! — сказал Мавово. — Но почему ты не целился в голову, раз так хорошо умеешь стрелять? Эта пуля наполовину пропала.
     После этого я вступил в разговор с носильщиками. Бедняги думали, что они проданы новому хозяину. Я должен сказать, что они предназначались к вывозу в другие места, но должны были обрабатывать сады Хассана. Двое из них принадлежали племени мазиту, родственному зулусам, хотя и отделившемуся от них много лет тому назад. Они говорили на наречии, которое я понимал, хотя вначале это давалось мне с трудом. В основу его вошел зулусский язык, смешанный с языками других племен, женщин которых мазиту брали себе в жены.
     Среди носильщиков был один, настолько хорошо говоривший по-арабски, что Самми мог объясняться с ним. Я спросил мазиту, знают ли они дорогу, которая ведет в их страну. Они ответили, что знают, но что их страна находится очень далеко отсюда, на расстоянии целого месяца пути. Я сказал им, что если они поведут нас туда, то получат свободу и хорошую плату. При этом я прибавил, что если и остальные носильщики будут хорошо служить нам, то они тоже получат свободу, когда в них не будет надобности. Услышав это, бедняги печально улыбнулись и посмотрели на Хассана-бен-Магомета, сидевшего на ящике под конвоем Мавово и бросавшего на них и нас злобные взгляды.
     «Разве могут они стать свободными, пока жив этот человек?» — казалось, говорил их взгляд. Как будто для того, чтобы укрепить их сомнение, Хассан, понявший смысл моих слов, спросил, по какому праву мы обещаем свободу его рабам.
      — По праву этого, — сказал я, указав на английский флаг, который Стивен все еще держал в руках. — Кроме того, мы заплатим тебе за них, когда вернемся обратно.
      — Да, — пробормотал он, — ты заплатишь мне за это, англичанин, когда вернешься или, быть может, еще раньше этого!
     Мы смогли выступить не раньше трех часов пополудни. У нас было так много дел, что, вероятно, было бы благоразумнее подождать до следующего утра. Но нам не хотелось проводить в этом месте еще одну ночь.
     Каждый носильщик получил по одеялу и, казалось, эти бедные создания были чрезвычайно тронуты нашими подарками. Все вещи еще в Дурбане были разложены по ящикам, из которых каждый весил столько, сколько мог нести на себе один человек. На ослов были надеты вьючные седла. Эти животные оказались весьма полезными в нашем путешествии.
     Вьюки были укреплены на их спинах в непромокаемых кожаных мешках вместе с тыквенными бутылками и постельными циновками, которые Ханс откуда-то достал. Вероятно, он похитил их из покинутой деревни, а так как они были необходимы для нас, то я, сознаюсь, ничего ему не сказал. Мы взяли шесть или восемь козлят, бродивших недалеко, про запас, до того времени, пока не найдем дичи. За них я предложил Хассану плату, но когда вручил ему деньги, он в ярости швырнул их на землю. Я поднял их и со спокойной совестью спрятал обратно в карман.
     Наконец все было более или менее готово. Тогда возник вопрос, что делать с Хассаном. Зулусы, равно как и Ханс, хотели убить его, что Самми объяснил ему на своем превосходном арабском языке.
     Тут этот жестокий человек показал, каким трусом он был в глубине души. Он бросился на колени, плакал и взывал в нам во имя сострадательного Аллаха. Это продолжалось до тех пор, пока Мавово, которому весьма надоело, не пригрозил ему своим копьем, после чего тот замолчал.
     Стивен стоял за то, чтобы отпустить его — мысль, которая, казалось, имела свои преимущества, так как, отпустив его, мы, по крайней мере, избавились бы от его общества. Однако после некоторого размышления я решил, что лучше всего задержать его по крайней мере дня на два в качестве заложника, на случай, если арабы последуют за нами и нападут на нас. Сперва он отказался идти с нами, но ассегай одного из охотников, направленный на него, послужил доводом, на который он ничего не мог возразить.
     Наконец мы тронулись в путь. Впереди шел я с двумя проводниками, потом шли носильщики, потом половина охотников, за ними четыре осла под присмотром Ханса и Самми, потом Хассан и остальные охотники, за исключением Мавово, шедшего со Стивеном позади всех. Нет нужды говорить, что ружья наши были заряжены и все мы были готовы ко всяким случайностям.
     Единственная дорога, по которой, по словам наших проводников, нам предстояло идти, шла сначала на протяжении нескольких сот ярдов по берегу, потом сворачивала от него через деревню, где жил Хассан, так как он, по-видимому, не пользовался старым миссионерским домом. Когда мы проходили мимо небольшого скалистого откоса (не более десяти футов высотой) в том месте, где глубокий канал, ярдов в пятьдесят шириной, отделял материк от острова, с которого невольники перевозились на «Марию», возникло некоторое затруднение с ослами. Один из них сбросил с себя поклажу, другой начал брыкаться с явным намерением прыгнуть в воду вместе с нашим ценным грузом. Охотники из арьергарда бросились к нему, чтобы удержать его. Вдруг послышался сильный всплеск.
     «Осел упал в воду!» — мелькнуло у меня в голове. Но это был не осел, а Хассан. Воспользовавшись нашим замешательством и будучи превосходным пловцом, он бросился в воду и нырнул. Ярдах в двадцати от берега он вынырнул, потом снова нырнул, направляясь к острову. Я, безусловно, мог попасть из ружья ему в голову, но мне неприятно было стрелять по спасавшему свою жизнь человеку, словно это был гиппопотам или крокодил. Кроме того, я отдавал должное смелости его маневра. Поэтому я не стал стрелять и удержал от этого других.
     Когда наш бывший хозяин подплыл к острову, я увидел арабов, сбегавших со скалы, чтобы помочь ему выйти из воды. Либо они не покинули острова, либо снова заняли его, лишь только «Крокодил» скрылся из виду со своим трофеем. Чтобы снова захватить в плен Хассана, надо было напасть на гарнизон острова, что нам было не по силам. Поэтому я отдал приказание продолжать путь. Затруднение с ослами было устранено, и мое приказание было исполнено сразу. Счастье, что мы не замешкались, так как едва только наш караван двинулся дальше, как арабы с острова начали в нас стрелять. Но ни одна их пуля не достигла цели, так как мы скоро свернули в сторону и оказались за прикрытием. Кроме того, арабы, по своему обыкновению, стреляли очень скверно. Однако одна пуля попала в тюк, навьюченный на осла, разбила бутылку хорошей водки и повредила жестянку с консервированным маслом. Это так рассердило меня, что я, приказав другим продолжать путь, спрятался за дерево и ждал до тех пор, пока из-за скалы не показался грязный и изорванный тюрбан Хассана. Я прострелил этот тюрбан, но, к сожалению, не голову, на которой он был. Послав такой прощальный привет нашему хозяину, я спустился со скалы и догнал остальных.
     Теперь мы шли мимо деревни. Идти через нее я не решился, опасаясь засады.
     Деревня занимала большое пространство, окруженное крепким палисадом, и со стороны моря была скрыта большими холмами. В центре ее стоял большой дом восточного характера, в котором, несомненно, жил Хассан со своим гаремом. Когда мы прошли немного дальше, я, к своему удивлению, увидел пламя, пробивавшееся сквозь крышу этого дома, крытую пальмовыми ветками. Я не мог понять, как это могло случиться, но когда спустя два дня увидел у Ханса в ушах золотые серьги, а на руке золотой браслет, и, кроме того, заметил, что он и один из охотников располагают изрядным количеством британских соверенов [1] — правда всплыла наружу.
     
     [1] Соверен — английская золотая монета в 1 фунт стерлингов.
     
     Они незаметно пробрались через ворота в покинутую деревню, прошли к дому Хассана, похитили из женской половины украшения и деньги и, уходя, подожгли дом — «в оплату за разбитую бутылку водки», как объяснил Ханс. Я рассердился, но в конце концов понял, что теперь уже поздно предпринимать что-либо, и приказал ему и его товарищу поделиться золотом с остальными Охотниками и Самми. На долю каждого из них пришлось по восемь фунтов.
     Я должен заметить, что Хассан был прекрасным садоводом, так как сады, которые он разводил с помощью невольников, были чрезвычайно красивы и должны были приносить ему порядочный доход.
     Пройдя через эти сады, мы подошли к наклонной равнине, поросшей кустарником. Идти здесь было труднее, так как дорога была покрыта ползучими растениями. Я был очень рад, когда мы к закату солнца достигли гребня холма и очутились на открытой, плоской равнине, расстилавшейся до самого горизонта. В кустарнике мы легко могли подвергнуться нападению, но на открытом месте я боялся этого меньше. Хотя их лазутчики не теряли нас из вида, тем не менее в продолжение нескольких дней они ничего против нас не предпринимали.
     Найдя удобное место у ручья, мы расположились ночевать. Ночь была так хороша, что мы не разбили палаток. Впоследствии я сожалел, что мы не ушли подальше от воды, так как над болотами, прилегавшими к ручью, носились мириады москитов, отравлявших нам существование. На бедного Стивена, непривычного к ним, они набросились с особенной яростью, и на следующее утро он, покрытый следами их укусов, являл собою весьма печальное зрелище. Кроме того, наш покой нарушался необходимостью выставлять бдительную стражу, на случай, если арабы вздумали бы напасть на нас среди ночи, и на случай попытки наших носильщиков бежать от нас, похитив багаж. Перед тем как они улеглись спать, я объяснил им, что всякий из них, кто попытается бежать, будет застрелен и что если они останутся с нами, то с ними будут очень хорошо обращаться.
     Они ответили через двух мазиту, что им некуда идти и что они не хотят снова попасть в руки Хассана, о котором они говорили не иначе, как с содроганием, и указали при этом на свои покрытые шрамами спины и на следы на шеях, оставленные невольничьими хомутами. Их слова казались искренними, но на них, конечно, нельзя было вполне положиться.
     Убедившись на следующее утро, что ослы не разбежались и что вообще все обстоит благополучно, я вдруг заметил сквозь легкий туман какой-то белый предмет, который я сначала принял за маленькую птичку, сидящую на воткнутой в землю палке ярдах в пятидесяти от лагеря.
     Я направился к нему и увидел, что это не птица, а кусок бумаги, вложенный в расщепленную на конце палку, какие туземцы употребляют для переноски писем. Я развернул бумагу и с большим трудом (письмо было написано на плохом португальском языке) прочел следующее:
     
     Английские черти!
     Не думайте, что вы избавились от меня. Я знаю, куда вы идете, и если вы не погибнете в пути, то все равно умрете от моей руки. Я располагаю тремя сотнями храбрых, хорошо вооруженных людей, которые почитают Аллаха и жаждут крови христианских собак. С ними я последую за вами, и если вы попадете в мои руки живыми, вы узнаете, что значит умереть от огня или от солнца, будучи зарытыми в муравейник. Посмотрим, поможет ли вам тогда ваш английский военный корабль или ваш бог. Да постигнет вас беда, белые разбойники, грабящие честных людей!

     
     Это приятное послание не было подписано, но нетрудно было догадаться, кто был его анонимным автором. Я показал его Стивену. Он так был раздражен его содержанием, что пролил лекарство, которым лечил свой укушенный москитами глаз. Когда боль была наконец успокоена купаньем, мы состряпали такой ответ:
     
     Убийца, известный среди людей под именем Хассан-бен-Магомета!
     Поистине мы свершили грех, не повесив тебя, когда ты был в нашей власти. Такой ошибки мы больше не сделаем. О волк, питающийся кровью невинных! Твоя смерть близка, и мы уверены, что ты примешь ее от наших рук. Приходи со всеми своими приспешниками когда хочешь. Чем больше их придет с тобой, тем приятнее будет нам, желающим избавить мир от возможно большего числа негодяев.
     До скорого свидания.
     
     
     Аллан Квотермейн.
     Стивен Соммерс.

     
      — Превосходно, — сказал я, перечитав письмо.
      — Да, — ответил Стивен, — но, быть может, наше письмо несколько хвастливо по тону. Что будет, если этот джентльмен явится к нам с тремя сотнями вооруженных людей?
      — Так или иначе, мой милый, — ответил я, — мы поколотим его. У меня появилось хорошее предчувствие. Я уверен, что Хассану осталось жить не много. Подождите до тех пор, пока мы не увидим каравана с невольниками. Тогда вы поймете мои чувства. Я знаю этих людей. Наше маленькое пророчество окажет великолепное действие на нервы Хассана. Ханс, пойди и вложи это письмо в расщепленную палку. За ним скоро придет почтальон.
     Случилось, что спустя несколько дней мы действительно увидели невольничий караван, принадлежавший Хассану. Мы проходили по красивой и здоровой местности, направляясь на запад, вернее, на северо-запад.
     Земля здесь была плодородная и хорошо орошенная. Кустарник рос только по соседству с ручьями; более высокие места были открыты; кое-где виднелись отдельные деревья. Было ясно, что здесь когда-то, даже не особенно давно, было густое население, так как мы видели остатки многих деревень, вернее, городов с большими рыночными площадями. Они были либо сожжены огнем, либо просто покинуты. В некоторых из них осталось несколько стариков, добывавших себе пропитание в запущенных садах.
     Эти бедные люди, одиноко проводившие время на солнце или вяло работавшие на некогда плодородных полях, разбегались при нашем приближении, так как думали, что все вооруженные люди непременно должны быть работорговцами.
     Время от времени нам удавалось поймать некоторых из них и с помощью кого-нибудь из нашего отряда узнать их историю. Она всегда была одной и той же. Арабы-работорговцы под тем или иным предлогом восстанавливали племя против племени, потом принимали сторону более сильного племени и побеждали слабое, убивая при этом стариков и забирая молодых мужчин, женщин и детей (совсем маленьких детей они тоже убивали), чтобы продать их в рабство. По-видимому, все это началось лет двадцать тому назад, когда Хассан-бен-Магомет и его товарищи прибыли в Килву и заставили бежать миссионера.
     Вначале это ремесло было легким и прибыльным, так как «живой товар» был под рукой. Но постепенно все окрестные общины были истреблены. Огромное число людей было убито, а оставшиеся в живых были увезены на кораблях в неизвестные страны. Тогда работорговцам пришлось уходить дальше, в глубь страны, и производить свои набеги почти у самых границ земли великого народа мазиту, о котором я уже упоминал.
     Ходил слух, что работорговцы собираются напасть на этих мазиту, рассчитывая победить их с помощью своих ружей и открыть для себя новый, почти неисчерпаемый запас людского товара. А пока они занимались истреблением небольших племен, до сих пор избегших этой участи благодаря тому, что они жили среди холмов, покрытых непроходимым кустарником.
     Тропа, по которой мы шли, была невольничьей дорогой. Это нам скоро стало ясно по большому числу человеческих скелетов, лежавших в высокой траве по ее сторонам. На плечевых костях некоторых из них были тяжелые невольничьи хомуты, а на руках — веревки из пальмовых волокон. Эти скелеты, я полагаю, принадлежали умершим от истощения сил, но другие, судя по разбитым черепам, принадлежали убитым в пути.
     На восьмой день мы набрели на следы невольничьего каравана. Он направлялся к берегу, но по той или иной причине повернул обратно. Это могло быть потому, что его предводители были предупреждены о приближении нашего отряда. Или, быть может, они узнали о приближении другого каравана, бывшего в другом месте, и решили соединиться с ним.
     Идти по следам этих людей было легко. Сперва мы нашли труп мальчика лет десяти. Потом видели коршунов, пировавших над останками двух молодых мужчин, из которых один был застрелен, а другой убит топором. Их трупы, не знаю почему, были кое-как прикрыты травой. Пройдя еще две мили, мы услышали плач ребенка и скоро нашли его. Это была девочка лет четырех, похожая на живой скелет. При виде нас она поспешно уползла прочь на четвереньках, словно обезьяна. Стивен пошел за ней, а я с болью сердце отправился взять из нашего запаса жестянку консервированного молока. Вдруг Стивен позвал меня к себе голосом, полным ужаса. Я неохотно отправился к нему через кусты, зная, что он нашел что-нибудь ужасное. Там сидела молодая женщина, привязанная к стволу дерева, очевидно мать ребенка, так как он ухватился за ее ногу.
     Она была еще жива, хотя, наверное, умерла бы на заре следующего дня.
     Мы освободили ее, и зулусские охотники (довольно добросердечные люди, когда они не на войне) перенесли ее в лагерь. В конце концов мы с большим трудом спасли жизнь матери и ребенка. Я послал за двумя мазиту, с которыми теперь мог объясняться вполне хорошо, и спросил их, с какой целью работорговцы сделали это. Они пожали плечами, и один из них ответил с горьким смехом:
      — Эти арабы, господин, обладая черной душой, убивают тех, кто не в состоянии идти дальше, или где-нибудь привязывают их, чтобы они потом умерли. Если бы они просто оставляли уставших, те могли бы оправиться и спастись, а это делает арабов печальными. Они не могут допустить, чтобы их рабы были свободными и счастливыми.
      — Правда ли это? — гневно воскликнул Стивен, напомнив мне своего отца. — Хорошо, я отомщу им за это при первом удобном случае!
     Через сорок восемь часов ему такой случай представился.
     В этот день мы рано расположились лагерем по двум причинам. Во-первых, потому, что спасенная нами женщина и дитя были настолько слабы, что не могли идти без отдыха, а нести их было некому. Во-вторых, мы нашли идеальное место для ночлега. Это была покинутая деревня, через которую протекал ручей. Так как Мавово удалось застрелить самку антилопы с теленком, то мы приготовились к настоящему пиру.
     В то время как Самми готовил бульон для спасенной нами женщины, а мы со Стивеном смотрели на него и курили свои трубки, в сломанных воротах терновой ограды, или бома, показался Ханс и объявил, что в деревню пришли две партии арабов со многими невольниками.
     Мы выбежали из бома, чтобы посмотреть на них, и увидели два каравана, входивших с другой стороны деревни и располагавшихся лагерем на том месте, где некогда была рыночная площадь. Один из караванов был тот, по следам которого мы шли (хотя в продолжение нескольких последних часов мы шли стороной, так как не могли выносить таких зрелищ, какие я описывал выше). Он состоял приблизительно из двухсот пятидесяти невольников и свыше сорока человек стражи, вооруженных ружьями. Большинство последних, судя по платью, были арабами или полу-арабами. Во втором караване, который подошел с другой стороны, было не более сотни невольников и человек двадцать — тридцать стражи.
     
      — Теперь пообедаем, — сказал я, — а потом дадим о себе знать этим джентльменам, чтобы показать им, что мы их не боимся. Ханс, возьми флаг и привяжи его к верхушке этого дерева. Он покажет им, к какой нации мы принадлежим.
     Английский флаг был поднят. В бинокль было видно, как при виде его забегали в замешательстве работорговцы.
     Вначале я думал, что арабы снимутся с лагеря и уйдут. И в самом деле, они начали готовиться к этому, но потом оставили эту мысль, вероятно потому, что невольники были чрезвычайно утомлены и не могли до наступления ночи дойти до другого места, где была вода. В конце концов они остались и развели костры. Кроме того, я заметил, что они приняли меры предосторожности на случай нашего нападения, расставив часовых и заставив невольников построить из терновника бома вокруг лагеря.
      — Ну что, нанесем им визит? — спросил Стивен, когда мы окончили обед.
      — Нет, — отвечал я. — Я все обдумал и пришел к заключению, что лучше всего нам ничего не предпринимать. За это время арабы могли узнать, как мы поступили с их достойным хозяином, Хассаном, ибо, без сомнения, он сообщил им об этом. Поэтому, если мы пойдем к ним в лагерь, они могут сразу перебить нас. Или сначала предложат нам гостеприимство, а потом отравят нас или перережут нам глотки. Поэтому лучше оставаться здесь и ждать, что будет дальше.
     Стивен проворчал что-то относительно моей чрезмерной осторожности, но я не обратил на это внимания. Я сделал только одно: послал за Хансом и приказал ему взять одного из мазиту (я не решился рисковать обоими, так как они были нашими проводниками) и другого туземца (из взятых у Хассана), смелого человека, владевшего несколькими местными наречиями; я велел им пробраться, лишь только стемнеет, в лагерь работорговцев, разведать там все и, если будет возможно, подобраться к невольникам и объяснить им, что мы их друзья.
     Ханс кивнул головой в знак согласия, так как такое дело было ему вполне по душе, и ушел делать необходимые приготовления.
     Мы со Стивеном тоже кое-что предприняли для своей защиты: развели большие сторожевые костры и расставили часовых.
     Наступила ночь. Ханс и его товарищи потихоньку, словно змеи, отправились на разведку. Глубокая тишина изредка нарушалась меланхоличным пением, сменявшимся ужасными криками, когда арабы начинали хлестать своими бичами невольников. Один раз раздался выстрел.
      — Они заметили Ханса, — сказал Стивен.
      — Не думаю, — ответил я. — Если бы это было так, они стреляли бы больше чем один раз. Это либо случайный выстрел, либо они убили какого-нибудь невольника.
     
     После этого долго ничего не было слышно, пока, наконец, передо мною не появился Ханс, выросший словно из-под земли. За ним я увидел фигуры мазиту и другого охотника.
      — Ну, рассказывай, — сказал я.
      — Мы все разузнали, баас. Арабам все известно. Хассан послал им приказание убить бааса. Хорошо, что баас не пошел к ним. Они собираются напасть на нас завтра на заре, если мы не оставим этого места.
      — А если оставим? — спросил я.
      — Тогда, баас, они нападут на нас, лишь только мы тронемся с места.
      — Конечно. Еще что-нибудь скажешь, Ханс?
      — Да, баас. Эти два человека подползли к невольникам и говорили с ними. Невольники очень грустны. Многие из них умерли от боли сердца, потому что всех их оторвали от своих домов и они не знают, куда их ведут. Я сам видел, как умерла одна женщина. Она разговаривала с другими женщинами и казалась совсем здоровой, только сильно усталой. Вдруг она сказала громким голосом: «Я умираю, чтобы вернуться сюда в виде духа и преследовать этих демонов до тех пор, пока они сами не сделаются духами». Потом она призвала бога своего племени, сложила руки на груди и пала мертвой. Только, — прибавил Ханс, задумчиво сплевывая на землю, — она не совсем упала, потому что хомут удержал ее голову. Арабы сильно рассердились за то, что она прокляла их и умерла. Один из них подошел к ее трупу и ударил его ногой, а потом застрелил ее маленького мальчика, который был болен. К счастью, он не заметил нас, потому что мы были в темноте и далеко от огня.
      — А еще что, Ханс?
      — Эти люди, баас, отдали свои ножи двум самым сильным невольникам, чтобы они могли перерезать веревки, которыми они связаны, и освободить себя и своих братьев. Но, быть может, арабы найдут эти ножи. Тогда мазиту и другой человек потеряют их. Вот и все. Нет ли у бааса немного табака?
      — Теперь, — сказал я Стивену после ухода Ханса, — нам остается либо немедленно попробовать бежать от этих джентльменов — правда, тогда нам придется бросить на произвол судьбы эту женщину с ребенком, — либо остаться здесь и ждать нападения.
      — Я никуда не уйду, — мрачно сказал Стивен. — Было бы низостью покинуть эту несчастную женщину. Кроме того, нам не удастся уйти. Ведь Ханс говорит, что они следят за нами.
      — Тогда придется ждать нападения.
      — Есть третий выход, Квотермейн: напасть на них.
      — Это идея! — сказал я. — Пошлем за Мавово.
     Мавово пришел и сел перед нами. Я рассказал ему, в чем дело.
      — У моего народа есть обычай не ждать, пока нападут на тебя, а нападать самому. Однако, мой отец, на этот раз мое сердце против этого. Ханс говорит, что этих желтых собак шестьдесят и что все они вооружены винтовками. Между тем нас всего пятнадцать человек, так как мы не можем положиться на носильщиков. Кроме того, он говорит, что их лагерь укреплен и охраняется часовыми. Поэтому трудно будет застигнуть их врасплох. Но мы, отец, тоже в укрепленном месте, и нас тоже невозможно застигнуть врасплох. Кроме того, люди, которые мучат и убивают женщин и детей, должны быть трусами. Поэтому я говорю: «Подожди, пока буйвол либо сам нападет, либо убежит». Но окончательное слово за тобой, мудрый Макумазан, Бодрствующий В Ночи. Говори ты, состарившийся в войнах, я повинуюсь тебе.
      — Ты говоришь хорошо, — ответил я. — Но вот что еще пришло мне на ум: арабы могут спрятаться за невольников и нам придется стрелять по ним, не причиняя арабам вреда. Итак, Стивен, мне кажется, что мы всесторонне обсудили положение.
      — Да, Квотермейн. Только я думаю, что Мавово не прав, думая, что эти негодяи могут изменить свое намерение и уйти.
      — Вы, молодой человек, становитесь очень кровожадным для орхидиста, — заметил я, смотря на него. — Что касается меня, то я надеюсь, что Мавово прав.
      — До сих пор я был очень мирным человеком, — ответил Стивен. — Но вид этих невольников, эта женщина, привязанная к дереву и обреченная на смерть...
      — Это вполне естественное чувство, — сказал я. — Однако, раз мы пришли к определенному решению, надо приняться за дело и позаботиться, чтобы эти арабские джентльмены встретили с нашей стороны надлежащий прием, когда вздумают нанести нам визит.
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015