[в начало]
[Аверченко] [Бальзак] [Лейла Берг] [Буало-Нарсежак] [Булгаков] [Бунин] [Гофман] [Гюго] [Альфонс Доде] [Драйзер] [Знаменский] [Леонид Зорин] [Кашиф] [Бернар Клавель] [Крылов] [Крымов] [Лакербай] [Виль Липатов] [Мериме] [Мирнев] [Ги де Мопассан] [Мюссе] [Несин] [Эдвард Олби] [Игорь Пидоренко] [Стендаль] [Тэффи] [Владимир Фирсов] [Флобер] [Франс] [Хаггард] [Эрнест Хемингуэй] [Энтони]
[скачать книгу]


Буало-Нарсежак. Недоразумение.

 
Начало сайта

Другие произведения автора

Начало произведения

  ИЗ ДНЕВНИКА ЖИЛЬБЕРТЫ

  ИЗ ОТЧЕТА № 7

  ИЗ ОТЧЕТА № 9

  ПРОДОЛЖЕНИЕ ДНЕВНИКА ЖАКА

  ИЗ ОТЧЕТА № 12

  ИЗ ОТЧЕТА № 13

  ИЗ ОТЧЕТА № 15

>> след. >>

     Буало-Нарсежак. Недоразумение.
     
     [Трагедия ошибок, 1962 — Maldonne]
     
     Роман.
     
     MALDONNE
     Paris, 1962
     
     -------------------------------------------------------------------
     Перевод P. Закарьян
     Ocr Longsoft http://ocr.krossw.ru
     -------------------------------------------------------------------
     
     
     Старик! Меня все зовут Стариком! Говорят, я одинокий и жестокий маньяк. Уверяют также, что я обладаю могучим умом и беспредельной властью. Я действительно стал, если верить тем книгам, которые уделяют моей скромной особе слишком большое внимание, Владыкой этого Мира.
     Всеведущий, вездесущий, вершитель человеческих судеб, я заслужил, чтобы прозвище мое, Старик, писалось с большой буквы, я стою вне понятий добра и зла; передо мной преклоняются. Короче говоря, сегодня я считаю нужным, покончить с этой абсурдной легендой, развеять, как говорится, этот миф о себе. Я такой же человек, как и все, только у меня чуть более скептический взгляд на жизнь: возможно, потому, что на своем веку я повидал немало безрассудных действий, и потому, что сам совершал безрассудные поступки. Война — мое ремесло, это так. Побежденные никогда не вызывали у меня чрезмерной жалости. Но существует множество ни в чем не повинных людей, тех, кому приходится расплачиваться за других, кого поражают шальные пули, кто погибает по недоразумению. Тайная борьба всегда рождает ненужные драмы, которые никто не мог предугадать и которые уже нельзя исправить. Я часто думаю об этих драмах. В них есть что-то потаенное, коварное, необъяснимое. Они составляют грязную и кровавую накипь тайной войны. Возможно, у меня были победы. Я позабыл о них. Но воспоминания о бессмысленных жертвах преследуют меня. Будь я писателем, я бы сам рассказал об этом, чтобы показать людям, что секретные расследования — не совсем то, что они думают.
     Впрочем, меня гораздо больше, чем сам разведчик, интересуют его жена, или брат, или друг, та или тот, чья жизнь будет исковеркана уже потому, что у человека, которого любишь, оказывается два лица, две жизни, два сердца, о чем окружающие даже не догадываются. Он всегда носит маску, а эту маску принимают за его лицо. Происходит ошибка, и разыгрывается трагедия, трагедия ошибок, самая невыносимая из всех.
     Поскольку у меня нет литературного таланта, я ограничусь в этой первой истории лишь публикацией необработанных материалов: дневников и донесений. Знакомясь с этими документами, читатель сам мало-помалу узнает ту правду, которой не принято смотреть прямо в глаза. Ему и судить. Что касается меня, то свое суждение я уже вынес.
     
      ДНЕВНИК ЖАКА
     
     22 июля
     
     Глупо вести дневник, я это прекрасно знаю. Но за последние три недели в моей жизни произошло столько событий, и событий столь необычных, что, если я сейчас не разберусь во всем сам, не найду времени заглянуть себе в душу, не пойму, каким я был «раньше», я чувствую, что совсем запутаюсь... Уже сейчас... да, уже сейчас я не знаю, кто я — Жак Кристен или тот, другой. Мне бы не следовало соглашаться. Теперь я как бы стал узником, выпущенным под честное слово. Я не могу спастись бегством. Слишком поздно. Во всяком случае, если когда-нибудь меня вынудят использовать ради своей защиты эти записи, я вправе буду утверждать, что попал в подобное положение в какой-то степени против собственной воли.
     Мне надо бы восстановить все подробности, с самого начала. А именно такого рода работа мне претит. Я никогда не был педантичным. Я люблю беспорядок, и, мне кажется, в этом причина всех моих бед. Я никогда не задумывался о будущем. Всегда откладывал на завтра то, что мог сделать сегодня. Те, кто проявлял ко мне интерес, а Богу известно, я немало сделал, чтобы обмануть их ожиданья, не раз говорили мне, что я далеко пойду с моими способностями... И действительно, в двадцать лет я был скрипачом, подающим большие надежды. Если бы кто-нибудь проявил настойчивость, заставил бы меня трудиться, развивать свой талант, который расцвел почти без всяких с моей стороны усилий, одним словом, если бы кто-нибудь сумел взять меня в руки, как менеджер берет в руки боксера, я, может быть, не уступал бы сейчас самым известным скрипачам мира. Но у меня не было денег, я не умел просить, я не знал, что успех достается не лучшим, а самым ловким. К тому же я был красив. Я говорю об этом вполне бесхитростно. Я никогда не мог толком понять, что значит быть красивым. Но столько женщин говорили мне с одинаковой болью в голосе: «Как ты красив!», что я в конце концов согласился с ними. О! Мне это было совсем не трудно. Естественно, слова их льстили моему самолюбию. Что за чудесная игра — переходить от одной к другой, обволакивать их музыкой, осторожно ловить их в расставленные сети, словно прекрасных диких козочек! Как увлекала меня эта охота! Я не понимал, что таким образом жертвую суровыми годами, которые должен был посвятить честолюбивым устремлениям. Я соглашался на ангажементы, которых должен был бы стыдиться. Я играл в казино, в пивных. Мои учителя отвернулись от меня. Однако я все еще не понимал, что качусь в пропасть. Но вот однажды, в Каннах, меня словно молнией ударило. Я играл тогда в модном ресторане. Обстановка летнего отдыха, южного солнца, легких любовных связей, богатства нравилась мне. Я исполнял небольшие эффектные вещи, которые очаровывают купальщиц во время чая: «Китайский тамбурин», «Чардаш»... Мне аплодировали; я низко кланялся, как паяц, каким, в сущности, я и был. Однажды, не знаю почему, я заиграл «Арию» Баха. И сразу почувствовал, как в зале постепенно воцаряется тишина. Посетители перестали болтать. Я догадывался, что люди делают друг другу знак замолчать. Я и сейчас еще вижу официанта, застывшего с подносом, уставленным бутылками. В этот день во мне жила сама музыка. Не понимаю, почему она тогда выбрала именно меня, меня, который был ее недостоин. Я долго буду помнить мгновения, которые пережил, когда в воздухе замерла последняя нота: потрясенная тишина, звук упавшей ложки, и вдруг такой оглушительный, что я зажмурил глаза, взрыв восторга, гром аплодисментов, прокатившийся слева направо и вернувшийся обратно, он все нарастал, перешел в короткие возгласы: браво!.. бис!.. Случилось то, чего я никогда не знал, о чем тщетно мечтал, я услышал крики толпы, влюбленной толпы. Ощущение было столь необычным, столь сладостным, столь потрясающим, что все остальное потеряло для меня всякий смысл. Я почувствовал во рту горечь презрения и стыда. Вечером я готов был наложить на себя руки. Возможно, мне следовало тогда покончить с собой, но я слишком привык жалеть самого себя. И потом, я все еще надеялся, что удача улыбнется мне. Я играл в самых дешевых кафе и ресторанах, я был отвратителен самому себе, но надеялся вопреки всему. Ведь мне еще не было и тридцати.
     Не стану описывать, как катишься по наклонной плоскости с открытыми глазами, прекрасно сознавая, что ты потерял. Я очень скоро понял, что, если только не произойдет чудо, мне не удастся удержаться даже на этом уровне. Мой талант сослужил мне дурную службу. Помогают посредственности. Меня же избегали. Я ставил в затруднительное положение. Вызывал чувство неловкости. А поскольку мне всегда отчаянно нужны были деньги, я соглашался на любые предложения. Но я утратил право быть требовательным, и меня нещадно эксплуатировали, это был порочный круг. И чем больше я увязал, тем острее ощущал свое одиночество. Само собой разумеется, я начал пить! Вино, хоть оно и действовало пагубно на мой характер, не повлияло ни на мою память, ни на руки. Виртуоз упорно не хотел умирать, я часто и сам тому удивлялся. У меня появилась своя манера изящно и быстро проигрывать наиболее трудные пассажи, смягчая их холодность и формализм. К тому же я сохранил мягкое, умеренное вибрато, великолепный звук, передававший, даже когда я был как в тумане, неподдельное волнение, без всякой тривиальности. Словно меня все еще питал чистейший источник, который ничто не могло замутить. Иногда, в конце недели, управляющий отводил меня в сторону и говорил: «Все было прекрасно, вы, без сомнения, хороший скрипач, но, понимаете, это не наш жанр!» И я уходил. Комнаты, которые я снимал, выглядели все более мрачными. Костюмы мои становились все более поношенными. У меня были любовницы на один вечер, которые шептали, послушав мою игру: «Да, весельчаком тебя не назовешь!» Я прекрасно понимал, что меня ждет. Расстаться со скрипкой? Я уже делал попытки. Но скрипка тотчас же снова завладевала мной. Зарабатывать себе на жизнь уроками? Но я не умел преподавать. Нельзя научить тому, что подсознательно живет в тебе, присутствует в тебе. Возможно, я мог бы играть в ансамбле. Но тогда надо было бы ходить на репетиции, терпеть руководителя. Нет. Я настолько привык к вольной жизни, что чувствовал бы себя как в тюрьме, если бы мне пришлось вести упорядоченную жизнь. Я взялся было сочинять музыку. Но у меня не хватало таланта, чтобы создать нечто возвышенное, а дешевая музыка была мне противна: К чему, впрочем, эти увертки? Мой корабль сел на мель. Я потерял управление и даже не испытывал желания взять в руки руль. Не так уж неприятно чувствовать себя жертвой кораблекрушения.
     Именно тогда человек этот появился в первый раз. Я тщетно пытаюсь, но мне никак не удается припомнить, что же привлекло мое внимание? Быть может, он уже несколько дней следил за мной? Быть может, он заметил меня в «Джамбеу», где я играл вместе с одним жалким пианистом в часы аперитива и по вечерам? Поскольку в ту пору я ел очень мало, на что были свои причины, я пьянел от первой же рюмки и не очень четко воспринимал окружающее. Я был похож на рыбу, которая видит лишь неясные очертания сквозь стекло своего аквариума. Это меня не касалось. То был мир, куда я никогда больше не вернусь. Я играл. Я ждал того часа, когда смогу уйти. Закончив выступление, я с футляром под мышкой отправлялся в свою гостиницу на улице Аббатис или же доходил до ярко освещенной площади Клиши, чтобы там, в одной из закусочных, съесть сандвич.
     Он сидел за третьим от меня столиком, и я вдруг понял, что уже где-то видел его. Должно быть, не отдавая себе в этом отчета, я заметил его в толпе, и теперь это лицо показалось мне знакомым. Я вгляделся в него повнимательней. Теперь я уже не сомневался, что встречал его. Это был человек лет пятидесяти, одетый без претензий, крепкого и даже плотного телосложения. Во всем его облике было что-то тяжеловесное, деревенское, но огромные мешки под глазами придавали ему вид человека, который многое пережил, передумал. Волосы были подстрижены бобриком. Он курил длинную, очень тонкую сигару, пепел от которой время от времени сыпался ему на галстук, на что он не обращал внимания. Вероятно, это был иностранец. С июля месяца на Монмартре полным-полно туристов, которых ожидают стоящие вдоль бульваров огромные сверкающие автобусы. Я тут же позабыл об этом человеке. На следующий день я увидел его в «Джамбеу». Он пил пиво и читал газету. Он ни разу не повернул голову в мою сторону. Музыка не интересовала его. Во время перерыва я проглотил стаканчик виски и тут же снова позабыл о нем. Я играл, как робот, не думая ни о чем. Мне было очень жарко. И я очень устал. В полночь я убрался восвояси. Он вышел вслед за мной. Простое совпадение? Я заметил, что он был высокого роста, слегка сутулился, через плечо у него висел фотоаппарат. Вероятно, он был голландцем. Я пошел по бульвару. Он перешел на другую сторону улицы и вскоре исчез. Где я мог его видеть? Я уже не сомневался, что лицо его мне знакомо. Но столько лиц всплывало вот так в моей памяти! За эти годы передо мной промелькнуло столько незнакомых лиц! Однако эти мешки под глазами...
     Я лег. Мои обычные думы не давали мне долго уснуть. В нашем квартале я задолжал буквально всем. Мой ангажемент кончался через две недели. Я бы мог еще заплатить за комнату в гостинице и рассчитаться с прачечной. Но как быть с другими долгами? Я услышал, как возвращается моя соседка. Ей я тоже был должен крупную сумму. Она работала в гардеробе в ночном ресторане и неплохо зарабатывала. В молодости она была танцовщицей в кабаре и даже теперь, когда ей перевалило за сорок, выглядела весьма привлекательно. Все звали ее просто Лили. Кроме меня. Я не умел быть с женщинами на дружеской ноге. Она же со своей стороны, хотя это может показаться смешным, питала ко мне чувство, похожее на уважение. Мне достаточно было бы сделать один шаг... Но я предпочитал оставаться ее должником. Я уснул, как всегда, когда уже забрезжил рассвет.
     
     В час дня в закусочной я снова увидел его, углубившегося в свою газету. Он, конечно, не мог знать, что я зайду сюда. Значит, он был здесь не из-за меня. Я заказал два сандвича. Незнакомец читал «Энформасьон финансьер». На этот раз он был в другом костюме, костюме из зеленоватого твида, поношенном, но хорошего покроя. Я просидел там довольно долго, народу было немного, а мне некуда было торопиться. Если у этого человека была здесь назначена встреча, я бы хотел узнать, с кем. Около двух часов он аккуратно сложил газету, отсчитал мелочь, положил ее на столик и встал. Я наклонился к официанту:
      — Знаете вы этого человека, который уходит? Он здесь часто бывает?
      — Вы что, смеетесь надо мной?.. А?..
      — Но, уверяю вас...
      — Он никогда с вами не заговаривал?
      — Никогда.
      — Интересно.
     Он посмотрел вслед человеку, переходящему улицу на зеленый свет.
      — Чуть больше месяца назад он спросил меня, знаю ли я вас. Я сказал ему, что вы играете в «Джамбеу», думаю, в этом нет ничего плохого. Что же до остального...
      — Остального?
      — Да, он стал задавать еще и другие вопросы: есть ли у вас друзья, встречаетесь ли вы с женщинами... Я решил было, что он из полиции, но раз он дал мне на чай пятьсот франков...
      — И часто вы потом его здесь встречали?
      — Нет. Я и позабыл о нем, а потом он снова появился позавчера... Наверное, он хочет вам предложить какое-то дело...
      — Дело?.. Мне?..
     Меня это все больше заинтриговывало. Я старался припомнить, где я встречал его, и мне показалось, что я видел его в «Вельзевуле», кабачке, где я проработал несколько дней, это действительно было недель пять назад. Но в таком случае, если этот человек хотел навести обо мне справки, он, должно быть, следил за мной, расспрашивал обо мне. Надо было это выяснить. Я начал со своей гостиницы. Нет, никто мной не интересовался. Тоже самое сказали мне в табачной лавке. То же самое — в булочной. Я обошел все ближайшие лавочки. Никаких следов незнакомца. Я отправился в «Вельзевул». Ничего. Я чувствовал себя все более и более подавленным, без всяких на то причин. Это весьма любопытно: я человек беспечный, однако придаю самым незначительным мелочам огромное значение, мысль о них преследует меня, как наваждение. Кто-то заинтересовался моей особой? Прекрасно. Надо спокойно выждать, посмотреть, как будут развиваться события. Но не тут-то было, я не переставал строить самые несуразные догадки. Они сменяли одна другую, как это бывает во сне, и я не мог остановить этот поток. Я решил напиться. В два часа я очутился на площади Пигаль. Я был пьян, но на свой обычный лад: чувствовал себя расслабленным и заторможенным, однако голова работала с удивительной ясностью. Конечно, ясность эта не была настоящей. Просто у меня возникала причудливая способность устанавливать весьма правдоподобные связи между совершенно абсурдными мыслями. Тем не менее эта престранная склонность доставляла мне горькую радость. Теперь я был уверен, что знаю правду: этот человек был ревнивым любовником. По всей очевидности, он был другом Берты, негоциантом, приезжавшим в Париж раз в две недели. Несколько месяцев назад Берта была, моей любовницей. Она довольно скоро порвала со мной, сославшись на то, что ее друг очень ревнив. Она боялась его. И теперь этот ревнивец захотел отыскать меня. Таким образом, все объяснилось... Что можно тут возразить: он меня нашел. Но чего же он ждал, почему не заговаривал со мной?.. Теперь мне стала понятна его тактика. Он старался меня запугать, рыская вокруг меня.
     Взволнованный этим своим открытием, я вышел из бара, выпив там рюмку коньяка, и собирался уже пересечь площадь, чтобы купить пачку сигарет, когда чья-то рука опустилась мне на плечо.
      — Жак Кристен?
     Это был он. Он был гораздо выше меня и шире в плечах. У него были серые глаза, глаза игрока в покер; он внимательно разглядывал меня, словно я был товаром, который он намеревался купить.
      — Вы опять напились, — сказал он.
      — Но позвольте...
      — Пойдемте!
     Он подвел меня к черной «DC», открыл заднюю дверцу и сел рядом со мной.
      — Я не собираюсь вас похищать, — заговорил он. — Я просто хотел бы побеседовать с вами. У вас найдется свободных пять минут? А затем мы отправимся с вами на улицу Аббатис. Вы сможете взять свою скрипку, и я отвезу вас в «Джамбеу».
     Он говорил медленно, с явным иностранным акцентом; по всей вероятности, он был немцем. Во всяком случае, он вовсе не был ревнивым любовником, как я предполагал.
      — Взгляните-ка на это, — сказал он, протягивая мне фотографию.
     Я совсем перестал что-либо понимать.
      — Но это же я, — сказал я.
      — Посмотрите повнимательней.
     Фотография была не очень четкой. Казалось, ее отклеили от какого-то официального документа, паспорта или вида на жительство, на уголке заметен был след круглой печати. Но сомнений быть не могло.
      — И все-таки это я.
      — Весьма сожалею, — возразил незнакомец. — Вы — Жак Кристен, родившийся в Страсбурге двадцать второго марта тысяча девятьсот двадцатого года, закончивший консерваторию с золотой медалью в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, а теперь безработный или что-то в этом роде. Тогда как это фотография некоего Поля де Баера, родившегося в Саверне тринадцатого марта тысяча девятьсот восемнадцатого года... Сравните.
     Он достал из бумажника две фотографии, на которых я сразу же узнал себя.
      — Я сделал эти снимки на улице, — объяснил он. — Простите меня, но ваше сходство с де Баером таково, что надо очень внимательно изучить обе фотографии, чтобы заметить разницу... Взгляните, мочка уха, и потом, эта складка, здесь, в уголке рта.
     Может быть, он и был прав. Что же касается меня, то я был буквально загипнотизирован фотографией Поля де Баера. Она была немного смазанной, но можно было бы поклясться, что де Баер мой близнец.
      — Это невероятно, — пробормотал я.
      — Это действительно кажется невероятным, — согласился он. — Однако подобное сходство встречается гораздо чаще, чем мы думаем.
     Он отстранился немного, чтобы получше меня разглядеть.
      — Де Баер был не таким худым, как вы, — добавил он. — А потом... Простите меня... он был богат, а богатство, так же как и бедность, накладывает на человека определенный отпечаток. Сейчас вы уже меньше похожи на де Баера. Вроде бы то, да не совсем то.
      — Если я вас правильно понял... он умер?
      — Да... Именно потому вы мне и нужны.
     Он положил руку на спинку сиденья за моей спиной и сказал уже совсем другим голосом:
      — Давайте поговорим серьезно, Кристен. Дела у вас очень плохи, вы это знаете. Вам уже никто не верит в долг. И работы никакой не предвидится. Вы думаете, что в том костюме, который сейчас на вас, вам предложат контракт? К тому же скрипачи теперь никому не нужны. Вот если бы вы играли на саксофоне или на трубе... Тогда, не спорю, у вас был бы еще некоторый шанс.
     Я попытался возразить. Он заставил меня замолчать.
      — Я достаточно хорошо осведомлен. Вы дошли до ручки. А я могу помочь вам выкрутиться. Послушайте... если бы я дал вам миллион наличными... для начала, конечно... согласились бы вы работать, на меня?
     И чтобы доказать мне, что его предложение вполне серьезно, он порылся в карманах и достал чековую книжку. Миллион! Признаюсь, в первую минуту от этой цифры мне стало не по себе. Я провел ладонями по глазам, по щекам. Мне бы так хотелось проснуться, понять...
      — Я вам сказал «работать», — поправился незнакомец, — но это не совсем точно. На самом же деле я нанимаю вас, ваше лицо, ваше тело... Я нанимаю ваше сходство, если хотите. Хочу сразу же вас успокоить. Я не намереваюсь впутывать вас в какое-то грязное дело. Вы сами увидите... Все очень просто. Поль де Баер был человек богатый, знаете, из хорошей, обеспеченной семьи, из тех, кому все доступно и кого ничто не интересует, он сумел разориться за десять лет. Был женат, и сейчас еще женат, на очаровательней женщине, которая очень его любила. Это не помешало ему промотать ее состояние. Одним словом, в один прекрасный день де Баер отправился на пароходе в Нью-Йорк вместе со своей последней возлюбленной, американкой, и очень крупным счетом в банке. Путешествовал он под чужим именем: в нем еще сохранялись остатки совести или же он считал, что это поможет ему замести следы. К несчастью, корабль затонул. Это «Стелла Марис». Де Баер и его любовница исчезли. Я один знаю, что он погиб, потому что был в курсе всех его секретов, остальные же, и в первую очередь его жена, ни о чем не подозревают. Жена думает, что это просто его очередная отлучка, более длительная, чем предыдущие. Она ждет его уже целый год. Я слушал его очень внимательно, все еще не понимая, к чему он ведет, но уже чувствовал себя бесконечно разочарованным, обманутым. Нанять мое сходство! Пустые слова! Какие-то глупые басни!
      — Я перехожу, — продолжал он, — к самой щекотливой стороне вопроса. У де Баера есть дядя, брат отца. Этот дядя Анри еще жив. Он живет на покое в Кольмаре, и так как он болен раком, то недолго протянет. А он тоже очень богат — я не буду вдаваться в подробности, у нас еще будет время обо всем поговорить, — он очень богат, и состояние его должно перейти к Полю де Баеру. Вы представляете себе ситуацию?.. С одной стороны, Жильберта, жена Поля, которой он изменял и которую разорил, с другой — наследство дяди Анри, которое глупейшим образом пропадет, потому что у него нет других наследников, если де Баер не появится в нужный момент.
      — А оно велико, это наследство?
      — Весьма! На первый взгляд миллионов сто. Дядюшка занимался оптовой торговлей кофе. У него были плантации в Бразилии, и он был связан с торговцами в Эльзасе и прирейнской области.
      — А какова тут ваша роль?
      — Я служил у родителей Поля де Баера. Потом стал служить у него. Нет, я не преследую никаких личных целей, меня беспокоит лишь судьба Жильберты де Баер. Вот почему, когда я вас увидел, когда я узнал, что вы скрипач, я сразу понял, что все-таки, может, еще есть возможность не упустить наследство... Так вот: когда дядюшка умрет, а это не заставит себя долго ждать, нотариус вызовет Поля де Баера. Он его не видел уже много лет, так как все последние годы де Баер жил на мысе Мартен, на большой вилле, принадлежавшей его жене. Но он его хорошо знает, он был другом семьи и, более того, когда-то музицировал вместе с Полем де Баером. Я забыл вам сказать, что де Баер довольно хорошо играл на скрипке. Вам, значит, надо будет обмануть нотариуса, создать у него, в течение часа, впечатление, что вы и есть Поль де Баер. Это нетрудно, если вы сумеете перевоплотиться, войти в роль. Сходство само по себе еще не все. Главное — жесты, манера говорить, в общем, вы понимаете, вам надо будет научиться вести себя, как Поль де Баер.
      — А... его жена... Жильберта?
      — Я уже говорил вам, что она ждет возвращения мужа.
      — Но... она не будет введена в курс дела?
      — Ни в коем случае. Я хорошо ее знаю. Она бы никогда не согласилась на такую комбинацию. Речь идет о том, чтобы защитить ее интересы... вопреки ей.
     Я невольно рассмеялся, хотя мне было отнюдь не до шуток.
      — Вы меня принимаете за дурака, — сказал я. — Нет, не настаивайте. Я вас любезно выслушал. Ваша история очень забавна. Но я не согласен. Потому что... Потому что то, что вы мне здесь рассказываете, ни в какие ворота не лезет. Я все-таки кое-что соображаю.
     Пока я говорил, он быстренько заполнил чек. Подписал его.
      — Я знаю, — сказал он. — Поверьте, я рассмотрел этот вопрос со всех сторон. Но, само собой разумеется, есть масса деталей, которые вам пока еще неизвестны и которые заставят вас изменить свое решение. Мне надо объяснить вам, каков был Поль де Баер. Этот человек никогда не был счастлив. Он очень рано потерял отца. Мать исполняла все его прихоти. Но у Поля де Баера не было цели в жизни. Одно время он увлекся игрой на скрипке. Потом начал заниматься рисунком и архитектурой. Но его ничто не могло надолго заинтересовать. Вскоре после женитьбы, может быть, ему казалось, что он лишился свободы, он стал отлучаться из дому. Исчезал на несколько дней, возвращался без единого су в кармане и замыкался в пугающем молчании. Когда он вновь уезжал, мы даже чувствовали некоторое облегчение. Что тут говорить, он был человек не слишком уравновешенный. Вот почему, даю вам честное слово, у Жильберты не возникнет никаких подозрений, если я позвоню ей по телефону и скажу, что нашел вас и что вы потеряли память...
     Я открыл дверцу и выскользнул из машины. Я был с ним достаточно терпелив, но мне надоели все эти глупости. Двойник и, сверх того, утративший память. И что там еще? Я ушел, не оглядываясь. Я был вне себя, а воспоминание о чеке у меня просто вызывало отвращение. Целый миллион! Это позволило бы мне вновь подняться на поверхность. Кем же, в сущности, был этот Франк? Мошенник? Больной? Фантазер? Я пошел по улице Гудона. Негромкий автомобильный гудок заставил меня вздрогнуть. Автомобиль медленно следовал за мной. Франк улыбался, держа чек в руках. Несмотря на жару, я постарался ускорить шаг. Гул мотора по-прежнему сопровождал меня, и мне вспомнились обрывки этой невероятной истории... Нотариус... Жильберта... Не будь этой женщины, остальное выглядело бы еще более или менее правдоподобно... Но возвращение страдающего амнезией мужа!.. Одно из двух: или все это было правдой — и мне предлагали сыграть гнусную роль... или же все это было ложью — и тогда эта женщина была просто дрянью... Я уже ничего не понимал. Я не мог рассуждать здраво. Я вбежал в вестибюль гостиницы и перевел дух. Я снова услышал короткие гудки и бросился к лестнице. И столкнулся с соседкой по площадке.
      — Да вы же совсем больны! — воскликнула она.
      — Нет, пустяки... Это все от жары...
      — Вы хоть что-нибудь ели сегодня? — Конечно.
     Она открыла сумочку и достала несколько ассигнаций. Я резко оттолкнул ее и заперся у себя в комнате. Мне хотелось оскорбить кого-то, ударить. Неужели все уже принимают меня за нищего? Да, конечно! А я скоро и стану нищим. Я ломаюсь, когда мне предлагают деньги, но через несколько дней, если я захочу уберечь свое драгоценное самолюбие, то буду вынужден заложить свою скрипку. Мне за нее дадут, вероятно, двадцать тысяч франков, это позволит мне продержаться недели две. А потом — полный крах. Вот до чего я дошел. И Франк это прекрасно знал, он знал все. Я растянулся на кровати. Припомнил эту нелепую историю во всех подробностях. Там не было явных несуразностей, но выглядела она на редкость ребяческой, хоть я и не мог понять почему. Я видел фотографию этого де Баера. И должен был признать, что мы с ним похожи друг на друга как две капли воды. Впрочем, если Франк месяц назад дал себе труд навести обо мне справки, значит, у него были очень веские причины сделать это. С другой стороны, де Баер, даже не страдая полной потерей памяти, мог вполне вести себя как человек, страдающий неврозом. Я кое-что читал об этом. Люди, забывающие то, что вызывает у них особую тревогу, — случай не такой уж редкий. В общем, каждая отдельная деталь была вполне допустимой. Но вся история в целом звучала фальшиво, в ней чувствовался какой-то обман. Но чем я рисковал? Этот вопрос, словно яд, отравлял мне душу. Ведь никто и не требовал от меня, чтобы я поверил этим бредням. Нанимали мое тело, а не мой ум. Этот ангажемент не так уж отличался от остальных. Вместо того чтобы играть на своей скрипке, я буду играть своими глазами, голосом, руками. Какая разница?
     Я смочил голову холодной водой, причесался и взял свой футляр. Мне пора было идти. Машина Франка, как только я появился на тротуаре, тут же ловко отделилась от вытянувшихся в ряд машин. Франк ждал меня. Он следовал за мной до самого «Джамбеу». Я видел его в зале, как обычно, погрузившегося в чтение своей газеты. Мне плохо запомнился этот вечер. Я играл как во сне. Я смотрел на Франка. И думал о нотариусе, который сразу же вызовет полицию. Подлог и использование поддельных документов. Франк спокойно потягивал пиво... Он и вполоборота выглядел таким же массивным и упрямым, как бык. Он уже имел некоторую власть надо мной, благодаря своей невозмутимости, уверенности в себе, тяжеловесности. Я не стал противиться, когда он повел меня ужинать. Он заказал, как я и предполагал, обильный, сытный ужин. Однако ничего еще не было решено. Я пока еще был свободен и стал доказывать ему, чтобы не уронить своего достоинства, что у всей этой комбинации нет ни малейшего шанса на успех.
      — Жена, даже после долгой разлуки,. — доказывал я, — сразу же узнает своего мужа. Есть альковные тайны, которые не могут быть вам известны.
     Он улыбнулся и наполнил мой бокал рейнским вином.
      — Уже многие годы, — сказал он, — Жильберта и Поль спят в разных спальнях. Жильберте слишком многое пришлось перестрадать. Уверяю вас, ваше возвращение не доставит ей радости. Она будет избегать вас, насколько это возможно.
      — И все-таки она заметит, что я не тот человек, каким был прежде.
      — Она решит, что вы поступаете так нарочно, стараетесь доказать ей, что вы для нее чужой.
     Он положил бумажник на стол, и я еще раз собрал все свои силы, чтобы отказаться от чека, но он достал и положил передо мной новую фотографию. Жильберта. Она была очень красива. Красотой статуи. Бесконечно трудно описать красивую женщину. В ней все безукоризненно, безупречно, гармонично. Как бы это сказать? Все — совершенство. Именно такой была Жильберта. Даже глаза ее, очень светлые, которые смотрели и, казалось, не видели, были глазами статуи.
      — Вы оскорбляли эту женщину... — сказал Франк. — Вы все сделали, чтобы она разлюбила вас. Вы всегда должны помнить об этом.
     И вот в эту-то минуту я решился.
     
     Я решился, но в своем обычном стиле: то есть, когда казалось, что я совсем уже согласился, я снова поставил все под вопрос, испытав последнюю вспышку недоверия или, вернее, чувства собственного достоинства. Я не хотел, чтобы он подумал, будто я уступил из корыстных побуждений. Если я долго буду спорить, у Франка создастся впечатление, что я дал согласие по собственной воле. И потом, хоть я слегка осовел после сытного ужина, я прекрасно понимал, что Франка, несмотря на его внешнее спокойствие, бесили мои возражения. Таким образом, я брал реванш и не преминул этим воспользоваться.
      — Допустим, — сказал я, — что в первую минуту Жильберта и будет обманута. Но она очень скоро убедится, что я не знаю, к примеру, расположения комнат на вилле.
      — Вы ничего не поняли, — возразил Франк. — Вы потеряли память, у вас амнезия, я еще раз говорю вам это! Следовательно, вы чувствуете себя чужим в собственном доме, это же ясно. Все ваши ошибки, все ваши промахи пойдут лишь на пользу. И даже более того. Представим себе действительно больного де Баера, позабывшего свое имя, потому что, в сущности, это его устраивает, но не утратившего полностью свою память. Так вот, этот де Баер, если бы он существовал, постарался бы разыграть комедию человека, который ничего не узнает.
      — Но почему?.. Я не понимаю вас.
     Франк, который как раз подносил ко рту бокал, поколебался с минуту. Потом очень медленно, словно хотел дать себе время взвесить все «за» и «против», выпил вино. Наконец он тихо сказал:
      — Де Баер ненавидел Жильберту. Видите ли, Кристен, между ними разыгралась ужасная интимная драма. Де Баер был человек властный, надменный, привыкший удовлетворять все свои прихоти. Жильберта любила его. Я убежден, она до сих пор его любит. Но он не сумел ее разбудить, если вы понимаете, что я хочу сказать. И он так и не простил ей ее холодность. Это... физическое несогласие на него очень подействовало. Многие годы он всячески старался унизить свою жену. Я скажу вам нечто поразительное: если бы де Баер не утонул во время кораблекрушения, он бы мог в конце концов действительно заболеть амнезией. Он старался всеми способами убежать от самого себя. Его бесконечные отлучки, его отъезд под чужим именем... То, что он никогда не имел при себе никаких драгоценностей, никаких предметов, которые могли бы помочь установить его личность... Все это говорит о многом с чисто медицинской точки зрения.
      — А Жильберта понимала это?
      — И да, и нет. Ода вынуждена была признать, что он ведет себя как-то странно. Но истинная причина такого его поведения не была ей понятна. Она думала, что Поля плохо воспитала его мать, что она исковеркала его характер. И в этом объяснении тоже была доля правды.
      — Все так запутанно, — заметил я.
      — Вот именно... запутанно.
     Я почувствовал, что Франк немного успокоился. А сам я стал лучше понимать, что речь шла о реальной драме, а не о какой-то сомнительной комбинации. Но я все еще не собирался сдаваться. Я снова перешел в наступление.
      — Пусть будет так! Де Баер не мог больше выносить свою жену. Но раз он умер, почему не сказать всю правду Жильберте? И почему не объяснить ей ваш план, который поможет ей вернуть свое состояние?
     Франк хмыкнул и пожал плечами.
      — Может быть, вы и хороший музыкант, но в психологии вы полный профан. Вы видели фотографию Жильберты. Вы теперь немного лучше знаете эту несчастную женщину. И вы бы хотели, чтобы я сказал ей: «Ваш муж собирался исчезнуть навсегда со своей любовницей. Он так вас ненавидел, что решил никогда больше не давать вам знать о себе». Нет, есть поручения, которые невозможно взять на себя. А если бы я под конец предложил ей подыскать подставное лицо, чтобы обмануть нотариуса, она бы выставила меня за дверь.
      — Вы признаете, таким образом, что вся история с наследством выглядит весьма подозрительно?
      — Естественно, признаю. Если бы я мог за это дело взяться иначе, будьте спокойны, я бы к вам не обратился. Только у меня нет выхода. Я считаю, что Жильберта заслуживает, чтобы ей вернули ее состояние после всего, что ей пришлось пережить.
      — Вы ее любите?
     Я думал, что Франк вспылит. Я чувствовал, что у него напряглись мускулы, затвердели огромные плечи. Однако голос его прозвучал безразлично, когда он ответил:
      — Вы слишком много пьете, дорогой Кристен. Вам надо будет избавиться там от этой дурной привычки. Запомните раз и навсегда: я был предан Полю де Баеру. Уже одно это не позволило бы мне говорить о том, что он хотел сохранить в тайне. Но я первый признаю, что он совершал ошибки, и считаю, что мне надо теперь, когда он умер, их исправить. Вот и все. Вы все еще сомневаетесь? Вы спрашиваете себя, где я взял тот миллион, что даю вам в качестве задатка?.. Просто из своих сбережений. Де Баер жил на широкую ногу, а меня он считал своим другом.
     У него на все был готов ответ. Но я обладаю удивительной способностью находить новые доводы, когда меня вынуждают делать то, что мне не нравится.
      — Одного все-таки я не понимаю, почему бы вам не выложить нотариусу те же басни, что и Жильберте. Де Баер потерял память, ладно, эти не мешает ему поставить свою подпись... Нотариус будет не более требовательным, чем мадам де Баер.
      — Простите! Вы все путаете. Я же вам объяснил, почему Жильберту не должно удивить возвращение мужа... скажем, неузнаваемого. Но юридический акт может подписать только человек, находящийся в здравом уме. Если бы нотариус вдруг заподозрил, что перед ним Поль де Баер, страдающий амнезией и, следовательно, в определенном смысле не отвечающий за свои поступки, тогда... с наследством все было бы кончено!
     Понятно, мне следовало ожидать подобного аргумента. Я предпринял обходной маневр.
      — Вы утверждаете, что Жильберта ждет возвращения мужа. Согласен. Но, в конце концов, он, мне кажется, очень давно исчез. Вы не находите, что надежда въелась ей в душу?
     Он не понимал иронии.
      — Да, — прошептал он, — да... Она все еще надеется. Я сказал ей, что Поль, может быть, находится в каком-нибудь лечебном заведении, она сочла это вполне вероятным. Я притворяюсь, что ищу его в Италии, Швейцарии, Германии... Когда я позвоню ей и сообщу, что отыскал Поля в Париже, у нее не возникнет и тени сомнения.
      — А когда я уеду... так как, в конце концов, у меня нет никаких причин там долго задерживаться, вы согласны со мной? Все это дело каких-нибудь двух недель.
      — Может, и больше, — ответил Франк. — Я не обещал вам, что дядя Анри умрет на будущей неделе.
      — Это не имеет значения... Итак? Что же будет, когда я уеду?
     Франк не торопился с ответом, он положил себе на тарелку огромный кусок торта.
      — Если вы тот человек, каким мне кажетесь, — заговорил он наконец, — если вы испытываете хоть немного жалости к Жильберте, то постараетесь вести себя с ней так, чтобы она окончательно излечилась от любви к вам, когда вы исчезнете.
     
      — Черт возьми! — воскликнул я раздраженно. — Вы предусмотрительны.
      — Чем удачнее вы проведете эту операцию, — продолжал Франк, — тем больше будет вознаграждение. Я рассчитываю дать вам еще три миллиона, когда все будет кончено.
      — Но, простите, вы...
      — Довольно, — оборвал он меня. — Я вам все объяснил. Теперь вам решать, да или нет. Вот чек. Если вы его берете, никаких больше вопросов.
     Он достал портсигар и протянул его мне. Я отказался. Он закурил сигару, полузакрыв глаза, сделал вид, что не заметил, как я взял чек, и, казалось, удивился, когда я поднялся.
      — Я отвезу вас, — вяло предложил он.
      — Не надо. Мне необходимо пройтись.
      — Как хотите. Мы уезжаем завтра в час дня. Приходите ко мне в гостиницу «Бристоль», на улицу Аркад.
      — Мне хотелось бы обновить свой гардероб.
      — Ни в коем случае. На вилле вы найдете десятка два костюмов... Вы найдете там также и скрипку, так что вам незачем брать с собой свою. Я попрошу вас только зайти к парикмахеру... Стрижка должна быть короче и пробор более четкий. До свидания.
     Нервы мои во время разговора с ним были до такой степени напряжены, что сейчас я чувствовал себя совершенно разбитым. Итак, я согласился. Ему удалось меня убедить... нет, он не убедил меня... Отвечал он складно; история казалась вполне достоверной, но за свою жизнь я прочитал столько партитур, сыграл столько искренних, исполненных жизни произведений, что особенно остро чувствовал, когда речь шла об истинной правде, а не о примитивном правдоподобии. Франк явно многое скрывал от меня. Какими были его отношения с Жильбертой? Действительно ли он был простым слугой? Собирался ли он присвоить себе это наследство? Я не позволю, чтобы меня водили за нос.
     Я долго ходил по улицам; перебирал в уме все, что порассказал мне Франк, и под конец уже не знал, что и думать: то все мне казалось вполне приемлемым, то все представлялось совершенно надуманным. Еще немного, и я вошел бы в кафе, положил чек в конверт и отправил бы его Франку: я весь был во власти болезненной нерешительности. Я вернулся на улицу Аббатис и, приняв снотворное, лег спать. На следующий день, проснувшись, я сразу припомнил почти дословно каждое объяснение Франка, и мне удалось отделить ту часть истории, которая при внимательном рассмотрении, на мой взгляд, была особенно подозрительной. Это касалось нотариуса. Франк, конечно, не лгал, когда рассказывал мне о драме Поля де Баера. Но даже само слово «наследство» вызывало у меня неприятные ощущения. Этот умирающий дядюшка, эти миллионы, которые надо было заполучить, все это слишком напоминало плохие фильмы. Франк собирался надуть Жильберту, я готов был дать голову на отсечение. И вот этот тайный замысел разжег мое любопытство. Мне вдруг показалось занятным помочь этой женщине с таким волнующим лицом. Я пощупал чек. Не являлся ли он свидетельством того, что я и впрямь был двойником Поля де Баера и мужем Жильберты? Франк не стал бы жертвовать миллионом, если бы думал, что меня сразу же, по прибытии на виллу, выведут на чистую воду. Этот миллион, если подумать, доказывал, что я могу действовать смело, что я ничем не рискую, во всяком случае в ближайшем будущем. Я отправился в банк, сердце мое учащенно билось. Мне отсчитали десять пачек по сто тысяч франков, не задав ни единого вопроса. А впрочем, с чего бы мне стали задавать вопросы? Все было в полном порядке. Я оставил себе тысячу франков, а остальные положил в банк на свой счет. Я не собирался являться на виллу с миллионом в кармане. Франк вполне способен был забрать их у меня, окажись я плохим актером. Жизнь в кои-то веки проявила ко мне милосердие. У меня уже не хватало времени обойти все лавочки, где я задолжал, и расплатиться со всеми. С другой стороны, мне не хотелось трезвонить о своем отъезде. Но я намеревался во что бы то ни стало вернуть долг своей соседке. Я схватил такси, чтобы заскочить на улицу Аббатис, и поднялся к Лили. По утрам она всегда бывает дома. Она всячески пыталась выяснить, откуда у меня появились деньги, и мне было не так-то легко уклониться от прямого ответа. Я пообещал ей вскоре рассказать обо всем, и она мило поцеловала меня.
     Я потому так подробно описываю все эти детали, что их можно досконально проверить. Я ничего не выдумываю. А мысленное возвращение в прошлое помогает мне самому во всем разобраться. Это произошло дней десять назад. Всего лишь десять дней. Как в столь короткий срок я смог превратиться в того человека, каким сейчас являюсь?
     Итак, когда я в час дня вошел в холл гостиницы, Франк уже меня там ожидал. Он оглядел меня с головы до ног, похвалил мою прическу и сказал, пока мы шли к машине:
      — Будьте внимательны, Кристен... В вас есть что-то такое... Я не хочу вас обидеть... Что-то раболепное. Де Баер был высокомерен и, я полагаю, остался бы таким, даже если бы вынужден был просить милостыню.
      — Если я вам не нравлюсь, еще не поздно расторгнуть нашу сделку! — воскликнул я, вдруг разозлившись.
      — Неплохо, неплохо, — сказал Франк. — Это уже лучше. Но де Баер никогда не выходил из себя... Я вам все объясню... Садитесь.
     Я сел рядом с ним и больше не произнес ни слова. Он первый заговорил со мной.
      — Ночь мы проведем в Авиньоне, — сообщил он мне, — а завтра утром уже будем на месте.
      — Мадам де Баер часто принимает гостей?
      — Нет. Будьте спокойны, она никого не принимает. И ей пришлось постепенно расстаться со всеми слугами.
     Тон, каким он говорил со мной, слегка изменился. В нем появилась еле уловимая снисходительная нотка, словно я был приехавшим издалека путешественником, который будет еще многому удивляться, что обещает быть забавным.
      — Вилла великолепна, — продолжал он, — почти у самой оконечности мыса.
     Он бросил быстрый взгляд на меня, понял, что я раздражен, и не стал продолжать. Автомобиль он вел очень быстро и очень хорошо, и, поскольку машин на дороге было немного, мы ехали на большой скорости. Сиденье было таким мягким, что я в конце концов задремал. Когда я открыл глаза, меня вдруг поразила одна мысль, возможно, от этого я и проснулся.
      — А... мадам де Баер знает? Вы предупредили ее?
      — Да. Я вам об этом уже говорил.
      — И как она это восприняла?
      — Как я и предполагал.
     Теперь он стал скуп на слова. Но я твердо решил не отступать.
      — Я хотел бы задать вам еще один вопрос. Как вам удалось собрать обо мне все сведения?
      — Я расспросил хозяев соседних лавочек.
      — Это не так. Я проверял.
      — Вы надоели мне, Кристен. Я допускаю, что это вас интересует. Но я не люблю, когда меня стараются перехитрить.
      — Я имею право все обдумать.
      — Вы слишком много обдумываете.
     Голос его звучал резко. Я понял, что отныне оказался у него в подчинении. Охваченный новым приступом гнева, я сжал кулаки.
      — Поосторожнее, — сказал я. — Давайте договоримся. Если я хоть раз, слышите, один только раз заподозрю, что вы хотите втянуть меня в какую-то грязную историю, я сразу же сматываю удочки... Я буду задавать вам все вопросы, которые мне захочется, и, если вы откажетесь отвечать, я сам решу, как мне следует поступить.
     Он медленно повернулся ко мне. Его серые глаза ничего не выражали. Он был непробиваем, как стена, этот человек.
      — Вы считаете, что я что-то от вас скрываю? — спросил он.
      — Да, считаю.
     И чтобы использовать свое преимущество, я высказал первое пришедшее мне в голову возражение:
      — Предположим, что о смерти Поля де Баера уже известно... и дядюшка из Кольмара умирает... Разве Жильберта не становится автоматически его наследницей?
      — Если бы дела обстояли так, интересно, чего ради я бы стал так хлопотать, — проговорил он с подчеркнутой иронией.
      — Однако я думал, что вдовы...
      — Их брак предполагал раздельное владение имуществом, — сказал Франк. — Наследует один Поль де Баер.
      — Тогда как же случилось, что де Баер разорил свою жену?
      — А потому, что она сразу же после свадьбы доверила ему солидный капитал... Теперь вы удовлетворены?
     Я был уязвлен и напрасно пытался снова уснуть. Я начинал его ненавидеть. Я ни в чем конкретном не мог его упрекнуть, но слишком самоуверенные люди внушают мне отвращение. Почти физическое омерзение. Я понимал, что у него всегда найдется готовый ответ, что подобным образом он на свой лад мучит и унижает меня. Человека с такими глазами невозможно застать врасплох. Он и впрямь стал моим хозяином.
     Мы поужинали, как и предполагалось, в Авиньоне, в маленькой, только что отстроенной гостинице, где еще пахло свежей краской, и расстались, не подав друг другу руки. Я лег, разговаривая сам с собой, как это со мной бывает, когда я вне себя. В семь утра мы снова отправились в путь.
      — Хорошо себя чувствуете? — любезно осведомился Франк.
      — Не очень.
     И это было действительно так. Во-первых, я плохо спал. А потом, мне было страшно. Никогда еще я так не трусил. Образ Жильберты неотступно преследовал меня. Меня то и дело бросало в жар, я весь покрывался потом. С моей стороны было безумием согласиться. Больной амнезией! Одно это слово приводило меня в болезненное возбуждение. Я был страшно зол на самого себя. Зол на Франка, на Жильберту. Они безжалостно воспользовались моей слабостью, моей беспросветной нуждой. Все было продумано!
     Мы выехали на побережье. Дорога выглядела праздничной. Каждый дом, каждая вилла, казалось, нежились в солнечных лучах. Море весело искрилось. Я же умирал от ужаса. Я видел себя со стороны, такого жалкого, в лоснящемся костюме. Что она обо мне подумает?.. Как я ни старался переубедить себя, я продолжал рассуждать так, словно Жильберта заранее знала, что я Кристен, а не ее муж.
     Мы проехали через Монте-Карло. Передо мной открылся мыс Мартен, высокие сосны, живописные скалы, крыши вилл отражались в голубой воде.
      — Жильберта выйдет встречать нас, — заговорил Франк. — Будьте с ней холодны, держитесь отчужденно. Вы не должны походить на бездомного пса, нашедшего приют. Останавливайтесь время от времени возле какого-нибудь шкафа или кресла или на пороге одной из комнат, словно у вас пробуждаются какие-то воспоминания... Днем я постараюсь встретиться с вами... Давайте у вас в комнате... Я дам вам нужные указания. Если по какой-нибудь причине у вас возникнут затруднения или вы почувствуете, что можете совершить оплошность, сошлитесь на головную боль и удалитесь к себе... Даю вам слово, вам нечего опасаться.
     Сквозь ветви деревьев я видел теперь богатую усадьбу. Машинально я провел рукой по своим не слишком чисто выбритым щекам, взглянул на стоптанные ботинки.
      — Вот мы и на месте, — неожиданно сказал Франк.
     Мы ехали вдоль высокой стены. Внушительный портал украшала черная мраморная доска, на которой было высечено: «Вилла Свирель». Ворота остались позади, мы оказались на длинной аллее, в конце которой возвышалась вилла, но я не успел ее даже окинуть взглядом. Глаза мои были прикованы к женщине у крыльца, склонившейся над цветником. Жильберта! Услышав шум мотора, она выпрямилась и посмотрела в нашу сторону. Я, должно быть, был мертвенно-бледен, потому что Франк бросил мне ворчливо:
      — Не будьте идиотом! Вам нечего бояться.
     Он сделал безупречный полукруг, ловко выскочил из машины, подбежал к дверце и открыл ее мне с легким поклоном. Я вышел из автомобиля, меня слегка шатало. Передо мной стояла Жильберта. На ней был очень простой и очень дорогой костюм из синего джерси. На руке лежали великолепные розы. Она жадно, с грустью смотрела на меня.
      — Мой бедный друг, — прошептала она, протягивая мне руку.
     Я сделал шаг, другой, неловко, неуверенно. Я взял ее прохладную руку и на минуту задержал в своей.
      — Мадам, — сказал я, — вероятно, я должен просить у вас прощения...
     В ту же минуту я понял, что нашел правильный тон, так как на прекрасном лице Жильберты отразилось смятение. В ее глазах, таких светлых, что любое волнение могло их замутить, на мгновение появилось выражение полной растерянности. Она заколебалась, смущенная присутствием Франка, а возможно, и словом «мадам», которое ее резко хлестнуло. Я пообещал себе, что сохраню это двусмысленное обращение, оно вполне подходило как для страдающего амнезией де Баера, так и для самозванца, которым я стал не по своей воле.
      — Входите, — сказала она. — У вас усталый вид.
     Она пошла вперед. Легкий скрип заставил меня поднять голову, и я тут же утратил уверенность, обретенную с таким трудом. Чья-то рука захлопнула приоткрытый ставень над крыльцом. Жильберта оглянулась и тоже подняла голову.
      — А, — произнесла она с безразличием, показавшимся мне нарочитым, — мы потревожили Мартена...
      — Мартена?
      — Да, Мартена... О, простите меня... Правда... ведь вы позабыли... у меня есть брат.
     Она подождала, надеясь, вероятно, что это слово вызовет у меня какие-то воспоминания. Я старался, как мог, скрыть свое замешательство. Франк ничего не сказал мне об этом. Почему? Что представлял из себя этот новый противник?
      — Он приехал месяц назад, — продолжала Жильберта. — Он болен.
      — Франк мог бы сообщить мне об этом, — сказал я жестко.
     Она внимательно посмотрела на меня, стараясь понять, насколько я искренен.
      — Простите меня, — произнесла она. — Я попросила Франка не говорить вам о Мартене. Вы не слишком с ним ладили в прежние годы. Но он не станет вам мешать. Вы будете редко его видеть.
     Чувствуя все большее беспокойство, я вошел вслед за ней в вестибюль. И все-таки самое трудное осталось позади. Жильберта узнала во мне своего мужа. Я был почти уверен, что она не разыгрывает передо мной комедию. Волнение, охватившее ее, когда она меня увидела, было неподдельным. Значит, мое сходство с де Баером было и впрямь поразительным. Следовательно, этот Мартен тоже был введен в заблуждение. И тем не менее! Мне нечем было гордиться.
      — Вот гостиная, — сказала Жильберта.
     Я чуть не отступил назад. Прямо напротив двери висела большая картина, изображавшая, как я играю на скрипке. Жильберта аккомпанировала мне на рояле. Да нет, это нелепость. Человек, игравший на скрипке, был Поль де Баер. Но, нарисованный в профиль, с полузакрытыми глазами, он вызывал у меня странное ощущение, что я вижу себя в зеркале. Я подошел поближе, словно загипнотизированный. Художник поставил свою подпись: «Р. Сальватори. 1955 год». Картина была слишком тщательно вырисована и не имела художественной ценности, но меня это мало волновало.
      — Эта картина вам ничего не напоминает? — спросила Жильберта. — Бразилию, Рио?..
     Я ничего не ответил. Я с восхищением смотрел на концертный «Плейель» в глубине гостиной.
      — Вы по-прежнему играете?
     Я утвердительно кивнул головой и стал перелистывать лежавшие во множестве на низеньком столике ноты. Моцарт, Бетховен, Гайдн, Мендельсон... Жильберта, должно быть, была неплохой музыкантшей.
      — Ваша скрипка лежит на прежнем месте, — сказала она. — Там, где вы ее оставили.
     Тут я увидел ее, в открытом футляре. И с первого взгляда определил, что передо мной дорогой инструмент. Наверняка итальянская скрипка. Я осторожно взял ее в руки, она не была настроена. Мне захотелось поднести ее к плечу, натянуть струны, несколькими ударами смычка вернуть ей жизнь. Но я испугался, что выйду из роли. Я бережно опустил ее на красный бархат и заставил себя тяжело вздохнуть, как человек, которому слишком сильные ощущения причиняют страдания.
      — Столовая там, — объяснила Жильберта, указывая на двустворчатую дверь. — Вы не хотели бы закусить?
      — Нет, благодарю.
      — Тогда я провожу вас в вашу спальню.
     Мы поднялись по мраморной лестнице. Краешком глаза я наблюдал за Жильбертой. Она была очень бледна. Ее рука судорожно сжимала перила из кованого железа. Наше молчание стало скоро невыносимым, но не мне следовало его нарушить. К тому же я слишком был поглощен собственными ощущениями. Жильберта не так уж мне была симпатична. В ней чувствовалась какая-то скованность. Она носила свою красоту, словно маску, и ее слишком светлые глаза вызывали чувство неловкости. Я помнил рассказы Франка; если де Баер не смог разбудить ее слишком совершенное тело, то тут, может быть, не совсем его вина. Не знаю почему, но я был зол на нее. Она открыла дверь и пропустила меня вперед.
      — Я оставлю вас, — сказала она. — Франк здесь ни к чему не прикасался. Надеюсь, это поможет вам хотя бы вернуться к вашим прежним привычкам. Обед в час.
     Если вначале она была явно взволнованна, то теперь тон ее стал почти враждебным. Правда, подумал я, если только, хотя это было совершенно невероятно, она знает, кто я, то в ее глазах я последний из негодяев.
      — Благодарю вас, — прошептал я.
     Гнев и стыд душили меня. Я прислонился к закрытой двери. Услышал, как затихают ее шаги. Нет, она, конечно, не знала, кто я на самом деле. Она была слишком горда, чтобы согласиться принять в своем доме такого бедолагу, как я. Я был действительно ее мужем, настоящим чудовищем, от которого она могла ждать лишь новых оскорблений. И в каком-то отношении это было хуже всего! Я подошел к окну, откуда открывался красивейший вид. Дом окружала сосновая роща, но деревья расступались, открывая проход к морю, оно сверкало и переливалось до самого горизонта. Чуть правее, в дымке тумана, возвышалась скала Монако. Издалека доносился гул мотора скутера. Воздух был сладковатым. Я чувствовал во рту привкус смолы. Я был невыразимо несчастен.
     Я повернулся спиной к окну. Итак, я был у себя. Де Баер читал эти книги... Я полистал некоторые из них, наугад... книги по искусству, журналы по архитектуре... Де Баер курил эти сигареты... Де Баер смотрел на эти фотографии, на которых была изображена новая столица Бразилии под самым футуристическим углом... Я открыл шкаф. Де Баер носил эти костюмы... Я выбрал один из них, наугад, бросил его на кровать. Обратил внимание на цветы, стоявшие в прекрасной вазе богемского стекла на столе. Знак внимания со стороны Жильберты... Первый. И тем не менее спасибо! В дверь постучали, я вздрогнул. Может быть, это был ее брат, тот самый Мартен, который не любил меня.
      — Войдите.
     Появился Франк. Он переоделся, и его полосатый жилет хорошо вышколенного слуги развеселил меня. Хотя у меня не было никакого желания смеяться.
      — Вы вели себя очень хорошо, — сказал он мне тихо. — Продолжайте называть ее «мадам», это как раз подходит для ваших отношений.
      — Вы ничего не сказали мне об этом Мартене! Почему? Он приложил палец к губам.
      — Его не следует принимать в расчет, — прошептал он. — Это жалкий тип, который всю жизнь живет за счет сестры. Де Баер в конце концов выставил его за дверь. Обычно он живет в Ментоне, в меблированных комнатах. Я не знаю, почему он вернулся. Он больной. Неврастеник, у него мания преследования. Советую быть с ним терпеливым, особенно если он будет с вами нелюбезен... Наденьте этот костюм. Я захватил нитки и иголку. Но думаю, этот вам будет в самую пору.
     Я надел костюм Поля де Баера. Он был из тонкого габардина и великолепного покроя. Надо было лишь перешить две пуговицы. Я сразу преобразился. Франк выбрал мне гладкий галстук.
      — Де Баер, — сказал он, — любил мягкие, слегка приглушенные тона. Держитесь прямо. Суньте левую руку в карман пиджака. Нет, не слишком глубоко. Только чтобы не были видны пальцы, но большой палец оставьте снаружи. Вот так.
      — А она не удивится, если я слишком быстро стану прежним?
      — Нет, если мы не будем перебарщивать. Разве не естественно, что вы постепенно становитесь здесь таким, каким были всегда? Ни один врач не может сказать, каковы границы потери памяти.
     Он открыл ящик комода.
      — Не забудьте об этих безделушках: кольцо, часы, булавка для галстука. Посмотрите-ка на меня.
     Он отступил на три шага, поднял руку, наклонил голову, загадочно улыбнулся каким-то своим мыслям и, наконец, церемонно поклонился и громко сказал:
      — Если мсье угодно последовать за мной, я буду счастлив показать мсье парк.
     
     В коридоре Франк задержался на несколько секунд, потом потащил меня к лестнице.
      — У мсье Мартена мания подслушивать у дверей, — прошептал он мне.
     Мы прошли через кухню, показавшуюся мне очень современной; она выходила во двор, с одной стороны его находился большой гараж. Сосновая роща начиналась в нескольких метрах от служб, а подлеску не было, казалось, конца.
      — Здесь у вас достаточно места для прогулок, — сказал Франк, отбросив свои манеры заговорщика.
     Он раскурил сигару, затушил, ботинком спичку и увлек меня под деревья.
      — Будьте осторожны, когда станете курить. Огонь здесь распространяется быстро. Де Баер курил мало, но у него была привычка вечно сосать мундштук. В спальне у него этих мундштуков великое множество. Но вам лучше не пользоваться ими первое время,.. Сейчас, главное, следите за своей одеждой. Де Баер был очень педантичным; один из его привычных жестов — стряхивать с себя пыль кончиками пальцев правой руки, вот так... Другая особенность: он никогда не скрещивал ноги, когда сидел. Казалось, он всегда находится в гостях.
      — О, до чего мне не нравится этот тип!
      — Со временем привыкнете? Естественно, вы обещаете мне не покидать виллу до нового распоряжения. Лучше, чтобы пока вас никто не видел.
      — А кто бы мог меня увидеть?
      — Соседи... Если бы вас увидели с дороги, это показалось бы странным. Мы распустили слух, что вы снова уехали в Бразилию... Через некоторое время мы сообщим, что вы вернулись... Если вам что-нибудь понадобится, предупредите меня. Я почти ежедневно бываю в Ментоне.
     Я удержал его, взяв за руку.
      — Вы утверждаете, что этот Мартен не будет меня беспокоить. Но мне что-то не верится.
      — Он не в счет, — запротестовал Франк. — Сейчас он, вероятно, недоволен. Он опасается, что сестра предложит ему уехать. Будьте готовы к тому, что он станет наблюдать за вами, приглядываться, может, даже шпионить. Но как только Мартен убедится, что вы против него ничего не имеете, что вы действительно человек больной, он успокоится. У него одно только желание: чтобы о нем позабыли в его углу... Черт побери, уже скоро полдень... Я покидаю вас... Ах да, еще одно: я сказал вашей жене, что вашим единственным развлечением в лечебнице, где я вас отыскал, была скрипка. Я ничего не смыслю в музыке, но вы играете куда лучше де Баера, тут нет никаких сомнений. Значит, надо было найти этому объяснение. Вы очень много занимались, вот и все. Скрипка стала для вас навязчивой идеей. Согласны?
      — Да. Думаю, да.
     Я опустился на скамью, глядя вслед уходящему Франку. Тень ветвей, падая ему на спину, образовывала как бы прутья решеток, и по вполне понятной ассоциации я подумал, что отныне Франк стал моим тюремщиком. Странная тюрьма! Чтобы выйти из нее, я должен был перестать быть самим собой, а перестав быть самим собой, я становился мучителем Жильберты. А если бы я сумел заставить ее полюбить себя? Если бы сумел открыть ей нового де Баера, что бы тогда сказал Франк? Нет, невозможно! Как ни крути, Франк держит меня в руках. Как только я получу наследство, как только я переведу эти деньги на счет Жильберты, с тем чтобы возместить ей растраченный мной капитал, Франк сумеет заставить меня уехать. Это будет нетрудно, ему достаточно будет заявить, что его обманул самозванец, воспользовавшийся своим сходством с де Баером. Жильберта укажет мне на дверь, а какой у нее при этом будет вид!
     Я встал и принялся без цели бродить по дорожкам среди сосен. Я вынужден был неукоснительно выполнять взятые на себя обязательства, то есть следовать указаниям Франка. Так ли уж это было трудно? Нет. Так к чему прибегать к каким-то уверткам? Только потому, что меня уже заранее мучило презрение Жильберты? Франк, хитрая бестия, неспроста постарался уверить меня, что она все еще любит своего мужа. Но как могла она сохранить нежность к человеку, которого пришлось чуть ли не силой возвращать домой, к человеку, который в нравственном смысле как бы покончил с собой, чтобы окончательно позабыть ее? Сама эта так называемая потеря памяти была для нее ежеминутным оскорблением. Как я не почувствовал этого раньше? Мне все было противно, и, когда прозвонил колокол, приглашая к обеду, я почти было решил все рассказать Жильберте. Я повернул к дому, усталый, преисполненный к себе отвращения, и вдруг заметил, что опустил левую руку в карман пиджака именно так, как мне советовал Франк. В то время как я разыгрывал перед самим собой комедию благородных чувств, мое малодушное, трусливое нутро без моего ведома уже сделало наиболее устраивающий меня выбор. Бедный Кристен! Жалкий шут! Я вошел в столовую в самом дурном расположении духа. Жильберта уже ждала там. При виде меня она сделала над собой усилие, чтобы не отступить назад.
      — Я заставил вас ждать, — проговорил я. — Простите меня. Парк так хорош!
     Мы уселись друг против друга по разные стороны большого стола, за которым свободно разместилось бы двенадцать человек. Франк, очень торжественный в своей белой куртке, подал нам первое блюдо. Между нами вновь воцарилось молчание, то страшное, невыносимое молчание, которое я уже испытал на лестнице.
      — Ваш брат, — спросил я через какое-то время, — не спустится к обеду?
      — Он предпочитает обедать у себя в комнате. Но я надеюсь, вечером мы увидим его.
     Жильберта! Моя жена! У нее не было даже сил улыбнуться, она едва притрагивалась к кушаньям. Мне самому тоже, не хотелось есть. Мы старательно избегали смотреть друг на друга. Я сказал, просто чтобы спасти положение:
      — Вы, вероятно, знаете, что я очень много времени уделял игре на скрипке.
      — Да, Франк упомянул об этом.
      — Вы этому рады?
     Франк молча расхаживал по столовой, ничто не ускользало от его бдительного ока.
      — Я рада узнать, что вы наконец чем-то заинтересовались.
     Это звучало не очень вдохновляюще. Кончиками пальцев я смахнул пыль с рукава, руки Жильберты едва заметно судорожно сжались. Она боялась. Я это остро почувствовал. Она боялась меня. Прежний де Баер слишком быстро возвращался к жизни у нее на глазах. Я заставил себя быть любезным и объяснил, что, хоть у меня почти не сохранилось воспоминаний о прежней жизни, я, как бы в компенсацию за это, помню все произведения, которые исполнял когда-то.
      — Вы не откажетесь проаккомпанировать мне?
      — Попробую, — ответила она.
      — Бах, держу пари?
     Жильберта, потрясенная, медленно положила вилку на тарелку.
      — Нет. Вы всегда утверждали, что Бах старый зануда.
      — Я? Я говорил так?.. Значит, я очень с тех пор переменился... Я обожаю Баха. Глубоко его почитаю.
      — Вы его почитаете?
     В голосе ее слышалось такое сомнение, что мне стало стыдно и за де Баера, и за себя. Я быстро вытер рот салфеткой и позвал Франка.
      — Принесите мою скрипку, Франк, прошу вас.
      — Мсье не. будет есть десерт?
      — Позднее!.. Принесите мою скрипку... Я жду, Франк! Тон не допускал возражений. Франк повиновался.
     Жильберта смотрела теперь на меня. С беспокойством? С удивлением? Или с интересом? Я не стал терять время на то, чтобы найти ответ на этот вопрос. Я торопился продемонстрировать ей, на что я способен. Доказать, что я человек, на которого она не имеет права смотреть свысока. Де Баер, я это чувствовал, поступил бы именно так. Франк, нахмурив брови, с осуждающим видом протянул мне скрипку. Я быстро настроил ее, потом поднялся с хорошо разыгранным равнодушием.
      — Чакона.
     Я начал играть и сразу же понял, что я в ударе. Столовая не приглушала звук и в то же время не усиливала его чрезмерно. Скрипка обладала удивительно нежным голосом. Я прикрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться и как можно точнее, без ненужных эффектов показать всю утонченность и благородство этой жизнерадостной и в то же время серьезной музыки. Я полностью владел собой, как это порой бывает, когда понимаешь, что уже лучше тебе не сыграть, я старался не раскачиваться, не строить гримас, которые у людей наивных создают иллюзию, что перед ними виртуоз. Я играл строго и аскетично, обнаружив у этого незнакомого мне инструмента какое-то торжествующее звучание, которому давал иногда прорваться, словно лучу света, вспыхивающему вдруг на хрустале бокала. Боже мой, эта скрипка вознаграждала меня за все! Она возвращала мне мою чистоту. Мне отпускались все мои прегрешения. Я никому больше не желал зла...
     Я открыл глаза в то мгновение, когда в воздухе замер последний звук. Жильберта сидела, сложив руки и наклонив голову, она казалась действительно выточенной из камня. Слева от меня, я чувствовал, застыл Франк. Бесконечно далеко, в той стороне, где была гостиная, скрипнул паркет. Мартен!.. Мартен спустился послушать меня... Жильберта вздохнула, как человек, пробудившийся от глубокого сна. Я следил за ней с напряженным вниманием дуэлянта. Сейчас я должен был узнать. Я должен был уловить в ее зрачках отсвет правды... Она в растерянности посмотрела на Франка, потом перевела уже более твердый взгляд на меня. Грустная улыбка окончательно согнала с ее лица выражение тревоги, которое я заметил.
      — Нет, — проговорила она. — Вы не так уж и изменились.
     Она поднялась, снова улыбнулась мне, улыбнулась подчеркнуто вежливо, и вышла.
      — Но... Что это с ней? — спросил я. — Почему она ушла? Франк взял у меня из рук скрипку и унес в гостиную. Я ждал похвал, выражения симпатии, порыва, чего-то такого, что сразу разрушило бы эту мучительную скованность, разбило бы этот железный ошейник неловкости и страха, который душил меня. Ничего подобного. Я был жестоко обманут. Я по природе человек общительный. Мне необходимо немного человеческого тепла. Когда я играю, я невольно стараюсь подметить вокруг себя на лицах выражение умиротворенности и восхищения. Она же от моей музыки словно окаменела. Эта женщина не способна была чувствовать, любить всем сердцем. Она была жертвой? Полноте! Настоящей жертвой был де Баер. То есть я. Есть оскорбления, которые невозможно простить.
      — Франк!
     Он долго не возвращался, этот тип.
      — Франк!.. В чем же дело? Что это значит?
     Он был явно смущен, старался говорить уклончиво.
      — Вы поторопились, — прошептал он. — Слишком поторопились. Не знаю, согласится ли она теперь вам аккомпанировать. Она очень заурядная музыкантша. Вы таким образом унизили ее!
      — Я... Я... Вы смеетесь надо мной!
     На этот раз я не сдержался. Я отшвырнул ногой стул. Он с грохотом упал. Я прошел через столовую и взбежал по лестнице. Ни одной минуты не останусь я больше здесь. Деньги... Деньги... Не такое уж они имели для меня значение, эти деньги. Я предпочитал быть бедным малым, к которому время от времени обращаются с ласковым словом, а не лакеем, которого наняли на время. Лили не была светской дамой, но у нее по крайней мере было врожденное уважение к таланту. Я стащил с верхней полки платяного шкафа чемодан. Оттуда посыпался на пол целый дождь счетов: счета из ресторанов, гостиниц. Счета из Рио-де-Жанейро, Мехико, Флоренции, Лозанны... Все причуды несчастного де Баера! Скорее, все их раздоры! Каждый счет, должно быть, свидетельствовал об очередной ссоре, об очередной вспышке гнева, которую ему пришлось сдержать, об обманутом желании счастья. Как я жалел нас обоих, запихивая кое-как белье в чемодан. Я так был поглощен своей обидой, что не услышал, как отворилась дверь.
      — Немного спокойствия, — сказал Франк.
     Это был тот Франк, которого я видел в Париже, холодный, властный, подавлявший меня своим нечеловеческим взглядом.
      — Присядьте, — приказал он.
     Я сел. Он вывалил содержимое чемодана на кровать и аккуратно поставил его на прежнее место в шкафу. Потом остановился прямо передо мной.
      — Мой милый Кристен, — сказал он, — выслушайте меня внимательно. Вы, понятно, свободны. Я не стану удерживать вас силой. Но не забывайте о взятых вами обязательствах. Вы поехали со мной по доброй воле, зная, о чем идет речь. Ведь вы не ожидали, что Жильберта бросится вам на шею? Так в чем же дело?.. Конфликт между де Баером и его женой вас не касается. Запомните это раз и навсегда.
     Он зажег сигару и вдруг заговорил более мягким тоном:
      — Разве я обманул вас? Как видите, вся эта история, показавшаяся вам невероятной, вы сами мне об этом не раз говорили, сущая правда. Поведение Жильберты служит тому доказательством, как мне кажется. Есть, однако, нечто, что я не учел, вы слишком хороший актер... Нет, это не упрек вам. Я просто хочу, чтобы вы поняли, что вам надо быть осторожнее с Жильбертой... Сейчас, я готов поклясться, у нее зародились сомнения.
      — Сомнения?
      — Ну да. Она, вероятно, задается вопросом, действительно ли вы больны амнезией, не хитрая ли это уловка с вашей стороны, чтобы причинить ей новые страдания... Вся эта история со скрипкой, признаюсь, этого я не учел... Де Баер был бы в восторге, если бы смог ее подобным образом мистифицировать!
      — Вы перебарщиваете!
      — А вы, позвольте вам сказать, совершенно не разбираетесь в женщинах.
     В этом отношении он, пожалуй, был не так уж не прав. Я замолчал. У меня не было никакого желания спорить.
      — Вы думаете только о себе, — продолжал он. — Подумайте и о ней. Поставьте себя на ее место. А также немного и на мое. Если она заподозрит, что вы разыгрываете перед ней комедию, то решит, что я ваш сообщник, и вполне способна предложить вам сделать выбор — один из нас, или я, или она, должен покинуть дом. И тогда все пропало...
      — Так что же вы мне предлагаете?
      — Я думаю, теперь главное — не торопить события. Я хотел как можно скорее сделать из вас де Баера. Но это, видимо, неправильно. Не будем спешить.
      — То есть?
      — Ну, положим, недели три, месяц... Вы постепенно преобразитесь... Она убедится, что вы действительно забыли прошлое. И это главное.
     Мне совсем не нравился его вкрадчивый тон.
      — Вы не сказали мне в Париже, что у Жильберты есть брат. Теперь вы хотите, чтобы я продлил здесь свое пребывание. Завтра у вас появятся новые требования. Никогда не знаешь, чего от вас ждать.
      — Я действую в ваших же интересах, — возразил он. — Гуляйте. Читайте. Играйте сколько угодно на скрипке. Для большей правдоподобности вы должны много играть. Это лучший способ заставить Жильберту поверить, что вы еще не совсем в нормальном состоянии. Де Баер был человек непостоянный, неусидчивый, он не был способен упорно трудиться. Но играйте этюды, вещи, которые не очень приятны для слуха, вы понимаете, что я хочу сказать?
      — Вы могли бы достать мне такие ноты?
      — Это нетрудно.
     Мне пришла в голову новая мысль. Раз уж я вынужден был находиться в таком заточении, почему бы мне не попытаться серьезно поработать. За месяц я, естественно, не верну себе прежнее дуате. Но, возможно, я снова привыкну регулярно заниматься. Бросив пить, я хоть частично восстановлю свою былую виртуозность. Я не совсем еще конченый человек. К черту Жильберту! Я вспомнил о чудесной скрипке, и от обиды не осталось и следа.
      — Дайте мне листок бумаги.
     Франк указал на секретер; там лежал блокнот, и я быстро написал несколько названий. Мне уже не терпелось столкнуться с настоящими трудностями, определить, много ли я позабыл. Может быть, я не так опустился, как думал. Я протянул листок Франку.
      — Это мне нужно немедленно.
      — К чему такая спешка, — сказал Франк. — Все-таки это не рецепт на лекарство!
     Слово это поразило меня. В сущности, это было лекарство. Лекарство, благодаря которому я должен был выздороветь. Успех! Успех! Ничто в жизни не имело для меня такого значения. Я медленно умирал, потому что так и не сумел добиться успеха; теперь успех был у меня в руках, а я об этом и не догадывался...
      — Странный вы человек, — заметил Франк. — Де Баер был чем-то на вас похож. Он мгновенно переходил из одной крайности в другую.
      — Ладно. Вы мне об этом расскажете как-нибудь в другой раз. А теперь идите!
     Я вытолкнул его из комнаты. Он обернулся и напомнил мне, что. ужин в восемь часов и что к ужину надо будет переодеться. Мой смокинг висит в шкафу.
      — Идите же!
     Я без сил опустился в кресло. Я вдруг почувствовал бесконечную усталость. Испугался самого себя. Я сам себя припер к стенке. Что станет со мной, если я обнаружу, что больше ни на что не гожусь? Ничего не поделаешь, тем хуже для меня! Мне надоело пережевывать без конца эти грустные мысли. Я взял со стола пенковый мундштук. Он был почти новым и хранил еще запах дорогого турецкого табака. В шкатулке лежали турецкие сигареты. Я закурил и понемногу успокоился. В доме стояла глубокая тишина, как в колодце. А не расхаживал ли бесшумно по комнатам в это время Мартен? Не заглянул ли он к сестре, чтобы поговорить с ней о незваном госте? Не шепнул ли он ей на ухо, что это, вероятнее всего, самозванец? Я лениво перебирал в уме эти вопросы, но они уже не тревожили меня. Я теперь строил планы на будущее... Планы еще весьма туманные, но от них у меня становилось теплее на сердце... Нужно ли мне взять другое имя?.. Снять зал?.. Найти импресарио? А что скажет Жильберта, если я стану знаменитым, если моя фотография появится в иллюстрированных журналах?.. Поймет ли она тогда, что ее обманули? Но к. тому времени сна, должно быть, получит наследство. Вероятнее всего, промолчит... И снова у меня возникло неуловимое, смутное ощущение, что здесь существует какая-то неясность, что от меня скрывают какую-то тайну. Что было у Поля де Баера в прошлом такого, чего мне не следовало знать? Уж не был ли Поль де Баер вором? А почему бы и нет? Было очень удобно навязать мне роль человека, потерявшего память! Франк избегал всяких доверительных разговоров, которые могли бы вызвать неловкость... Ну и пусть! Де Баер мог быть вором, преступником, кем угодно! Меня это не трогало! Пусть они держат при себе свои секреты, лишь бы оставили мне эту несравненную скрипку. У меня смежились веки, и я очнулся после нескольких часов глубокого сна. На вилле по-прежнему было тихо. Казалось, в доме нет ни души. Я принялся изучать спальню и ванную комнату. Де Баер, видимо, увлекался архитектурой, потому что на секретере у него лежала целая стопка специальных трудов, в частности о соборах. Я надеялся найти его фотографии, какие-то личные бумаги, но ящики были пусты! У меня возникло подозрение, что Франк внимательно все здесь просмотрел. Он не оставил ничего такого, что могло бы мне помочь лучше узнать жизнь, вкусы и взгляды его хозяина. Это было весьма любопытно! Костюмы его не слишком много добавили к тому, что я уже знал. Де Баер любил комфорт, дорогие, но не броские ткани. В общем, де Баер оставался тенью, которой я уступил на время свою плоть и кровь.
     Я принял душ, оделся с особой тщательностью, чего не случалось со мной уже многие годы. Смокинг очень шел мне, он казался совсем новым. Я долго рассматривал себя в зеркале, как это делаешь, не боясь показаться смешным, когда ты один в комнате. Я остался доволен собой и без труда представил себе, что выступаю перед переполненным залом. Затем я надел на руку золотые часы, лежавшие на тумбочке возле кровати. Было около шести вечера. Я спустился в гостиную, никого не встретив по пути. Ставни из-за жары были полуприкрыты, в аромате роз, пышно распустившихся в хрустальной вазе, было что-то почти погребальное. Рояль чарующе сверкал в полумраке. Я открыл его и с уже позабытым волнением прислушался к раздавшемуся при этом еле уловимому звуку. Потом любовно взял в руки скрипку. Не помню, назвал ли уже я имя скрипичного мастера? Лоран Гваданьини. На смычке тоже стояло очень известное имя. Я поискал среди нот что-нибудь не слишком легкое и напал на «Крейцерову сонату». Я уже многие годы не исполнял ее. Я надел сурдинку на станок. Незачем было беспокоить Мартена наверху в его спальне, где он, возможно, еще отдыхал. Я начал первую вариацию и исполнил ее без блеска. Отсутствие аккомпанемента мешало мне. Я несколько раз сфальшивил на верхних нотах. И все-таки результат был не таким уж безнадежным. К тому же голос скрипки, хоть она и не пела в полную силу, звучал удивительно чисто и гармонично, что придавало даже моей неуверенной игре неповторимую прелесть. Я снял сурдинку. Я не имел права заставлять гнусавить такой прекрасный инструмент. По памяти я легко исполнил «Рондо каприччиозо» Сен-Санса, которое хорошо знал. Я был потрясен. Низкие ноты обладали удивительной, редкой полнотой, звук приходилось сдерживать, темперировать, чтобы не было излишней бравурности. Зато в испанской музыке сразу зазвучали самые страстные модуляции. Я перескакивал от одного фрагмента к другому, от Альбениса к Равелю, от Дебюсси к Форе, едва закончив один отрывок, начинал другой, дал себе полную волю. Я словно опьянел. Никогда не испытывал я большего чувственного восторга, чем в те минуты, когда ласково и яростно овладевал этой скрипкой. Она принадлежала мне. Я бы украл ее, если бы у меня решили ее отнять. Прижав скрипку к щеке, я исполнил анданте из концерта Мендельсона. Можно было умереть от нежности и пленительной торжественности. В мире не существовало ни де Баера, ни Кристена, существовала одна лишь освобожденная от оков скрипка, певшая в полумраке для самой себя. Я остановился, обессиленный, вытер пот со лба. Но вдруг я заметил какой-то отблеск на открытой крышке рояля и резко обернулся. Она бесшумно вошла в гостиную. И стояла, прислонившись к двери, в вечернем, очень строгом платье, прижав руку к горлу, словно хотела сдержать готовый вырваться крик.
      — Простите меня, — пробормотал я. — Поверьте, если бы я знал...
     Свет, пробивавшийся сквозь ставни, отразился в ее глазах двумя маленькими, блестящими, неподвижными пятнышками.
      — Это я должна просить у вас прощения, — сказала она. — Я зашла за вами. Сейчас восемь часов. Франк уже звонил.
     Я ничего не слышал, мне было стыдно, что меня застали врасплох. Я стоял перед ней без маски, без защиты. Я осторожно положил скрипку на кресло и выпрямился. Держитесь высокомерно, советовал мне Франк. Я сделал несколько шагов. Дверь в столовую отворилась.
      — Прежде вы подавали мне руку, — проговорила Жильберта.
     Я покраснел, но не подал вида и даже бровью не повел, когда она оперлась на мою руку. Однако на пороге я на мгновение задержался. В столовой, положив руку на спинку стула, стоял человек. Худой, среднего роста, в темных очках в черепаховой оправе.
      — Мартен, — произнесла Жильберта.
     Я по-дурацки поклонился. Я забыл, что Мартен был моим шурином. Но, по правде говоря, разве я не страдал амнезией? Мое поведение, наоборот, было вполне естественным. Мартен сделал два шага вперед и протянул мне Руку.
      — Мне очень жаль, что вы в таком состоянии, — проговорил он. — Франк мне объяснил.
     Мы сели за стол.
      — Поздравляю вас, — снова заговорил Мартен. — Я в этом мало что понимаю, но, мне кажется, вы сделали большие успехи.
      — Спасибо, — отозвался я. — Знаете, почему я так много и упорно играю? Музыка — единственное, что связывает меня с прошлым. У меня всегда такое чувство, что пелена вот-вот разорвется.
     Мартен кивнул головой. Лучи склонявшегося к горизонту солнца косо падали на него, и теперь я мог лучше его рассмотреть. Он казался гораздо старше своей сестры. Он уже начал седеть, но больше всего меня поразило его лицо, покрытое множеством морщин. Лоб, щеки прорезали глубокие складки, которые как бы соединялись густой сетью тонких, словно нанесенных бритвой, морщин. Его нельзя было назвать некрасивым. В его внешности и сейчас сохранялось что-то аристократическое, но какая-то загадочная болезнь медленно разрушила его лицо. Глаз его за стеклами очков не было видно.
      — Вы занимались сами? — спросила Жильберта.
      — Да! Но мне одолжили там скрипку, которая очень уступала этой.
      — Думаете ли вы, — вступил в разговор Мартен, — что привыкнете здесь?
     Он, не подавая вида, прощупывал почву. К счастью, Франк заранее предупредил меня.
      — Не знаю еще, — ответил я. — Думаю, что этот дом понравится мне. Но больше всего меня смущает, что он мне совсем чужой... И даже немного враждебен...
     Жильберта быстро подняла на меня глаза. Я старался вести себя как можно естественнее. Впрочем, я был очень голоден и не скрывал этого. Мартен же, наоборот, почти не притронулся к еде. Он ел лишь одни овощи и пил минеральную воду. Его длинные и сухие руки то и дело судорожно вздрагивали. Он страдал, в этом не было никаких сомнений, каким-то нервным заболеванием. Франк был к нему очень внимателен и старался не заставлять его ждать. Если хорошенько подумать, Мартен был мне глубоко антипатичен, вероятно, из-за того, что выглядел настороженным, болезненным, уже как бы отрешившимся от жизни. Жильберта говорила о том, какая стоит жара, о грозе, обрушившейся на Марсель... Между братом и сестрой было что-то общее, но я никак не мог уловить, что именно... Возможно, какая-то неподвижность, напряженность... У обоих был немного отсутствующий вид. Они смотрели на меня, когда я ел, так, словно мой аппетит их шокировал. Вскоре Мартен поднялся из-за стола.
      — Я был рад снова встретиться с вами, — сказал он мне. — Прошу простить меня, что я так скоро покидаю вас, но меня тревожит мое здоровье, я должен быть очень осторожен... Нет, нет, сидите. Не беспокойтесь.
     Мартен вышел, волоча ногу.
      — Что у него? — спросил я.
      — Он всегда был таким, — ответила Жильберта. — Он всегда считал, что болен. Он все время лечится от воображаемых болезней.
      — Я понимаю теперь, почему у вас такой грустный вид.
      — Нет... Вы не можете этого понять. Лучше поговорим о вас. Я очень плохо встретила вас. Мне казалось, что я правильно сделаю, если оставлю вас одного. Человек в вашем положении предпочитает адаптироваться без свидетелей.
     Слова эти были произнесены самым спокойным тоном. Невозможно было уловить какое-то скрытое волнение, намек, невысказанное желание...
      — Вы, вероятно, будете пить кофе в гостиной?
      — А разве я пил кофе?
      — Да. Одну чашку очень сладкого кофе.
     Франк вновь бесшумно появился в столовой. Я перехватил его взгляд. Он наблюдал не за мной, а за Жильбертой...
     
     На следующий день, спустившись к завтраку, я встретил в столовой Мартена. На этот раз он был без очков, и я увидел его глаза, покрасневшие от бессонницы. Конечно, передо мной был человек больной, мучимый тревогой, который вовсе не намеревался прятать глаза. Он притянул мне вялую руку.
      — Жильберта просила сказать, что не спустится к завтраку... Ничего серьезного. Небольшая мигрень. Это у нас с ней семейная болезнь.
      — Весьма сожалею, — ответил я. — Мне, право, неловко, но я очень голоден.
     Я ответил любезно, сердечно. Мартен сделался еще угрюмее и больше за все время не сказал мне ни слова. Он старательно грыз свои сухарики. Ничто не раздражает меня больше, чем хруст сухарей, скрежет зубов и вид человека, который ест, стараясь показать, что мысли его в это время где-то далеко. Мартен вел себя так, словно я не сидел напротив него. Франк принес мне большой кофейник и целую тарелку тартинок с маслом. Я проглотил лишь чашку кофе. Я снова взбесился. Все мне было противно. Я сам себя не узнавал. А ведь мне в жизни не раз приходилось сталкиваться с грубостью! Внезапно мне пришла в голову мысль, что история, придуманная Франком, вероятно, не ввела в заблуждение Мартена. Видимо, он обо всем догадался, но пытался, хотя это ему и не доставляло удовольствия, подыгрывать нам, что, в сущности, его вполне устраивало. Если бы сестра его получила наследство, ему, несомненно, перепали бы какие-то крохи. Я сознавал всю нелепость своего положения. Обратиться с вопросами я мог только к Франку, а проверить его ответы было невозможно. А поскольку, с другой стороны, я знал за собой способность до бесконечности толковать каждое слово, каждый жест, каждый взгляд, я обречен был переходить от одного предположения к другому, не в силах что-либо выяснить. Что знал Мартен? Что знала Жильберта? Чего хотел Франк? Были ли они все трое сообщниками? Или сообщниками были Франк и Жильберта? Или же Франк и Мартен? Или вообще здесь не было сообщников?.. У меня голова шла кругом.
     Мартен запахнул свой халат цвета спелой сливы, отвесил мне легкий поклон и, хромая, последовал за Франком, который открывал перед ним двери, в свою комнату. Я в рассеянности вертел в руках нож. Действительно ли мне хотелось браться за скрипку? Теперь, когда я сам отрезал себе путь к отступлению, у меня не хватало мужества.
     Когда Франк спустился, я подозвал его. .
      — Он всегда такой?
      — Очень часто. Должно быть, опять повздорил с сестрой. Они вечно ссорятся.
      — А не мог ли он что-нибудь заподозрить? Франк, казалось, искренне удивился.
      — Заподозрить?
      — Вы же не его наперсник. Вы не можете знать, что он думает.
     Франк помолчал немного, прежде чем ответить.
      — Нет, — сказал он. — Нет. Не забывайте, что это я вас сюда привез. Следовательно, он убежден, что я принял все меры предосторожности, что я навел о вас все нужные справки. На меня можно положиться. Этого достаточно... Следите за своими ногами.
      — Что такое?
      — Не сидите скрестив ноги... Помните, я уже говорил вам об этом.
      — Ах, вот что! Вы мне надоели со своими указаниями. Раздраженный, я перешел в гостиную и снял пиджак. Я решил сперва разработать пальцы, сыграв, все убыстряя темп, несколько гамм. Потом принялся за этюд для обертона. Моя игра оставляла желать лучшего. Я долго занимался, позволяя себе лишь изредка делать небольшие перерывы, чтобы выкурить сигарету. И все-таки, если говорить честно, я справился. Я, конечно, не был уже прежним скрипачом, но я не растерял свою технику. Если упорно трудиться, кто знает?.. Незадолго до обеда я перестал играть и вышел прогуляться в парк. Он был окружен очень высокой стеной. Невозможно было рассмотреть соседние виллы. Как скучала, вероятно, Жильберта изо дня в день в этой роскошной тюрьме! Я не мог представить себе, чтоб она шила или вышивала. Читала ли она? Но не читают же с утра до вечера. Я спрошу у нее об этом. А пока что я пытался ответить на другой, более трудный вопрос: какое, собственно, чувство внушала она мне? Она возбуждала у меня любопытство. Согласен. Я находил ее привлекательной, пусть так. Но смог бы я, к примеру, ее полюбить? По правде говоря, нет. Она была слишком загадочной, слишком «светской дамой». Я же предпочитал женщин простых, чувственных и легкомысленных. Но зато я понимал, что вполне способен разыграть перед ней комедию любви, чтобы заставить ее открыть мне все, что она от меня скрывает. Это будет даже интересно. Франк будет злиться. Тем хуже для него. Слишком уж я ему нужен; он не посмеет довести меня до крайности. Размышляя таким образом, я шел по аллее, которая вела к вилле. Одна только Жильберта могла рассказать мне, кем был де Баер. От нее я узнаю, хотел ли Франк обмануть меня или нет. Я не позволю, чтобы меня без моего ведома заставляли играть недостойную роль. Я услышал звон колокола и ускорил шаги. Жильберта как раз направлялась в столовую, когда я вошел в вестибюль. Она остановилась.
      — Хорошо отдохнули? — спросила она.
      — Да, благодарю. Но мне сказали, что вы не совсем здоровы?
      — Не беспокойтесь. Впрочем, я полагаю, вас это не очень обеспокоило.
      — А если бы я сказал, что обеспокоило?
      — Я бы вам не поверила.
     Она вошла в столовую. Возле ее прибора лежало письмо. Она взяла его, протянула мне, потом передумала.
      — Это из клиники, — сказала она. — Вашему дяде, вероятно, стало хуже.
     Она распечатала конверт и быстро прочитала:
      — Мадам.
     Состояние здоровья мсье де Баера ухудшилось. Он не может принимать пищу, и силы его быстро угасают. Однако он все еще находится в полном сознании и был бы счастлив увидеть мсье Поля де Баера. Я снова повторила ему, что мсье Поль де Баер находится в отъезде, что очень огорчило нашего больного. Если у вас есть возможность предупредить мсье Поля де Баера, я полагаю, мадам, не следует терять время, хотя наш больной и отличается редкой выносливостью...
     
     Я опустился на стул, буквально сраженный обрушившимся на меня ударом. Жильберта протянула мне письмо. Я сделал вид, что читаю его. Слова танцевали у меня перед глазами. Где же был Франк? Почему он не предостерег меня?
      — Я уже получила несколько писем от матери-настоятельницы, — сказала Жильберта. — Сделала, что смогла... На вашем месте я бы не торопилась с ответом. Вы сейчас не в состоянии совершить подобное путешествие.
     Франк принес закуску, что избавило меня от всяких комментариев. Я подвинул письмо к Жильберте и ограничился замечанием:
      — Ему лучше не знать, что я стал другим.
     Минуты, последовавшие за этим разговором, оставили во мне самые отвратительные воспоминания. Если дядюшка умрет в ближайшее время, я буду вынужден поехать в Кольмар... Все пойдет прахом!.. В конце концов я самым постыдным образом спросил у Жильберты:
      — Какие у нас с ним были отношения?
      — Ни плохие, ни хорошие, — ответила она.
      — А как бы я поступил, не заболей я потерей памяти?.. Главное, не щадите меня, я хочу знать правду.
     Она подняла на меня свои светлые глаза, подождала, пока Франк отойдет к сервировочному столику, и прошептала слегка дрожащим голосом:
      — Вы бы не двинулись с места. Чужие страдания вас не трогали.
      — Я был жестокосердным?
      — Нет, вы были бессердечным.
     Франк вернулся к столу с блюдом овощей, зеленой фасоли. Вся эта сцена запечатлелась в моей памяти, потому что она вдруг, в одно мгновение, приобрела какую-то странную остроту. Жильберта была очень взволнованна, я это ясно видел, но не понимал, что означает ее взгляд. Этот взгляд должен был подсказать мне что-то, но что именно, мне не удавалось понять. В нем таился какой-то двойной смысл... Я готов был уже протянуть свою руку к ее руке. Но тут Франк поднес ко мне блюдо, и я быстро положил фасоль себе на тарелку. Он удалился, бесшумно ступая, что уже начинало выводить меня из себя.
      — Жильберта... Вы имели в виду только моего дядю, когда говорили о чужих страданиях... Или же думали... и о себе?
      — Оставим этот разговор, — устало ответила Жильберта. — Я знаю, о чем говорю.
      — Значит, я был бессердечным. Естественно, я был также и корыстолюбивым?
      — Возможно...
      — Я был... Договаривайте же, я был настоящее чудовище?..
      — Я очень долго отказывалась в это поверить... А потом... вдруг... я поняла...
     Ее глаза заблестели еще больше... Это была ее манера плакать без слез. Она словно всматривалась во что-то невидимое за моей спиной... В картины прошлого...
      — Жильберта!
     Мой голос словно пробудил ее ото сна. Она посмотрела на меня так, будто я откуда-то внезапно возник, и на губах у нее промелькнула уже хорошо знакомая мне грустная улыбка.
      — Я это говорила для самой себя, — произнесла она и, тут же спохватившись, поправилась: — Вы, вы совсем другой... Вы изменились... Поверьте мне... Не вникайте во все это!
     Франк кашлянул и быстро убрал тарелки. Жильберта встала. Я тотчас же последовал ее примеру. Понятно, я не собирался дать ей уйти после этих загадочных слов.
      — Я не стану есть десерт, — сказала она.
      — Хорошо, мадам.
      — Я тоже.
     Франк нахмурился. По всей вероятности, он хотел призвать меня к порядку, но я не намерен был повиноваться ему. Властным тоном, с тем. высокомерием, которое он советовал выставлять напоказ, я приказал:
      — Кофе в гостиную, и не мешкая.
      — Слушаюсь, мсье.
     Я решительно взял Жильберту за локоть и подвел ее к роялю.
      — Я хотел бы, — произнес я, — сказать вам, что весьма сожалею. Я не враг вам, Жильберта. Вы потом мне расскажете, что вам пришлось вынести из-за меня... Обещаете? Теперь же доставьте мне удовольствие... Согласитесь сыграть со мной что-нибудь по своему выбору... В знак примирения.
     Она живо высвободила свою руку.
      — В знак перемирия, если предпочитаете, — добавил я. Мы стояли друг против друга возле рояля. Она все еще не соглашалась, и, несмотря на ее румяна, было видно, что она бледна. А я в эту минуту думал: «Никуда ты не денешься, моя милая. Тебе уже хочется уступить. Ты такая же, как и все, ты уже готова выложить мне всю свою жизнь». Франк с подносом в руках прошел через столовую. Она наконец решилась, села на табурет и взяла насколько аккордов, небрежно, словно желая доказать Франку, что играет по собственной воле и ради собственного удовольствия. Потом указала мне на концерт Мендельсона.
      — Вы так любили его! — прошептала она.
      — Тут дело не в моих вкусах, а в ваших, — возразил я.
      — Тогда уж скорее концерт Брамса.
     Я ждал, что буду разочарован. Так и случилось. У Жильберты была неплохая техника. Она не делала серьезных ошибок. Но игра ее была лишена виртуозности, гибкости, чувства внутреннего ритма, не имеющего ничего общего с метричностью. Она сдерживала меня. Подстраиваясь к ней, я испортил эту вещь, всю сотканную из порывов, восторгов, чуть ли не импровизаций. Музыка не жила в ее душе, не горела в ней жарким пламенем. Она любила ее, но любила головой, а не всем своим существом, и я почувствовал себя жестоко обманутым. Я властно исполнил короткое соло и остановился.
      — Наверное, хватит? — спросила она.
      — Нет. Просто я немного устал.
      — Не лгите... Я стала неважно играть. Мне бы следовало больше заниматься.
     Я принес ей чашку кофе.
      — Это нетрудно, — заверил я ее, стараясь говорить веселым голосом. — Мы будем заниматься вместе.
      — Теперь я уже не посмею.
      — Что за мысли!
      — О, я не строю себе никаких иллюзий! Сыграйте что-нибудь один... для меня одной.
     Она улыбнулась и снова стала загадочной.
      — Это будет впервые, — добавила она.
     Я исполнил для нее «Девушку с волосами цвета льна» Дебюсси, без какой-либо слащавости, отстраненно, весь отдаваясь мечтам и колдовским чарам... Удивительная скрипка брала за душу, как только я прикасался к ее струнам. Звуки лились с неба или рождались в воздухе, где-то рядом с нами, так возникают облака в голубом небе. Я не терял Жильберту из виду. И ее светлые глаза затуманило легкое облачко, словно еле заметная дымка печали медленно опустилась на ее лицо, и оно оцепенело от непонятного страха. Она осторожно поставила чашку на рояль и крепко сжала руки. Я кончил играть. Я был счастлив, что сумел вызвать такое волнение.
      — Уходите! — прошептала она. — Умоляю вас, уходите! Ошеломленный, я смотрел на нее, ничего не понимая.
     Нет, вернее, я понял, но это было так внезапно, так неожиданно... Франк сказал правду. Жильберта по-прежнему любила меня.
      — Жильберта!
      — Замолчите... Это очень опасно, то, что вы делаете.
      — Вы все еще боитесь меня?
     В дверь постучали. Жильберта резко повернулась на табурете и в одно мгновение оказалась далеко от меня. — Войдите. Появился Франк.
      — Мсье Мартен был бы рад поговорить с мадам.
      — Хорошо. Я иду.
     Франк пропустил Жильберту и, когда шум ее шагов затих в глубине коридора, закрыл дверь и обратил на меня свои мрачные глаза с набухшими мешками.
      — Глупец, — бросил он мне. — Стойте спокойно... Вы что, круглый идиот? Вы думаете, я не заметил за обедом ваши уловки?.. Вы хотите вызвать к себе интерес?
     Он опустил руки в карманы, словно боялся собственного необузданного гнева.
      — Подождите хотя бы, пока вы станете де Баером, — продолжал он. — Но вам еще далеко до этого. Так далеко, что она в конце концов что-нибудь заподозрит. Уж, клянусь вам, де Баер никогда в жизни не впал бы в сентиментальность. Он бы здорово посмеялся, если бы увидел, как вы ухаживаете за его женой. Но это так, к слову... черт побери! Кристен, вы словно поклялись все провалить!
      — Еще одно слово, и я пошлю вас к черту, — сказал я. Он широко открыл дверь.
      — Тогда уезжайте, — буркнул он. — Или сейчас, или никогда. Только уедете вы отсюда в чем мать родила, так как я сжег все ваши вещи, а ваши принципы не позволят вам, я полагаю, брать то, что не принадлежит вам... Так как?.. Уезжайте же... Или вы остаетесь?
     Я осторожно положил скрипку в футляр, чтобы выиграть время. Голос Франка лишал меня всяких сил... Не потому, что я испытывал сильный страх. Просто я знал, что с ним бесполезно притворяться. А он слишком хорошо понимал, насколько я слаб. В его присутствии я переставал ощущать себя человеком. Я сдался.
      — Не говорите так громко, — сказал я.
      — Поднимемся к вам.
     Он последовал за мной, вышколенный, полный почтительности слуга. Но как только мы оказались вдали от посторонних взглядов, он снова стал фамильярным, взял стул и уселся на него верхом.
      — Письмо из клиники меняет все, — проговорил он. — Мы немедленно примемся за работу... Полно, Кристен, не дуйтесь. Если Жильберта вам нравится, оставайтесь себе здесь, когда мы закончим дело с наследством. В конце концов, она ваша жена.
     В Париже он советовал мне быть резким с Жильбертой. Теперь он предлагает мне нечто совершенно чудовищное, невероятное...
      — Вы слишком противоречите самому себе, — заметил я.
      — Когда я ставлю перед собой какую-то цель, я своего добиваюсь. Сейчас вы должны перевоплотиться в Поля де Баера и думать только об этом.
      — Но еще вчера вы говорили, что не следует слишком торопить события.
      — Возможно. Знаете ли, и мне случается ошибаться. Я убедился, что у Жильберты не возникло никаких подозрений. Она жалеет вас. Она сочувствует вам. Этим нужно воспользоваться. Вот, держите.
     Он достал из бумажника какой-то листок и развернул его.
      — Это образец почерка Поля де Баера. Постарайтесь подражать ему.
     Почерк был очень простым, без всяких завитушек, буквы были странным образом отделены одна от другой, что свидетельствовало об изменчивости и нерешительности характера покойного. Я уселся перед секретером. Наклонившись надо мной, Франк ждал. Никогда еще я не чувствовал себя таким безвольным, таким ничтожным. И все-таки я попытался точно воспроизвести каждое слово.
      — Побыстрее, — сказал Франк. — Нет необходимости вырисовывать каждую букву. Наоборот, посмотрите, как они все у него упрощены. Де Баер, которому нечего было делать, вечно торопился.
     Я снова взялся за работу. Прямые линии в буквах «м» и «н» как-то странно связывались между собой, но мне никак не удавалось изобразить это.
      — Это придет, — сказал Франк. — Вам надо только каждый день упражняться. Не забывайте сжигать свои черновики. Когда вы станете искуснее, напишете ответ в клинику.
      — Мне, вероятно, придется съездить в Кольмар? А не то что они подумают обо мне?
      — Съездите, не бойтесь. Но позднее. И пусть вас не беспокоит, что подумает Жильберта. Итак, еще раз все вкратце: почерк, а потом те мелкие характерные черточки, о которых я вам уже говорил. Поработайте над этим. Надо, чтобы эти привычки стали для вас совершенно естественными. Исходите из того, что у де Баера аккуратность превратилась в настоящую манию... К примеру, всякий раз, когда он касался ручки двери, он тут же вытирал руки.
      — Черт побери! — вырвалось у меня. — У него, вероятно, совесть была нечиста. Это же настоящий невроз.
      — Если хотите. Еще одно: вы заметили, что большинство имеющихся здесь книг — это книги по архитектуре. Де Баера очень интересовало строительство новой столицы Бразилии. Он много раз бывал в этой стране. Он целый год был страстно увлечен созданием макетов. Ему доставляло удовольствие сооружать небольшие макеты многоэтажных домов, дворцов ЮНЕСКО, НАТО. Вы понимаете, какие здания его привлекали?
      — Хорошо, — сказал я. — Я прочту эти книги, но в чем именно это потом должно проявиться?.. Для этого нет жесток...
      — А вот и есть. Де Баер, как только ему попадал под руку клочок бумаги, неважно что — старый конверт, обрывок газеты, машинально тут же начинал рисовать дома... Вот так.
     И на листке блокнота Франк набросал несколько линий, небольшой чертеж, который мог бы сойти за фасад. Он наметил окна, а на крыше в уголке поместил маленький негнущийся четырехугольный флажок, такой, какой обычно рисуют дети.
      — Я обращаю ваше внимание на этот флажок, — сказал он. — О нем он никогда не забывал. Стоило ему нарисовать дом, как он тут же прилаживал к нему флаг. Попробуйте.
     Это было нетрудно. Мне удалось с первого же раза изобразить очертания нескольких современных зданий и украсить их разными флагами.
      — Прекрасно, — одобрил Франк. — Но должен сказать, что де Баер рисовал, думая о чем-то другом. Работала одна лишь рука. Он в это время был способен поддерживать разговор. Да, еще одна деталь. Он пользовался лишь красным карандашом. Не спрашивайте меня почему. Очередная блажь. Постарайтесь всегда иметь при себе этот автоматический карандаш, подарок его матери...
     Он показал мне лежащий на столе золотой автоматический карандаш.
      — А теперь я оставляю вас в покое.
     Он вышел, внимательно поглядев на меня на прощанье — наверное, чтобы убедиться в моей доброй воле. Но у меня не было никакого желания до самого ужина писать, подписываться, десятки и десятки раз повторять: Поль де Баер, Поль де Баер, Поль де Баер... К тому же этот де Баер, по мере того как Франк открывал мне новые черты его характера, становился мне все более отвратителен. Жильберта окончательно отвернется от меня, если я вздумаю воскресить из мертвых ее мужа. А я все-таки почувствовал в ней, в этом я был совершенно уверен, пробуждение нежности и даже любви к калеке, каким я был в ее глазах. Как мне следовало поступать, если я хотел одновременно понравиться и Жильберте, и Франку?.. Я долго размышлял над этим вопросом и решил поставить маленький опыт во время ужина. С шести до восьми, как и накануне, я играл на скрипке. Но на этот раз за мной зашел Франк. Мартен, еще более угрюмый и чопорный, чем обычно, уже находился в столовой. За столом я, словно по рассеянности, потер о скатерть пальцы левой руки и тотчас увидел, что Мартен обратил внимание на этот мой жест. И Жильберта тоже. Я повторил его, на этот раз более нервозно, словно меня раздражало, что я обнаружил на кончиках пальцев что-то липкое. Потом я внимательно посмотрел на руку.
      — Простите меня, — сказал я. — Это, должно быть, пыль от канифоли...
     Я вытер руку салфеткой...
     Мартен и Жильберта очень медленно подносили ложку ко рту. Мартен, казалось, был преисполнен отвращения. Жильберта так побледнела, что на нее жалко было смотреть. Я встал, сохраняя полное спокойствие.
      — Я сейчас вернусь, — обратился я к ним, — я чувствую, что если тотчас же не вымою щеткой руки, то не смогу спокойно поужинать.
     Я бегом поднялся в свою спальню, провел там ровно три минуты и вновь спустился в столовую.
     У меня создалось впечатление, что брат и сестра поссорились в мое отсутствие. Жильберта сидела опустив глаза. Мартен бросил на меня взгляд, полный злобы. Перед ним вдруг появился враг. Да, именно так. Прежний де Баер был рядом, словно угроза. Они не осмеливались больше есть. Жильберта первой удалилась к себе, пожаловавшись на жару. Мартен вскоре последовал за ней. Он снова был в темных очках и напомнил мне маленького кальмара, прячущегося от врага за чернильным облаком. Я остался с Франком, который тоже, казалось, был недоволен.
      — Ладно! — проворчал я. — Не станете же вы теперь меня упрекать за то, что я слишком хорошо сыграл свою роль.
      — Я ни в чем вас не упрекаю, — отозвался он.
      — Если бы у де Баера пальцы оказались в канифоли, он бы не раздумывая вышел из-за стола?
      — Конечно.
      — Так в чем же дело?.. Они ведь поссорились?.. Почему?..
      — Им страшно... Вам не понять, но кажется, что видишь вдруг перед собой прежнего злобного де Баера.
      — Франк, вы мне достаточно много сказали. Так договаривайте до конца. Чего именно они боятся? Что им такого сделал этот де Баер?.. Я же вижу, что у Жильберты запуганный вид. Она бы не выглядела так, будь этот де Баер тем жалким типом, которого вы мне описали... Говорите же!
     Франку, несмотря на все его хладнокровие, было явно не по себе. Он пожал плечами.
      — Не забивайте себе этим голову, — сказал он. — Никого никто не запугал, поверьте мне. Они просто беспокоятся, не станете ли вы снова таким, каким были раньше. Вы были невыносимы, совершенно невыносимы.
     Это не было ответом, но я не стал настаивать. Я постараюсь задержать Жильберту в гостиной или еще где-нибудь и вернусь к нашему разговору. Но ни на следующий день, ни в последующие дни я так и не смог приблизиться к Жильберте. Казалось, Франк охранял ее. Он всегда был возле нее, если не считать того, что за обедом и ужином ему приходилось бывать на кухне, но тогда здесь оставался Мартен. Поскольку теперь Мартен всегда обедал с нами. Во всяком случае, присутствовал во время обеда; чаще всего он ел немного бульона и грыз сухарики. Что же касается Жильберты, она появлялась совсем ненадолго и исчезала во время десерта. Я не встречал ее ни в парке, ни в вестибюле, ни на лестнице. Франк, если я спрашивал его, неизменно отвечал одно и то же:
      — Занимайтесь!.. И оставьте Жильберту в покое.
     Тогда, открыв дверь гостиной, я начинал играть концерт Брамса. Она должна была услышать меня. Должна была понять, что я обращаюсь к ней, что я постоянно думаю о ней... И действительно, это было так. Поскольку мысли мои все время были заняты ею, я придумывал самые невероятные способы встретиться с ней, я полюбил ее. Копируя почерк де Баера, я изобретал самые ребяческие хитрости, рассказывал себе разные истории... Я неожиданно появляюсь в ее спальне, заключаю ее в свои объятия. Одним словом, я был смешон. Промучившись так какое-то время, я старался взять реванш, и довольно подло. Это было так легко! Я хорошо помню этот ужин, когда специально уронил свой мундштук. Франк стоял ко мне спиной. Я наклонился с самым естественным видом, осторожно поднял мундштук и с гримасой отвращения положил его на стол. Затем я долго вытирал пальцы. Результат не заставил себя ждать. Жильберта без всяких объяснений тут же покинула столовую. Теперь я был уверен, что в любую минуту могу причинить ей боль. Мне следовало лишь сделать один из тех жестов, которым научил меня Франк. Мог ли я сомневаться, что она любит меня? Мне не составляло труда заставить ее страдать. Эта жестокая игра заполнила всю мою жизнь. Я уже больше не помышлял об отъезде, не собирался бросить все. Я не спрашивал себя больше, не обманывает ли меня Франк и не был ли де Баер мошенником, опасается ли меня Мартен. Одна Жильберта была у меня на уме и немного в сердце. Мне доставляло жестокую радость сознание, что я занимаю все ее мысли, что могу пугать ее, что она моя пленница, в той же степени, в какой я сам был пленником Франка. Но чтобы она простила меня, я время от времени исполнял для нее чудесные концерты, так как постепенно вновь превращался в того скрипача, каким был когда-то.
     Однажды вечером я без помарок написал в клинику письмо, текст которого продиктовал мне Франк, и подписался не раздумывая: Поль де Баер. Я и впрямь стал Полем де Баером. Я читал его книги, я перенял его привычки, носил его костюмы, любил его жену. Я чувствовал, что стал, как и он, взбалмошным, слабовольным и подловатым. Как и он, я начал ценить роскошь и хороший стол. Только моя скрипка не давала мне окончательно погрузиться во мрак. Но как долго это могло продолжаться?
     

>> след. >>


Библиотека OCR Longsoft 2005-2015