[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Хаггард Генри Райдер. Священный цветок

 
Начало сайта

Другие произведения автора

  Начало произведения

  II. Аукционный зал

  III. Сэр Александр и Стивен

  IV. Зулус Мавово и готтентот Ханс

  V. Работорговец Хассан

  VI. Невольничья дорога

  VII. Натиск невольников

  VIII. Магическое зеркало

  IX. Бауси -- король племени мазиту

  X. Смертный приговор

  XI. Прибытие Догиты

  XII. История брата Джона

  XIII. Город Рика

XIV. Клятва Калуби

  XV. Мотомбо

  XVI. Боги

  XVII. Дом Священного Цветка

  XVIII. Роковые уколы

  XIX. Подлинный Священный Цветок

  XX. Битва у ворот

  ЭПИЛОГ

<< пред. <<   >> след. >>

      XIV. Клятва Калуби
     
      — Тише! Молчите! — прошептал я, и все поняли меня, если даже не разобрали моих слов. Потом, с трудом овладев собою (ибо при виде этой адской картины я едва не лишился чувств), я обернулся к Комбе, стоявшему в двух шагах от нас. По-видимому, он был смущен сознанием того, что сделал некоторую ошибку. Это было заметно по нервному подергиванию его спины. С минуту он стоял неподвижно, потом обернулся ко мне и спросил, не заметили ли мы чего-нибудь.
      — Да, — ответил я безразличным тоном, — мы видели много людей, собравшихся вокруг огня, и больше ничего.
     Он пытливо заглядывал на наши лица, но ничего в них не мог прочесть, так как светившая теперь полная луна, к счастью, спряталась за тучу. Я слышал, как он вздохнул с облегчением. Потом он сказал:
      — По установленному у нас обычаю в те ночи, когда меняется луна, Калуби и старейшины жарят овцу, которую съедают все вместе. Следуйте за мной, белые господа.
     Он повел нас вокруг упомянутого длинного строения (на которое мы даже не взглянули) в конец сада, к двум красивым хижинам, о которых я уже говорил. Здесь он хлопнул в ладоши. Неизвестно откуда появилась женщина, которой он сказал что-то шепотом. Она ушла и вскоре возвратилась с четырьмя или пятью другими женщинами, несшими глиняные лампы, наполненные маслом, в котором плавали светильники, сделанные из пальмовых волокон. Эти лампы были поставлены в хижины — очень чистые и удобные помещения, снабженные деревянными стульями и подобием низкого стола, резные ножки которого были сделаны в виде ног антилопы. В конце хижины находился деревянный помост, на котором лежали матрацы, набитые какими-то мягкими волокнами и покрытые циновками.
      — Здесь вам будет удобно, — сказал Комба, — ибо разве вы, белые господа, не почетные гости народа понго? Сейчас вам принесут пищу, — (при этом слове я содрогнулся), — а после еды, если вам будет угодно, вы пойдете в Дом Празднеств, где вас примут Калуби и его советники. Вы поговорите с ним перед сном. Если вам что-нибудь понадобится, ударьте в этот кувшин палкой, — и он указал на какой-то медный предмет, стоявший в саду, окружавшем хижины, недалеко от того места, где женщины уже разводили огонь, — тогда придет служанка и сделает все, что нужно. Смотрите, вот ваши вещи; из них ничего не пропало. Вот вода для умывания. А теперь я должен идти к Калуби, чтобы рассказать ему обо всем.
     Он учтиво поклонился и вышел. Вслед за ним ушли (вероятно, за нашим ужином) и красивые молчаливые женщины, и мы наконец остались одни.
      — Клянусь своей теткой, — сказал Стивен, обмахиваясь носовым платком, — я видел, как они поджаривали ту леди! Я часто слышал о людоедах, взять хотя бы этих невольников... но видеть их в действительности... брр... это ужасно!
      — Что толку поминать отсутствующую тетушку, если у вас таковая имеется? Чего вы ожидали, когда настаивали на поездке в этот ад? — мрачно спросил я.
      — Не знаю, старина. У меня правило: не заботиться о том, что меня ожидает. Вот почему я никогда не мог поладить со своим бедным отцом. Но скажите, неужели нам действительно придется, подобно святому Лаврентию, попасть на эту решетку? [1]
     
     [1] Святой Лаврентий — римский дьякон, сожженный на положенной на раскаленные угли железной решетке во время гонений на христиан в 258 году.
     
      — Конечно, — ответил я, — и вы не будете иметь права жаловаться, так как старый Бабемба предупреждал вас об этом.
      — Положим, я буду вправе жаловаться, так же, как и вы, брат Джон, не правда ли?
     Брат Джон вышел из задумчивости и погладил свою длинную бороду.
      — Если бы этот случай, мистер Соммерс, — сказал он задумчиво, — являлся мученичеством за веру, как это было со святым, о котором вы упомянули, я бы ничего не имел против, по крайней мере теоретически. Но, смотря на это с другой точки зрения, я должен признаться, что мне совсем не нравится перспектива быть зажаренным и съеденным этими отвратительными дикарями. Однако я не вижу причины, почему мы должны непременно сделаться жертвой этого местного обычая.
     Будучи в весьма подавленном настроении, я хотел возразить ему, но в этот момент в дверях хижины показалась голова Ханса, который сказал:
      — Несут ужин, баас, очень хороший ужин!
     Мы вышли в сад, где высокие бесстрастные женщины расставляли на земле множество деревянных мисок, содержимое которых мы ясно могли рассмотреть при ярком свете луны. В некоторых из них было мясо, политое каким-то соусом, не позволявшим судить, какое именно это мясо. Я полагаю, что это была баранина, но... кто мог поручиться за это? Другие кушанья были приготовлены из растительных продуктов. Например, тут было целое блюдо поджаренных хлебных колосьев и вареная тыква, не говоря уже о нескольких больших чашках кислого молока. Глядя на эти кушанья, я вдруг проникся принципами вегетарианства, о которых постоянно твердил мне брат Джон.
      — Вы совершенно правы, — нервно сказал я ему, — утверждая, что в жарком климате полезнее всего растительная пища. По крайней мере, я решил попробовать питаться в течение нескольких дней исключительно ею.
     С этими словами я, отбросив дальнейшие церемонии, захватил четыре верхних поджаренных колоса и верхнюю часть тыквы, которую срезал ножом. Как бы то ни было, я взял ту часть, которая не касалась миски, ибо кто знал, что бывало в ней и как ее мыли?
     Стивен, по-видимому, тоже ухватился за эту мысль, так как он тоже предпочел мясу тыкву и поджаренные колосья; точно так же и Мавово, и убежденный сторонник мясной пищи — Ханс. Только простосердечный Джерри ел с аппетитом мясные блюда и нашел их очень вкусными. Я думаю, что он, пройдя через ворота последним, не рассмотрел того, что лежало на решетке.
     Наконец мы окончили свой простой ужин (когда вы очень голодны, тогда требуется много времени, чтобы насытиться такой легкой пищей, как эта тыква; вот, я полагаю, почему нам кажется, что жвачные животные беспрестанно едят) и запили его водой, предпочтя последнюю вязкому на вид молоку, которое мы предоставили туземцам.
      — Алан, — тихо сказал мне брат Джон, когда мы закурили свои трубки, — тот человек, который стоял перед решеткой спиной к нам, был Калуби. Я узнал его при свете огня по отсутствию пальца на поднятой руке.
      — Что ж, если мы хотим добиться чего-нибудь, нам надо обработать его, — ответил я. — Но вот вопрос: удастся ли нам пойти дальше... этой решетки? Я убежден, что нас заманили сюда для того, чтобы съесть.
     Прежде чем брат Джон успел ответить, пришел Комба и, осведомившись, хорошо ли мы поели, сообщил, что Калуби и старейшины готовы нас принять. Мы взяли с собой приготовленные заранее подарки и отправились все, за исключением Джерри, которого оставили сторожить наши вещи.
     Комба повел нас к Дому Празднеств, где огонь, который горел в яме, уже догорел или был потушен, и ужасная решетка была убрана, циновки, висевшие между столбами, были подняты и все было освещено ярким светом. Восемь седоволосых старейшин, с Калуби в центре, сидели лицом к воротам на деревянных стульях, расположенных полукругом. Этот Калуби был высоким мужчиной средних лет, с лицом самым нервным из всех, какие я когда-либо встречал. Оно все время подергивалось.
     Руки Калуби ни на минуту не оставались в покое. Его глаза, насколько я мог рассмотреть их при таком освещении, были полны ужаса. Он встал и поклонился нам, но его советники остались сидеть, встретив нас легким хлопаньем в ладоши, продолжавшимся довольно долго. Это, по-видимому, служило у понго приветствием.
     Мы сделали ответный поклон, после чего сели на приготовленные для нас стулья. Брат Джон занял среднее место. Мавово и Ханс стали позади нас; последний опирался на свою большую бамбуковую палку. После этого Калуби приказал Комбе, к которому он обращался официально, называя его «Миновавшим бога» и «Будущим Калуби» (мне показалось, что он волнуется, произнося эти слова), дать отчет о своей миссии и объяснить, как случилось то, что он имеет честь видеть здесь белых господ. Комба повиновался. Он дал короткий, но исчерпывающий отчет о своем путешествии в город Безу, называя при этом Калуби самыми почетными именами, как, например: «Неограниченный повелитель», «Господин, ноги которого я целую», «Тот, чьи глаза — огонь и язык — меч», «Тот, по мановению которого люди умирают», «Устроитель жертвоприношений», «Первый вкуситель священной пищи», «Любимый богами» (при этом названии Калуби съежился, будто его кололи копьем), «Второй после священнейшего и древнейшего Мотомбо, пришедшего с неба и говорящего его голосом» и т.п. Он рассказал, как, во исполнение приказания Мотомбо, он пригласил в Страну Понго белых господ, которые пришли сюда в качестве послов мазиту, так как никто из последних не отозвался на приглашение короля Бауси взять на себя эту обязанность. Только он, опять же согласно приказанию Мотомбо, поставил условием, чтобы никто из них не брал с собой магического оружия, изрыгающего дым и смерть.
     При этом известии выразительное лицо Калуби выдало сильное душевное волнение, что, по-видимому, не укрылось от Комбы. Однако он ничего не сказал и после некоторой паузы продолжал свой рассказ. Он сказал, что при нас такого оружия действительно нет, так как он и его товарищи, не удовлетворившись нашим словом, обыскали наш багаж перед оставлением Земли Мазиту. Поэтому, прибавил он, нет причины опасаться, что мы приведем в исполнение древнее пророчество о том, что когда в Земле Понго прогремит ружейный выстрел, боги покинут ее и народ понго перестанет быть народом.
     Окончив свою речь, он скромно сел позади нас.
     Потом Калуби, выразив формальное согласие считать нас послами Бауси, короля мазиту, долго говорил о преимуществах продолжительного мира между двумя народами. В конце концов он предложил свои условия мира, которые, по-видимому, были выработаны заранее. Излагать их подробно я считаю излишним, так как мир все равно никогда не был заключен и, кроме того, я сомневаюсь, действительно ли понго намеревались заключить его.
     Достаточно сказать, что эти условия касались заключения браков, свободной торговли между двумя странами, кровного братства и других вещей, о которых я уже забыл. Все это должно было быть скреплено браком Бауси с дочерью Калуби и Калуби с дочерью Бауси.
     Мы молча слушали его и, когда он окончил свою речь, сделали вид, что обсуждаем его предложение. Потом слово взял я. Я говорил от имени брата Джона (который, как я объяснил, был слишком важным лицом для того, чтобы говорить самому), что предложения Калуби кажутся нам честными и приемлемыми, и что мы будем счастливы передать их Бауси, когда вернемся в Землю Мазиту.
     Калуби выразил при этом большое удовольствие, но, между прочим, заметил, что все это прежде всего должно быть представлено на утверждение Мотомбо, без одобрения которого ни один договор у понго не считается законным. Он прибавил, что предлагает нам, если мы хотим, посетить завтра Его Святость, отправившись к нему через три часа после восхода солнца, так как он живет далеко от города Рики, на расстоянии целого дня пути. После небольшого совещания мы ответили, что, хотя у нас мало свободного временя, тем не менее мы, белые господа, понимая, что Мотомбо стар и не может посетить нас, согласны продлить свое пребывание в Земле Понго и посетить его. А теперь мы чувствуем усталость и хотим спать.
     Потом мы поднесли Калуби свои подарки, которые были благосклонно приняты с уведомлением, что ответные подарки будут сделаны нам перед оставлением нами Страны Понго.
     После этого Калуби взял маленькую палочку и сломал ее в знак того, что совещание окончено. Мы пожелали спокойной ночи ему и его советникам и удалились в свои хижины. В пояснение к дальнейшему я должен, прибавить, что на этот раз нас провожали два советника, а не Комба. Когда мы поднялись с мест, чтобы проститься с Калуби, я заметил, что Комбы уже нет на собрании. Когда он ушел — я не могу сказать, так как он сидел позади нас в тени и никто из нас не мог заметить его ухода.
      — Как все это надо понимать? — спросил я, когда дверь была заперта.
     Брат Джон только покачал головой и ничего не сказал. В те дни он, казалось, жил в стране грез. За него ответил Стивен.
      — Вздор! Пустая болтовня! Эти парни людоеды и что-то скрывают. Они задумали все, что угодно, только не мир с мазиту!
      — Я с вами вполне согласен, — сказал я. — Если бы их целью действительно был мир, они бы больше торговались, настаивали бы на более выгодных условиях, на выдаче заложников и прочем. Кроме того, они прежде всего добились бы согласия своего Мотомбо. Ясно, что хозяин здесь он, а не Калуби, который только его орудие. Если бы их единственной целью был мир, он должен был бы сказать свое слово первым, если только он не миф, а существует в действительности. Лично я того мнения, что для нас было бы самым разумным оставить Мотомбо в покое и завтра же утром бежать отсюда в Землю Мазиту на первой попавшейся лодке.
      — Я намерен посетить этого Мотомбо, — решительно прервал меня брат Джон.
      — Это уже решено, — сказал Стивен. — Что толку начинать все сначала?
      — Нет, — с раздражением ответил я, — лучше скажите: что толку спорить с сумасшедшими? Поэтому лучше всего ляжем спать, так как это, вероятно, наш последний сон.
      — Великолепно! — сказал Стивен, снимая с себя куртку и складывая ее вдвое, чтобы положить ее себе под голову. — Подождите минуту, — прибавил он, — я встряхну это одеяло. Оно покрыто каким-то сором.
     С этими словами он встряхнул одеяло.
      — Сором? — с подозрением сказал я. — Почему вы не подождали встряхивать его, чтобы дать мне возможность посмотреть, что это за сор? Раньше я ничего на нем не видел.
      — Должно быть, по крыше бегают крысы, — беспечно сказал Стивен.
     Не удовлетворившись этим объяснением, я начал осматривать потолок и глиняные стены хижины, которые были расписаны замысловатым узором, при слабом свете примитивных ламп. В это время в дверь постучали. Забыв о трухе, я открыл ее. В хижину вошел Ханс.
      — Один из этих дьявольских людоедов хочет поговорить с баасом. Мавово не пускает его сюда.
      — Пусть он войдет, — ответил я, так как мне казалось, что нам лучше всего не проявлять смущения. — Только будьте настороже, пока он будет с нами.
     Ханс что-то шепнул через плечо, и в следующий момент в хижину вошел, или, вернее, впрыгнул высокий мужчина, закутанный с головы до ног в белое одеяние, придававшее ему вид призрака, и тщательно запер за собою дверь.
      — Кто ты? — спросил я.
     Вместо ответа он открыл свое лицо, и я увидел, что перед нами стоит сам Калуби.
      — Я хочу поговорить наедине с белым господином Догитой, — сказал он хриплым голосом, — и это надо сделать сейчас, так как потом это будет невозможно.
     Брат Джон встал и посмотрел на него.
      — Как поживаешь, мой друг Калуби? — спросил он. — Я вижу, что твоя рана зажила.
      — Да, да, но я хочу поговорить с тобой наедине.
      — Нет, — ответил брат Джон, — если ты хочешь что-нибудь сказать, ты должен сказать это нам всем или совсем не говорить, так как все, что знаю я, должны знать и эти белые господа.
      — Могу ли я довериться им? — пробормотал Калуби.
      — Так же, как и мне. Поэтому либо говори, либо уходи. Но наш разговор здесь могут подслушать...
      — Нет, Догита! Стены хижины достаточно толсты. На крыше никого нет, ибо я сам осмотрел все кругом. Нам будет слышно, если кто-нибудь попытается взобраться туда. Кроме того, его заметят ваши люди, которые стерегут дверь. Никто не услышит нас, разве только боги.
      — Тогда испытаем богов, Калуби. Говори смело, мои братья знают твою историю.
      — Господа мои! — начал он, вращая глазами словно затравленный зверь. — Я в ужасном положении. С тех пор как я видел тебя, Догита, я должен был еще раз посетить Белого бога, живущего в лесу, на горе, и разбросать там священные семена. Но я притворился больным, и Комба, «Будущий-Калуби-миновавший-бога», взял на себя эту обязанность и вернулся невредимым. Завтра полнолуние, и я, как Калуби, должен снова посетить бога и разбросать семена. Он убьет меня, о Догита, убьет меня, которого он уже однажды укусил! Он, без сомнения, убьет меня, если я не смогу убить его. Вместо меня будет царствовать Комба, который убьет вас посредством «жаркой смерти». Вас принесут в жертву богам, чтобы женщины понго еще раз стали матерями многих детей. Да-да, если вы не сможете убить бога, живущего в лесу, все вы должны будете умереть!
      — Все это хорошо, — сказал брат Джон. — Но если даже мы убьем бога, то поможет ли нам это избежать Мотомбо и твоего народа? Они наверняка убьют нас за оскорбление святыни.
      — Нет, Догита. Если умрет бог, умрет и Мотомбо. Это издревле известно. Вот почему Мотомбо сторожит бога, словно мать свое дитя. До тех пор, пока не отыщется новый бог, нами будет править Мать Священного Цветка, а она милосердна и никому не причиняет зла. Я буду править ее именем и, конечно, предам смерти своих врагов, особенно этого колдуна Комбу.
     Тут я услышал слабый звук, похожий на шипение змеи; но он не повторился, и я, ничего не заметив, решил, что это мне просто почудилось.
      — Кроме того, — продолжал Калуби, — я дам вам много золота и всяких даров, каких вы только пожелаете, и доставлю вас целыми и невредимыми в страну ваших друзей мазиту.
      — Постой, — вмешался я, — надо выяснить все получше. Вы, Джон, переводите все Стивену. Прежде всего скажи мне, друг Калуби, что это за бог, о котором ты говоришь?
      — Это огромная обезьяна, о господин Макумазан, белая от возраста или, быть может, с самого рождения. Она вдвое больше любого человека и сильнее двадцати человек. Она может сломать в руках человека, как я ломаю тростинку, или откусить ему голову, как откусила мне в виде предостережения палец. Ибо так она поступает со всеми Калуби, когда они надоедают ей. Сначала она откусывает им палец, но позволяет им уйти, потом ломает их, словно тростник, и вместе с ними — всех тех, кто обречен быть принесенным в жертву.
      — Ага, это большая обезьяна! — сказал я. — Я так и думал. А как давно это животное считается у вас богом?
      — Не знаю. С самого начала. Оно существовало всегда, так же, как и Мотомбо, ибо они — одно.
      — Все это вздор, — сказал я по-английски; потом прибавил: — А что это за Мать Священного Цветка? Она тоже существовала всегда и живет в том же месте, где и бог-обезьяна?
      — Нет, господин Макумазан, она умирает, как и все смертные. Ей наследуют те, кто может занять ее место. Так, теперешняя Мать — белая женщина средних лет, принадлежащая к вашей расе. Когда она умрет, ее место займет ее дочь, которая тоже белая и очень красивая. После ее смерти найдутся другие белые женщины, быть может из числа рожденных от черных родителей.
      — А сколько лет этой дочери, — спросил брат Джон изменившимся голосом, — и кто ее отец?
      — Она родилась, Догита, свыше двадцати лет тому назад, после того как Мать Цветка была взята в плен и приведена сюда, в Землю Понго. Мать Цветка говорила, что отцом этой девушки был белый человек, за которого она вышла замуж, но который умер.
     Голова брата Джона опустилась на грудь, и его глаза закрылись, будто он погрузился в сон.
      — А живет Мать Цветка, — продолжал Калуби, — на острове, среди озера, находящегося на вершине горы, которая окружена водой. Она не имеет ничего общего с Белым богом, но женщины, которые прислуживают ей, по временам переплывают через озеро, чтобы присмотреть за полем, где Калуби разбрасывают семена. Из этих семян вырастает хлеб, служащий пищей Белому богу.
      — Прекрасно, — сказал я, — все это понятно. Теперь скажи, каков твой план? Как мы попадем в то место, где живет эта большая обезьяна, а если и попадем туда, то как нам убить это животное, раз твой наследник Комба запретил нам взять с собой огнестрельное оружие?
      — О господин Макумазан! Пусть зубы бога встретятся в мозгу Комбы за содеянное им! Пророчество, о котором он говорил тебе, совсем не древнего происхождения. Оно появилось в нашей земле не более месяца тому назад, хотя я не знаю, исходило ли оно от Комбы или от Мотомбо. Никто, кроме меня и весьма немногих из нашего племени, не слышал о железных трубах, выбрасывающих смерть, и я не знаю, откуда взялось это пророчество.
      — Я тоже не знаю этого, Калуби. Но ответь мне на мои вопросы.
      — Ты спрашиваешь, как вы попадете в лес (ибо Белый бог живет в лесу, на склоне горы)? Это случится очень просто, так как Мотомбо и народ убеждены, что я заманил вас сюда для того, чтобы принести вас в жертву, чего они желают по разным причинам, — он очень выразительно посмотрел на полную фигуру Стивена. — А как убить вам бога без своих железных труб, — я не знаю. Но вы очень храбрые и великие маги. Наверно, вы сами найдете для этого какой-нибудь способ.
     Брат Джон, казалось, снова очнулся.
      — Да, — сказал он, — мы найдем какой-нибудь способ. Мы не боимся обезьяны, которую ты называешь богом. Но сделаем мы это только за плату. Без платы мы не станем убивать это зверя и пытаться спасти тебя от смерти.
      — За какую же плату? — нервно спросил Калуби. — Я могу дать вам много женщин, скота. Но вам не нужно женщин, а скот вы все равно не сможете переправить через озеро. Я уже обещал вам золото и слоновую кость. Больше у меня ничего нет.
      — В виде платы мы требуем у тебя, о Калуби, белую женщину, называемую Матерью Священного Цветка, и ее дочь.
      — И кроме того, — прибавил Стивен которому я перевел эти слова, — весь Священный Цветок, выкопанный с корнем.
     Услышав эти «скромные» требования, бедный Калуби чуть не сошел с ума.
      — Вы понимаете, — спросил он, почти задыхаясь, — что вы требуете богов моей страны?
      — Вполне понимаем, — спокойно ответил брат Джон, — богов твоей страны, ни больше ни меньше.
     Калуби сделал движение, будто собирался покинуть хижину, но я поймал его за руку и сказал:
      — Постой, дружище. Ты просишь нас, чтобы мы, подвергаясь большой опасности, убили одного из богов твоей страны, — величайшего из них — для спасения твоей жизни. Прекрасно. В уплату за это мы просим тебя подарить нам остальных богов твоей страны и перевезти нас с ними через озеро. Принимаешь ли ты наше предложение или нет?
      — Нет, — мрачно сказал Калуби, — если я соглашусь на это, я навлеку на свой дух последнее проклятие. Оно слишком ужасно для того, чтобы говорить о нем.
      — А отказываясь, ты навлекаешь на свое тело первое проклятие. Через каких-нибудь несколько часов ты будешь убит обезьяной, которую называешь своим богом. Да, убит и потом зажарен и съеден в качестве жертвы. Не правда ли?
     Калуби кивнул головой и застонал.
      — Что касается нас, — продолжал я, — то мы рады твоему отказу, так как теперь мы избавимся от трудного и опасного дела и вернемся в Землю Мазиту целыми и невредимыми.
      — Как вы вернетесь в Землю Мазиту, о господин Макумазан, если, даже избавившись от зубов бога, вы осуждены на «жаркую смерть»?
      — Очень просто, Калуби. Мы скажем Комбе о твоем злом умысле против своего бога и о том, что отказались слушать тебя. Это нам легко будет доказать, пока ты находишься здесь, где тебя никто не ожидал бы найти. Я пойду и ударю в кувшин, который стоит за дверями. На звук его непременно кто-нибудь придет, хотя теперь и поздно. Стой спокойно! У нас есть ножи, а у наших слуг — копья.
     Несчастный Калуби бросился к моим ногам.
      — Господин! — сказал он. — Я отдам вам Мать Священного Цветка и ее дочь вместе с самим Священным Цветком, выкопанным с корнем, и клянусь, что если смогу, то переправлю вас через озеро целыми и невредимыми. Только я прошу вас, чтобы вы взяли меня с собой, так как после этого я не посмею остаться здесь. Ох, зачем я родился на свет? Зачем родился?
     Он начал плакать.
      — Этот вопрос, о Калуби, задавали уже многие, но никто не получил на него ответа, хотя, вероятно, ответить на него все-таки можно, — мягко сказал я.
     Мне было очень жаль этого несчастного человека, заблудившегося в аду суеверия.
      — Однако, — продолжал я, — мне кажется, что ты поступил мудро. Пока ты будешь верен нам, мы будем молчать. Но если только ты попытаешься предать нас, то мы, которые не так беззащитны, как кажется, сами предадим тебя и умереть придется тебе, а не нам. Итак, это решено?
      — Да, решено, белый господин! Но не брани меня, если дело примет плохой оборот. Боги знают все, а они — демоны, которым человеческие страдания доставляют удовольствие. Они смеются над всякими договорами и подвергают мучениям тех, кто наносит им оскорбление. Но что будет, то будет. Я поклянусь, что останусь верен вам, такой клятвой, которая не может быть нарушена.
     Он вытащил из-за пояса нож и проколол им кончик своего языка; из проколотого места закапала на пол кровь.
      — Если я нарушу свою клятву, — сказал он, — пусть мое тело похолодеет, как холодеет эта кровь, пусть оно сгниет, как сгниет эта кровь! Пусть мой дух затеряется в мире призраков и исчезнет в нем, как исчезнет в воздухе и в прахе земном эта кровь!
     Эта ужасная сцена произвела на меня сильное впечатление. Оно усиливалось появившимся у меня убеждением, что этому несчастному человеку не избежать своей судьбы.
     Мы ничего не сказали. В следующий момент он закрыл лицо своей белой одеждой и выскользнул из хижины.
      — Боюсь, что мы ведем с этим парнем не вполне чистую игру, — как бы с угрызениями совести сказал Стивен.
      — Белая женщина и ее дочь... — пробормотал брат Джон.
      — Да, — размышлял вслух Стивен, — это можно оправдать желанием вырвать из ада двух белых женщин. А желание достать орхидею можно оправдать желанием не разлучать бедняжек с цветком. Это действует успокоительно на совесть.
      — Надеюсь, что вы найдете в этом некоторое утешение, когда все мы попадем на железную решетку, на которой, как я заметил, найдется достаточно места для троих, — саркастически заметил я. — А теперь молчите, так как я хочу спать.
     К сожалению, я должен прибавить, что это желание осталось только желанием. Но если я не мог уснуть, то я мог, по крайней мере, думать. И передумал я о многом.
     Сперва я думал о понго и их богах. Кто они и почему поклоняются таким странным богам? Но я скоро оставил этот вопрос, так как он одинаково применим к дюжине других религий, скрытых на обширном африканском материке. Ответ на него можно было бы найти в тайниках человеческой души, которая видит вокруг себя только смерть, ужас и зло и олицетворяет их — в том или ином причудливом виде — в своих богах или, вернее, демонах, которых постоянно надо умилостивлять. Такие боги — не что иное, как создания, в которых вселился дух Бога или Дьявола. Эти духи бывают различны и представляют собою отдельные эмблемы и свойства.
     Так, большая обезьяна, быть может, представляет собой Сатану, князя зла и крови. Священный Цветок символизирует плодородие, произрастание на земле растений, служащих человеку пищей. Мать Цветка представляет милосердие и доброту — вот почему она должна быть непременно белой. По этой причине она живет не в темном лесу, а на горе, ближе к свету...
     Что касается самих понго, то они, по-видимому, вымирающее племя, потомки более высокой расы, вырождающиеся благодаря бракам между членами одних и тех же семейств. Весьма вероятно, что вначале они людоедствовали только случайно или по какой-нибудь религиозной причине. Потом, во время какого-нибудь неурожая, они стали очень религиозными в этом отношении, и эта привычка сильно укоренилась в них. По крайней мере, мне известно, что эта ужасная пища предпочитается африканскими людоедами всякой другой. Я нисколько не сомневаюсь, что, хотя Калуби сам пригласил нас сюда в безумной надежде, что мы спасем его от ужасной смерти в руках дьявола, которому он служит — Комба и старейшины по внушению пророка, называемого Мотомбо, наперед решили, что мы должны быть убиты и съедены в качестве жертвы богам. Как мы, лишенные всякого оружия, можем избежать этой участи — я совсем не мог себе представить. Однако что бы там ни было, мы должны идти до конца...
     Брат Джон, или, называя его настоящим именем, Джон Эверсли, убежден, что заключенная на горе женщина — не кто иная, как утраченная им жена, которую он разыскивает в продолжение свыше двадцати лет, а вторая белая женщина, о которой он слышал сегодня вечером, — странно сказать, — его собственная дочь... При таком положении мы должны твердо идти вперед и либо спасти их, либо умереть...
     Наконец я заснул и увидел очень странный сон...
     

<< пред. <<   >> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015