Начало сайта Другие произведения автора   Начало произведения   Еще кусочек текста   Еще кусочек текста   Еще кусочек текста   Еще кусочек текста   Еще кусочек текста   Еще кусочек текста   Еще кусочек текста Еще кусочек текста

<< пред. <<                     День длинный, серединный, на самой макушке лета, еще и не собирался угасать, дышал жаром и томлением предчувствий, а у старика уже совсем не было сил хотя бы сдвинуться с места. Но все же шелест летучих листьев и редкие, нет-нет вскрикивающие голоса оправившихся от утихающего зноя птиц вливали в душу старика такой покой и облегчение, что вскоре он забылся легкой дремой...      На этот раз приснилась Батмырзе большая река Кубань, которую видел он один раз в жизни в своих скитаньях в молодости по белу свету. И решил старик во сне, что это ему его глаза возвращают былое, потому что много видели на своем веку, и не могут теперь удержать непосильный груз. И будто бы и Кубань и не Кубань, а все же все здесь Батмырзе знакомое и щемяще-радостное!      Как на родину вернулся после долгой разлуки...      Вдруг вышла ему навстречу его Бабина, веселая и молодая, ну, совсем такая, о какой мечтал долгие годы в разлуке! И Батмырза удивился, как Бабина-то попала на Кубань, ведь она там сроду не бывала? И мертвая она давно!.. И по спине у Батмырзы прошел неприятный холодок. А Бабина смеется:       — Я мать привела твою к тебе! И княжну Дахалину привела!       — Бабина, ты?       — Почему удивляешься, разве не родные мы?..      Батмырзе теперь легко и совсем не странно заботиться в своих думах обо всех троих сразу, потому что он знает, что не обидит больше никого. А еще ему было хорошо оттого, что знал Батмырза, что его теперешняя Баблина никогда не появится здесь, на широкой, вечной, как сама жизнь, реке. Это он знал абсолютно твердо.       — Мы пришли тебе помочь, Батмырза! — напомнили о себе Гуашанах, Дахалина и Бабина. — Подойди к нам.      Батмырза сделал шаг-другой и вдруг, оступившись, полетел в воду. Его закружило в водовороте и понесло. А он цеплялся за ветки, нависшие над водой, и корни, торчащие из размытой кручи, но срывался, и снова его качала и трясла бурная вода...      Батмырза открыл глаза, очнувшись от сна, оттого, что кто-то тряс его за плечо, стараясь разбудить. Перед ним стоял его Музарин и говорил:       — Дедушка, нельзя спать на солнце. Мама сказала, что голова еще больше разболится!      Батмырзе было немножко жаль проснуться, потому что он надеялся выбраться все же из речки и узнать, чем хотели помочь ему Бабина, мать и Дахалина? А кроме того, наконец, встретил дорогих ему людей, и сердце его тянулось к ним и хотело общения. Но он был рад заботе о себе Музарина. И, чтобы не остаться перед любимцем в долгу, сказал:       — Вот мы сейчас и пойдем с тобой искать альчики!       — Пойдем Цацуцину овцу резать, да?       — Нет, милый, теперь это уже не наша овца...       — Где же мы тогда их возьмем? Баблина сказала, что ни овцы, ни альчики на огороде не растут...       — Ладно, хоть раз оказалась права, — при напоминании о Баблине нахмурился старик. — Я найду тебе альчики, в которые играли твой отец и дядя Хасан. Только бы вспомнить, куда я убрал медный кубган.      У Музарина азартно разгорелись глазенки.       — Пойдем скорей искать! Хочу папины альчики! Батмырза направился к сараю, вспоминая, где может быть материнский старинный кубган, подаренный ей родителями в первый год замужества. Он специально убрал его, чтобы, как появится кумык-лудильщик, отдать в починку; потому что боялся — доломает кто-нибудь ненароком или выбросит, не догадавшись, что дорог Батмырзе кубган как материнская память...      Музарин бежал следом, весело подпрыгивая и засыпая Батмырзу своими «почемучками».       — А зачем тебе кубган, ведь нам нужны альчики?       — В кубгане альчики и лежат.       — Может, его, дедушка, крысы съели?       — Нет, внучок, крысам он не по зубам.       — Ну вспомни, дедушка, миленький, вспомни!       — Может, на чердак попал? — Батмырза запрокинул голову, пытаясь разглядеть, что там делается в полумраке и в пыли. — Придется слазать.      Музарин хотел последовать за дедушкой, но тот остановил его, и мальчик нетерпеливо переступал босыми ступнями возле лестницы, не решаясь нарушить запрет Батмырзы.       — Валлаги, кажется, он самый! — послышалось сверху, и Батмырза с прозеленевшим большим кубганом в руках осторожно спустился по лестнице к Музарину. — На, держи.       — Какой некрасивый кубган, — сказал Музарин и тут же запустил в него руку по самый локоть. — Да, дедушка, здесь что-то есть...       — Это прабабушки твоей кубган, и был он красивым и блестящим, когда был молодой...      Музарин даже рот открыл от удивления, что кувшины, как и люди, могут быть и молодыми, и старыми, потому что мама ему об этом никогда не говорила. Все вещи для нее были или изношенными, или новыми.       — Но теперь-то он сломанный и грязный, зачем он нам?       — Ты маму любишь?       — Конечно, и тебя, и папу с дядей Хасаном, твоего ишака и своего барашка люблю и еще...       — Ну вот видишь! И я маму любил, вот кувшин ее и берегу...       — А разве у дедушек бывают мамы? У них же сыновья и внуки есть!..       — У всех, дорогой, матери-отцы должны быть! — нахмурился старик. — Нельзя детей сиротить! И не простится война никому и никогда...      Мальчик съежился у кубгана, испугавшись непонятных и почему-то страшных слов Батмырзы. И старик совсем ссутулился от своей неизбывной печали и мыслей о войне, не отпускавших даже в разговоре с ребенком.       — Ладно, ты таскай альчики из кубгана, — вернул он мальчонку к радостному занятию. — А я тем временем немного на чердаке приберусь, раз уж залез, а то потом опять руки не дойдут.       — Давай буду таскать альчики, — снова повеселел Музарин, ведь детское горе, как летнее облачко на чистом небе: побрызжет, глядишь, и опять — солнышко.      Сначала Музарин таскал из кубгана альчики по одному, потом, когда рука перестала дотягиваться до них, он с трудом перевернул посудину — альчиков больше не сыпалось. Тогда мальчик стал стучать дном кубгана о землю, потому что ему казалось, что к дну кувшина что-то прилипло, тяжелое и позванивающее. Так он и бил бы до прихода Батмырзы. Но в кувшине что-то треснуло — это отлетело напрочь днище, изъеденное временем и сыростью...      Когда старик спустился с чердака, то замер от изумления: перед Музарином лежала груда старинных золотых украшений, отливающих всеми цветами радуги. И Батмырза сразу же в них узнал подарок Дахалины...      «Валлаги, вот куда их мать тогда убрала, — воскликнул про себя Батмырза. — Видно, кроме нее, никто не знал, где они, даже отец. Конечно, для меня берегла, да не дождалась, а скоропостижная смерть сохранила тайну нашего с ней золота... Сколько же теперь стоит это богатство, если на меньшую часть, прихваченную с собой, мы вооружили в революцию чуть ли не полк?»      Батмырза подходит к Музарину и поднимает похожее на поддувало самовара днище кубгана и вертит его в руках. Да, теперь нелегко будет починить его, вряд ли какой кумык-лудильщик возьмется, и выбрасывать нельзя — словно с близким человеком расстаться. «В город специально поеду, но починю», — упрямо решил старик и бережно собрал его и отнес в укромное местечко.       — Дедушка, тебе жалко старый кубган? На возьми вот все это! Смотри, что я для тебя нашел! Здесь все красивое и блестящее и... молодое...       — Ах ты ребенок с обгрызанными альчиками! Да понимаешь ли ты, какое богатство нам привалило? Тоба, тоба [1], сколько удивительного происходит в этом мире! — говорит внуку Батмырза.            [1] Тоба, тоба — боже, боже.            Он стоит в своем сарайчике, радостный и смущенный, ободренный тем, что и сон его иногда бывает добрым к нему. Вот показал же ему дорогих людей. Вот пришли они к нему во сне и, как оказалось, не с пустыми руками...       — Дедушка, ты плачешь из-за разбитого кубгана?       — Нет, родной, я не плачу. Это солнышко яркое глаза режет... Батмырза отворачивается от внука и вытирает глаза полой каптала. — Давай маму позовем, пусть и она полюбуется такой красотой! Кулаца! Где ты, Кулаца?      Когда Кулаца прибежала на зов Батмырзы, он показал ей на сокровища и сказал:       — Видишь, дочка, какими богатствами одарил нас аллах?       — Это мы вместе в кубгане старом нашли, — подтвердил слова деда Музарин. — Правда вместе?       — Ну, конечно, вместе.       — Вот видишь, дада, не успел отдать одну овечку, как господь вознаградил тебя целым богатством! — Она берет в руки изумительной, старинной работы украшения, любуется ими — никогда ей не доводилось держать в руках такую красоту. Она украшает княжескими самоцветами шею, пальцы, волосы, прикалывает крупные бриллианты к груди, вдевает в уши тяжелые подвески. — Ну как, дада, узнал бы ты теперь свою сноху?      Батмырза довольно и слегка насмешливо улыбается в усы, мол, что с вами, женщинами, поделаешь, любите тряпки да мишуру; и думает, погрустнев, что как ни хороша Кулаца, но до Дахалины ей далеко — царь-дева была, пава записная! Теперь, из дали своего возраста, Батмырзе все красавицы кажутся домашними курами. А Дахалина, та была орлица!..      Ни Батмырза, ни Кулаца, увлеченные каждый своим, и не заметили, как протиснулась между ними Баблина, стала жадно, как курица сор, украшения разгребать и цеплять на себя, при этом движения у нее были быстрые, отчаянные, как у захлебывающейся в воде. Раскопав всю кучу, она жадно осмотрела невестку. И если бы не Батмырза, наверно, ободрала бы и ее.      Баблина распрямилась и горделиво оглянулась по сторонам, вышла на середину двора и встала, сияя совсем как новогодняя елка.       — Все княгини нам в подметки не годятся! Или мы, снохи Емирзовых, хуже княгинь? — она придирчиво снова оглядела Кулацу. — Эта брошь больше подойдет мне! Ты что, хочешь все разделить между нами, Батмырза? Один браслет можно продать на наряды... Вот увидишь, муж, какими княгинями пройдем по аулу — никто не узнает!       — Из всех твоих слов, женщина, я извлек только одну истину. Раз уж без этих украшений вы не можете выглядеть княгинями, так оставайтесь уж теми, кто вы есть. И вам лучше, и людям спокойней. А сокровища эти, как для меня их не пожалели, так не пожалею и я для доброго дела. Участь им такая дана — в беде выручать, не быть пустыми побрякушками...      Баблина так и вцепилась ненавидящим взглядом в Батмырзу, а руками — в украшения.       — Опять что-то задумал, простофиля? Свела же меня моя непутевая судьба с этим уродом! Все умные люди думают о семье, а он! А я вот возьму и не отдам! Не отдам, слышишь?      Но Батмырза даже не удостоил орущую Баблину взгляда.       — Половину этих драгоценностей я уже пожертвовал когда-то революции... А теперь настала моя очередь помочь государству в борьбе с врагом, — торжественно сказал старик.      И в этой торжественности не было ни позы, ни рисовки, а была гордость за всех людей, среди которых теперь был и он, Батмырза, старый горец из Кабарды, кто не пожалел своих сбережений, истратил их на вооружение армии, на самолеты и танки, орудия и машины...       — Он еще похваляется своей дурью, — кричала вне себя Баблина. — Он нас по миру хочет пустить!       — О великий аллах! Как сравнить мне ту, которая все отдала вместе с жизнью, и ту, что хочет взять все это себе? Как понять мне мою жизнь, которую ты столкнул наяву с небом и адом? — взмолился старик, не в силах больше выносить немыслимые притязания этой женщины.      Батмырза, чтобы прекратить поскорее эти ненужные и мучительные для него пререкания, стал собирать драгоценности обратно в вощенку.       — Выбери, сношенька, то, что приглянулось. Пожалуй, оставь этот бриллиант на пальце. Я буду иногда смотреть на него, Кулаца, и крепче помнить человеческую доброту...      Батмырза прижал к груди сверток и взял за руку Музарина.       — Идем, внучок, может, успеем сегодня же и сдать наш дар в правление колхоза...       — Останься дома. Ты надоел сегодня дедушке, — хотела Кулаца вернуть сына.       — Раз мы вдвоем нашли, значит, вместе и сдадим, — сказал старик снохе, потом обернулся к внуку: — Ты ведь тоже хочешь, милый, чтобы война скорее кончилась? Дай-то бог, чтобы на земле она стала последней!..       — Тогда, дада, я переодену его, — остановила их Кулаца у двери.      В это время выскочившая от себя Баблина чуть не сбила их с ног. В руках у нее огромный узел и городской чемодан, а на плечах, несмотря на жарищу, пуховый любимый платок. Опахнув всех злобой, она, откинув в гордом величии голову, направилась к воротам.       — Бабушка, ты тоже в правление подарки несешь? — кинулся за ней вприпрыжку Музарин.      Но она и Музарина не удостоила внимания.       — Хорошо, милая, пусть дома остается. Я быстро туда и обратно. Совсем забыл, что обещал вдове плетень починить, а колючки-то из леса нужно еще привезти, — сказав, повернулся к скачущему от ворот внуку. — А ты, Музарин, пока я в правлении, запряги нашего ишака, сложи в арбу топор, веревку, да вилы-то, вилы не забудь.      А Музарин и ушам своим не верит, что дедушка говорит это ему, мальчику, будто своему помощнику. Так только, он слышал сам, разговаривает с мамой и другими тетями на току сам бригадир Камбот!       — Это тебе дедушка говорит, — радостно сказала разинувшему рот сыну Кулаца, потому что ей приятно, ведь Батмырза первый раз признал в мальчике, пусть и маленького, но уже человека, на которого можно положиться в деле.      Батмырза вышел на улицу. Хотя солнце и накренилось к горизонту, но душная, раскаленная пыль все так же неподвижно висела в воздухе. «Горит как в огне земля! О аллах, пожалей землю и людей! — молился про себя старик. — Вот ведь, словно в раскаленную золу ступаешь, а не в дорожную пыль!» Батмырза жмется к плетню, чтобы защититься от косых жгучих солнечных стрел, впивающихся в бурую, выдубленную возрастом и погодой шею. Идет Батмырза, тяжело переставляя измученные ноги, и думы приходят к нему тяжелые и душные, как засуха...      Как шел старик вдоль плетней, повесив на грудь уставшую от дум голову, так, не заметив, и налетел на кучу терна, отпрянул в сторону: «Да это же терн! Неужели люди опередили меня в заботе о Гуашлапе?» Но присмотревшись получше, Батмырза увидел, что терн — старый, пожелтевший и жухлый, и стал себя журить за рассеянность и старческую забывчивость: «Иду по левой теневой стороне и невдомек, что Гуашлапа справа живет...»      Батмырза хочет вспомнить, чей же это терн и плетень, густой и колючий, тоже из терна, недоступный ни людям, ни животным. И бьет себя вдруг по лбу, мол, как же, вспомнил! Как не вспомнить! Вспомнить, чей это двор, Батмырзе помогла развесистая абрикосина, закрывшая ветками полдвора и нависшая над кучей терновника. Абрикосина эта была известна недоброй славой на весь аул. Само-то дерево — доброе и плодовитое, а ему все равно кого кормить. Оно щедро каждый год устилает под собой землю оранжевым душистым ковром и словно говорит всем без разбору — берите, ваше!.. Но не нравилась такая безразборная щедрость дерева, сыпавшего абрикосы через плетень прямо на дорогу, где их подбирали аульные мальчишки, его хозяевам — Баде и Ландыше, потому что хотели одни есть с этого дерева. Вот и привез весной Бада из леса воз терновника и свалил под деревом у плетня... А когда плоды поспели и стали опадать, то шлепались в терновник, и теперь оттуда не могли их достать ни уличные мальчишки, ни сами Бада и Ландыша...      Батмырза печально вздохнул: «Бедный Бада, завалил ты свою абрикосину... Абрикосина стоит и куча лежит, а тебя уже здесь нет!.. И как людям добром тебя вспоминать, глядя на эту кучу, загораживающую дорогу и губящую плоды? А отдал бы терновник Гуашлапе, чтобы огород защитила от быков, и добро бы от тебя осталось на свете, а не зло». И старик вспомнил поминки, которые устроила Ландыша мужу. Много было еды на столе, а людей не было. Так все и пропало...      Осталась в ауле еще то ли быль, то ли анекдот о жадности Бады. Говорили, что Бада с женой распустили слух по селению, будто абрикосовое дерево у них заговоренное. Съешь попробуй с него хотя бы штучку, сразу станешь уродом или умрешь от неизлечимой болезни... И дерево начали обходить стороной. Боялись даже наступить на плоды, упавшие в пыль, — вдруг на ногу сглаз пойдет!      Однажды женолюбивый Камбот возвращался рано утром со свидания вдоль плетней и набрел на абрикосы и собрал их, набил полные карманы. А дома и понятия не имели, что это были за абрикосы, когда же узнали, пришли в неописуемый ужас. Но с тех пор аул был посрамлен за свою доверчивость и суеверие!      Батмырза шел, прижимая к груди узелочек, оступчивой, усталой походкой, и ему казалось, что у этого дня никогда не будет конца, как не будет конца и этой дороге, и этим трепаным, похожим на вороньи гнезда, плетням, и этой въедливой, каленой пыли.      «Ничего-ничего, — подбадривал себя старик, — надо идти, надо поскорее идти... И хорошо бы застать в правлении кого-нибудь из района, тогда фронт быстрей получит мое оружие и война пусть на день, на час... пусть на минутку кончится быстрее! И больше солдат вернется с войны...»      А для этого стоило взбодриться и даже прибавить шагу. А люди, те, что по той или иной причине находились дома, вытягивая любопытные шеи, провожали Батмырзу с интересом. «Куда спешит Батмырза? И узелок у него... Неужто воевать собрался?» — и радовались своей безобидной шутке.      В ауле как? Стоит кому-то, особенно уважаемому человеку, скорым шагом пройти к правлению, аульчане исподволь тоже начинают двигаться в том же направлении. А как же? Вдруг пропустят нечто важное и неповторимое!      Так и сейчас некоторые из аульчан вышли следом за Батмырзой на дорогу: «А вдруг старик прознал что-либо про почту, которая не ходит уже несколько дней?»      Батмырза же не знал, что стал предметом внимания односельчан. Он шел, занятый своими мыслями, не глядя по сторонам, не вникал в звуки за спиной. Ему хотелось до Конца понять свою жизнь, и знал, что, как бы он ни старался, все равно до конца ничего не поймет, а выспросить о себе и своей судьбе ему некого. «Я в жизни получил свое и не в обиде на нее; потому что была сила, было здоровье и была любовь, — вздохнул невольно о былом старик. — Я доволен, судьба, тобой и не хочу гневить... Пусть молодые теперь поживут... И мои сыновья тоже, прошу тебя, судьба! Пусть поживут без горя, без войны и безвременных смертей! И ради этого я готов отдать не только этот узелок, но в придачу и свою стариковскую жизнь, если она еще нужна кому-то... Готов, видит аллах, как отдала когда-то Дахалина...»      Потом на Батмырзу накатило покорное, безразличное настроение к тому, что будет с ним, как сложится его одиночество. «Буду жить, как судил аллах. Невестка не оставит меня. И внучок будет утешением...» — из страха перед судьбой он почему-то испугался, чего с ним раньше не бывало, называть в своих раздумьях о жизни имена сыновей и связанные с ними надежды...      Так он дошел до правления и увидел перед входом районную незнакомую машину. Она отсвечивала пыльными боками и напоминала матового, майского жука. И так же, как у жука, у нее из-под твердых верхних крыльев торчали мягкие подкрылки. «Что-то он мне принес? Какую весть? — подумал вдруг Батмырза и одернул себя. — А почему для меня? Совсем ты, Батмырза, старый стал и непонятливый! Только и забот у района для тебя машины отряжать!» И старик в конце концов заключил, что это транспорт для арестованного Камбота. Мысли его потекли по другому руслу.      Батмырза жалел Камбота и ругал за дурь, которую в детстве некому было выбить из его головы. «Ухарь он и трепач, — сердится Батмырза. — И охромел по собственной дури... Все хотел покрасоваться да людей удивить! Его послушать, так пронырливее и ловчее Камбота нет на белом свете. Любит человек на себя напраслину возводить. А делами-то хорошими не прославился. Вот и судят люди о нем не по сердцу его, а по языку брехливому! — и Батмырза в сердцах на нескладного Камбота сплюнул себе под ноги. — Тьфу! А теперь вот допрыгался, любитель приключений! Теперь докажи, что ты честный человек... Нет, что Кулаца ни говори, а выручать Камбота надо! А история эта с зерном пусть ему послужит хорошим уроком на будущее...»      Старик с замирающим сердцем взялся за ручку парадной двери, но не решался открыть ее. Он набирался сил и самообладания, чтобы быть серьезным и спокойным, как и подобает аксакалу, занятому важным делом. Наконец, набрав побольше воздуха в легкие, он дернул ручку и скрылся в спертом полумраке коридора.      Комната, куда зашел Батмырза, до отказа набита народом. Настежь открыты окна, но все равно дышать нечем, и люди то и дело утирали обильный пот и вздыхали. Когда старик переступил порог, все посмотрели в его сторону и замолчали, а старик успел разглядеть нескольких военных, наверно, начальников, серьезных и внушительных. «Что здесь произошло? — подумал Батмырза. — И почему они все смотрят на меня и молчат? Почему не говорят, мол, здравствуй, Батмырза, заходи, как говорили всегда в правлении?»      Батмырза в нерешительности замер у двери, машинально еще крепче прижав к себе узелок. Так он стоял, как показалось старику, целую вечность, а пасмурные, измученные жарой лица то надвигались на него, то уходили вдаль. И у Батмырзы закружилась голова, и он почувствовал слабость в коленях и жесткий ком в горле.      Первой не выдержала дальняя родственница Емирзовых, работавшая в сельсовете. Она бросилась к старику на грудь и разрыдалась тяжело долго сдерживаемыми рыданиями.       — О-о, несчастье-то какое! О-о, горе!..      Батмырза едва стоял на ногах. И люди, взглянув на него, поспешно и страдальчески отводили глаза в сторону.       — Да не мочи меня слезами, говори, что случилось? — собрался с силами Батмырза и, как полагается мужчине, укорил расслабившуюся женщину и, чтобы опередить самое страшное, спросил: — О гибели которого из сыновей мне сообщат сейчас?      Гнетущая ожиданием неизбежного удара тишина нависла над Батмырзой. Старик держался из последних сил, чтобы не закричать, не зарыдать и самому... Но он не смел, не имел права уронить достоинства своего и сыновей, и всего рода Емирзовых... И он не только сдержал на людях свое горе, но и попробовал успокоить плачущую у него на груди женщину, не помнящую себя от горя:       — Успокойся, душа моя... Что делать, что делать! Если все мы понесем свое горе на люди, то весь мир захлебнется в слезах... Успокойся, возьми себя в руки! Кому суждено, тот погибнет, но оставшиеся жить должны уважать их память...      Люди видели, что старик едва держится на ногах, что он ничего не видит и не слышит, но не решались обнаружить свою жалость к нему, обидеть, его своим вниманием к его слабости.      Помещение словно вымерло. И только слышались надрывающие душу всхлипы плачущей.       — Успокойся и скажи, который погиб? — снова собрался с силами для вопроса Батмырза.       — Мазан убит! А Хасан пропал без вести... — не выдержал молчания председатель сельсовета.       — Что сказал, Астемир?.. — переспросил Батмырза просто так, по инерции.       — О-о, — еще громче зарыдала родственница, — о-о, аллах забрал у нас обоих!      Батмырза отстранил ее от себя и, словно вдруг ослеп, ощупью и волоча в бессилии ноги, стал пробираться к выходу. И все присутствующие тоже подались за ним. Ухватившись за ручку двери, старик постоял-постоял с опущенной головой, потом с неимоверным усилием поднял голову и повернулся к людям:       — Горе-то мое совсем память отбило, — и он протянул военному, который стоял ближе к нему, свой узелок. — Вот возьмите, там много всего — на вооружение... Только чтобы скорее — я так спешил!      Вконец обессиленный Батмырза медленно стал спускаться по лестнице. И сразу же весь народ двинулся за ним.      Шел Батмырза Емирзов по знакомой сельской улице, а за ним след в след, все свои, близкие, и их становилось с каждой минутой больше и больше. И казалось, что это они помогают Батмырзе нести свое горе. И еще казалось, что это не людской поток, а добрый, большой след, который оставит этот человек после себя... << пред. <<